Янтарь и Пламень

Казалось бы, нет ничего проще — знай себе, подслушивай чужие разговоры, не привлекая внимания, да только найди ещё такое место, где сможешь услышать хоть что-то ценное. Адиш не сомневалась с самого начала, что, скорее всего, нечто в их потрясающем плане пойдёт не так. И хорошо, если по крайней мере одна из них вытащит что-нибудь сравнительно полезное. Райкумари, впрочем, не показывает неудовольствия и смиряется с сегодняшней задачей, как с, например, плохой погодой: противопоставить решительно ничего не можешь, а потому единственное, что остаётся, — менять отношение к ситуации. Вздох. Адиш проводит кистью под глазами, углубляя тёмные синяки, и остаётся довольна результатом. Лицом уставшая безмерно, сгорбившаяся, в каких-то маловразумительных обносках, она напоминала скорее мальчишку, сына бедняков, чем наследницу Святой Семьи. Совершенно обыкновенная наружностью, без регалий Адиш и правда не производила впечатление райкумари: так, казалась какой-то мелкой девчонкой — ровно о того момента, пока правда вдруг не всплывала наружу. Отличалась она разве что более тёмной кожей, чем у средней куаваннки, особенно на северных границах: на югах, близ Чхамакаты, такое уже вопросительного взгляда не вызывает. У представителей Святой Семьи не горят праведным пламенем глаза, и головами они не подпирают небеса и даже второй парой рук не обладают — совсем обыкновеннейшие люди, какие бы слухи ни пытались распространять особо впечатлительные. Впрочем, новые руки и не нужны, когда есть пламень. Адиш прикрывает за собой двери прежде, чем ките-охия успевает отвлечься от наведения красоты на точёном, безукоризненной красоты лице. Порой райкумари задумывалась, настоящее ли лицо лисицы видит каждый день: той не составляло труда убеждать, мягко говоря, многих людей одновременно в том, что нет ничего странного в двух одиноких девушках, одна из которых — аристократка, путешествующих вместе. Даже будь Адиш старше и свирепее наружностью, их тандем вызывал бы вопросы, ведь девице из знати, какой успешно притворялась лиса, не положено иметь столь скудное, скромное сопровождение. Чем больше свиты вокруг тебя, тем острее подчёркивается высокий статус, но никто ни разу не спросил, где эта самая свита. Так что же помешало бы охия точно так же скрывать «человечье» лицо, как она прятала рыжую натуру? Может, всё это — грамотно разыгранная постановка? Вопрос теперь только в том, какие цели на самом деле может преследовать лиса. Почему-то такая мысль неприятно колет, и райкумари, как может, одёргивает себя. И так уже совершила много ошибок, и так уже доверилась первой встречной, и так уже привечает с распрострёртыми объятиями в компаньонках ките-охия, и так уже предложила помощь, долго не размышляя и не взвесив риски, и так уже согласилась поселиться в сомнительном месте, полном додани… Что бы сказал отец, узнав о вопиющей неосмотрительности собственной наследницы? Каким бы взглядом посмотрел, узнав обо всех глупых решениях дочери? Одна попытка представить причиняет боль, и Адиш старательно сворачивает размышления, делая мысли свои прозрачными, точно горная вода. Нет места сомнениям сейчас — зашла настолько далеко, что поворачивать поздно. Сознание своё Адиш опускает мысленно в холодную воду и держит так, держит, пока руки не перестают подрагивать, пока сомнения не отступают, пока не клубятся лишние терзания где-то на периферии сознания, боле не стягивая на себя столько внимания. Мудрецы рекомендовали принимать свои мысли несколько иначе: убеждали, что надо смириться и дать им течь, не пытаясь нарочно избавиться и не игнорируя стоически. Есть мысль — и есть, пускай витает, а ежели наводить суету и старательно отбрасывать, то только хуже сделается. В конце концов, мыслей на самом деле не существует, а имеет значение лишь то, что находится в объективной реальности. Может, Адиш и пользовалась бы таким способом, да только привыкла к другому, а переучиваться как-то времени вечно не хватало. Потому и воображала себе ледяную воду, потому и позволяла сознанию в медитации виться змеёй по пескам, потому и отпускала разум в свободный полёт, позволяя себе представлять что угодно. Главное — не искать скрытые смыслы. Тогда шансов пробежаться по трясине и не утонуть не остаётся совсем. Не замечая обращённых на себя недобрых взглядов, но подмечая краем глаза недовольных, Адиш отчётливо понимает вдруг, насколько чужда этому месту и насколько, должно быть, нелепо ощущается тут, где ей даже дышать свободно становится невозможно. Едва выйдя на улицу, она хватает ртом воздух и успокаивается тут же. Всё так же светит Солнце, всё так же степенно ползут по небу тяжёлые облака, похожие на медлительных улиток, всё так же Лонгао окутывает перезвоном голосов. И пахнет, пахнет сладