Янтарь и Пламень

Встречаются райкумари и ките-охия уже ближе к вечеру, в своих покоях, как и договаривались: Адиш приходится немного подождать лисицу, и время ожидания она тратит на кипячение воды. Подзывать странного служку, какой глядел на неё недобро и подозрительно, Адиш не то чтобы убоялась или смалодушничала — скорее, решила не давать лишнего повода для конфликтов. Кто знает, как заведено у додани? Убивать знакомых своей союзницы как-то не хотелось, равно как и обретать новых врагов: вряд ли посетители «Цветущей зари» оценят смертоубийство, даже если тут не каждого кличут анта-ро. Иными словами, Адиш решила побыть благоразумной, принять правила чужих игр, относиться уважительно и не встревать в неприятности, закрывшись в покоях и не мозоля никому глаза. Ни оскорблений, ни недовольств не надо — она и без них отчётливо осознавала, насколько дико тут смотрится. Наконец, ките-охия проскальзывает тенью в их общие покои и выдыхает; потягивается коротко и щурится, углядев чайник. — И отчего же я не удивлена? — расцветает ките-охия и тут же суетливо вытаскивает из сумки маленькую стеклянную баночку с чаем. — Сейчас заварю, нужно только немного времени и хорошее настроение. Судя по улыбке, хорошее настроение ките-охия принесла с собой. До того тёмная и опасная, комнатушка стала гораздо теплее — быть может, от чайника, а быть может, от самого присутствия лисы. Одиноко скитавшаяся месяцами, Адиш успела пусть и не полностью довериться лисе, пусть и не назвать её сестрой, пусть и не полагаться на неё со всём, но привыкнуть к тому, что она всегда рядом. К присутствию привыкаешь настолько быстро, что даже одёрнуть вовремя себя не успеваешь, как сидишь на подушках и распиваешь в компании чаи. — Полагаю, я начну, — вдохнув травянистый аромат, жмурится лисица. — Кое-что удалось мне узнать, но узнанное не радует ничуть, — тон становится неожиданно серьёзным и, кажется, малость напуганным. — Есть предположения, что придётся столкнуться с особо сильным обращённым, казнившим несколько додани. Янтарные глаза ките-охия сверкают огнём, и Адиш понимает отчётливо: теперь она свернуть не может тоже. И дело даже не в обещаниях. Лицо у Адиш делается таким, что становится страшно. — Насколько отличаются представления додани об обращённых от людских? Есть ли основания полагать, что твой информатор мог ошибиться? Последняя надежда на лучшее умирает с ответом лисы: — Не отличаются. Оснований нет. Адиш хватается за голову и упирается взглядом в пол. Молчит, задумавшись основательно и потеряв всякий интерес к чаю, как бы потрясающе тот не пах, обволакивая цветущей весной. Казалось, от Юйншун-гусуку она уже могла ожидать чего угодно, но замаячивший обращённый, отвратительное и противное природе существо, не должное существовать вовсе, выбил из колеи весьма мастерски. Когда-то Адиш полагала, что обращённые — это не более чем легенды, выдумки; никто не встречал и сотнями лет, если не тысячелетие, а все письменные «доказательства» их существования достаточно сомнительны, чтобы так просто поверить. Впрочем, и ките-охия тоже казались ей вымыслом, но нет — вот, сидит одна сейчас перед ней и чай пьёт, а в Алом Бору и вовсе есть могила одной из лисиц. Возможно, верь Адиш побольше в людей, она бы сочла, что, должно быть, вокруг плетётся какой-то заговор, вот только участников его становилось слишком много. Она не отрицает ни в коем разе интриги, игры престолов и прочие порождения дворов и власти, но понимает: чем больше участников задействовано, тем больше вероятность того, что затея обречена на провал. Обыкновенно сговариваются между собой малые группы — и не настолько критически разделённые расстояниями. Где Алый Бор, где Юйншун, где Лонгао, а где Огненные Острова? Может, существуй способы общения более быстрые и надёжные… Может… Мысли бегают из стороны в сторону, потеряв порядок; Адиш хватает их безжалостно, сдавливает в руке и убирает на место, сортирует придирчиво. Отец бы ужаснулся и разочаровался, узнав, как легко оказалось обвести вокруг пальца его дочь, его наследницу, будущую опору всей страны, и Адиш разочарована сама в себе. Сегодня вечером она напишет отцу и попросит помощи. Нельзя идти дальше, пока не получится обзавестись по-настоящему преданными людьми, чьи мотивы будут ясны. Сомнения в лисьей лояльности, пожалуй, достигли апогея, однако райкумари ничем не выдаёт терзаний. Адиш, Адиш, Адиш. Нет никому веры. Не забывай, иначе однажды так глубоко загонят нож в спину, что никогда уже не встанешь. — Дело принимает слишком серьёзный поворот, — произносит Адиш, и в голосе её звучит сталь. — Я не могу просить ките-охия рисковать собой ради меня и следовать дальше: вряд ли обращённый пропустит такое и не заподозрит ничего дурного. А сама — внимательно следит за реакцией. Ките-охия пугается очень даже живо. Приоткрывает рот, распахивает глаза, бледнеет, подрагивает мелко — так, что не заметишь, если не всмотришься. Чего она на самом деле боится: потерять место рядом с целью, какую заманивала в логово врага или же для какой выжидала удачное время вероломного нападения, или не желает отпускать в одиночестве в руки обращённого, потому что обещала не подвести? Адиш понимает, что не знает. Она не представляет, что творится в лисьей голове. Как бы проверить её лояльность? Как убедиться, что прямо под носом у райкумари нет заговора? Как понять, что можно доверять лисе? — Я обещала… — Я заберу обещание, — качает головой Адиш, посматривая внимательно на лису и следя за её лицом, — и отпущу на все четыре стороны. Если там действительно обращённый, то проблем у лисы будет явно больше, чем у человека. Насколько я понимаю, лиса… приметнее. Губы ките-охия дрожат. — Нет! — восклицает она, и огонь под чайником взвивается ввысь. — Пусть выдумывают о лисицах что хотят, но клятв мы не нарушаем! — поджав губы, ките-охия скрещивает руки на груди, а сердце её, Адиш видит то отчётливо, бьётся сильно-сильно, быстро-быстро, стучит в самом горле. — Обещая, я держу, — уже тише добавляет она, как осипнув. — Я не стану лгать: мне тоже страшно. И я тоже никогда не сталкивалась с обращёнными, да и предпочла бы с ними не иметь дел: не столь уж много во мне силы, чтобы, махнув рукой, обратить такого в пепел, но… — лиса вздыхает тяжело. — Я помню, что лисьим словам нет веры, но я хочу… шанс. — Шанс? — Я плохо знаю Адиш, — говорит она тише, — и Адиш плохо знает меня. Должно быть, Адиш мне совсем не доверяет, потому что не случилось ничего такого, чтобы довериться мне и не ждать постоянно удара в спину, да и выглядит вся моя помощь тоже странно, — в подозрения, взвившиеся болезненным пожаром в душе, ките-охия попадает очень точно. — Но после того предложения я верю, что у Адиш большое сердце, которое она скрывает от других. И если есть возможность, я бы хотела доказать Адиш, что не все вокруг злы и только делают, что ждут её смерти. Мне кажется, иногда нужно… совершать добро. Обыкновенно говорящая витиеватыми речами, лисица сейчас путалась, обрывалась и сбивалась: потому, что слова идут от самого сердца, или потому, что не ожидала такого отпора, так что подготовиться не сумела? — Пока что я верю лисе, — степенно кивает Адиш, пусть и понимает, что в ближайшее время устроит несколько проверок. Лиса кланяется вежливо, не поднимая глаз. — Мой информатор также пообещался помочь, чем сумеет, — расплывчато говорит она, но взгляд у Адиш такой, что приходится добавить: — Моя тётушка сказала, что поищет средство, каким можно усмирить обращённого, а Чан Минь Као, тот самый конн-куи, пообещал, что вечером даст нам переговорить с более… сведущим. Стоит подготовиться. — Тётушка? Чан Минь Као, похоже, не заинтересовал Адиш так сильно. — Я и сама не ожидала, что встречу её тут! — искренне признаётся ките-охия. И не похоже, чтобы такая встреча её сколько-нибудь напугала или смутила: наоборот, выглядит она радостной, пусть и малость озадаченной по-прежнему. — Но встреча оказалась неизменно приятной, а ещё завтра у нас будет её особое миндальное желе, так что следующий день обещается быть восхитительным, — широкая улыбка расцветает на её лице. — Могу попробовать устроить знакомство. Упоминание миндального желе смягчает Адиш и даже дарует ей особую благосклонность к лисице, какую она ещё даже не видела. — Я подумаю, — неопределённо ведёт плечом Адиш. — А что насчёт Чан Минь Као? Сказал что-нибудь ценное? — Хочет, чтобы мы поскорее отсюда убрались, — лиса кривится недовольно, — и готов сделать всё, чтобы это случилось как можно раньше. Говорит, знает кого-то, кто может помочь с Юйншуном и поговорит с нами сегодняшним вечером здесь, в «Цветущей заре». — И не сказал, кто это? — Адиш прищуривается с сомнением. — Ни слова. Молчат, размышляя. — Я готова к встрече. Не терпится уже выяснить всё и продумывать план дальше. С учётом, что уюр могущ оказаться обращённым, думать придётся несколько дольше, чем райкумари изначально планировала. И именно в этот момент в двери стучат. — Войдите! — отзывается незамедлительно лиса, и в покои заглядывает конн-куи. Его взгляд всё так же недоброжелателен, и всё так же он цедит: — Госпожу ждёт посетитель. — Можешь же, когда захочешь! — урчит лисица и, проходя мимо конн-куи, вдруг едва-едва касается его щеки губами. Адиш даже замирает на месте, а Чан Минь Као бледнеет пуще прежнего и не находится с ответом — только опускает глаза в пол и больше не смотрит на Адиш недовольно. Она готова поклясться, что бледность уступила место румянцу, и усмехается бесшумно, следуя молчаливо за лисой. В большом зале их уже ожидают в тёмном углу. Адиш и лиса присаживаются; обе уважительно кланяются, и ненадолго повисает молчание. Первой не выдерживает Адиш. — Как убить обращённого? — с сомнением Адиш посматривает на странного собеседника, но тот только разводит руками. Больше её ничего не интересует. — Понятия не имею. Слышал только, что якобы они слабы становятся, если всыпать им в глотки измельчённого стекла. А уж если призвать самого Камэ-акирьё-омо, то он тотчас утащит обращённого под землю. На «Камэ» Адиш вопросительно смотрит на лисицу, да только та будто и не замечает взгляда. — Мне неведомо, кто таков Камэ-акирьё-омо. Понимаю лишь, что омо — это повелитель, а акирьё — это, скорее всего, что-то про злобных духов. — Прошу прощения! Вы же всего лишь человек… Ни в коем случае не умаляю Ваших немалых достоинств! Но для человека нормально — не знать историй додани. Не мне Вас осуждать, — горячо кивает странный мужчина головой. — Желаете услышать вкратце или подробно? — Подробно, будьте добры. — Если говаривать подробно… Говаривают, Камэ-акирьё-омо — это не чтобы творец, но повелитель всех злых душ, в определённый момент времени предлагающий страшную сделку. Мне доподлинно неизвестны подробности: полагаю, ответить на такой вопрос сумеет только сам обращённый, но именно после такой сделки человек становится обращённым. Камэ-акирьё-омо может и забрать свой «дар», а можно и заставить его это сделать — обманом, конечно. Я слышал о случаях, когда Камэ-акирьё-омо воспринимал благосклонно обман и только смеялся так, что раскаты грома сотрясали небеса, а самому обманщику покровительствовал шесть лет, хоть и мог попросить что-то взамен. Но гораздо чаще Камэ-акирьё-омо становится заклятым врагом лгуна, какого никому не пожелаешь. От чего зависит исход, никто не знает, — пожимает плечами информатор. — А все, чьим врагом он становился, уже закончили свои жизни крайне… неприглядными способами. — Как призвать Камэ-акирьё-омо? — только и спрашивает Адиш. Мужчина всплёскивает руками: — Помилуйте! Вам так не терпится умереть? Маловероятно, что Вам сколько-нибудь повезёт, особенно учитывая, что Вы — обычный человек. Камэ-акирьё-омо таких не жалует. — С ней ките-охия, — добавляет лисица. — Не беспокойтесь, мы попробуем найти и другие решения, но знать бы хотелось. Он смотрит на них с сомнением, переводя взгляд с одной на другую, и переходит на шёпот: — Камэ-акирьё-омо призвать достаточно сложно. Он отзовётся только в ночь полной луны, в чистые ночи, и только лунный свет сумеет его сковать, так что стоит опасаться облаков, — он быстро выцарапывает символы на пергаменте. — Прочитайте, запомните и сожгите. Эти слова надо произнести трижды, а на четвёртый раз — проговорить наоборот. Что произойдёт потом… — речь незнакомца таинственно обрывается, оставляя место для фантазий и необузданных догадок. — Своими глазами не видел и могу разве что пожелать удачи. Воодушевило безмерно, конечно.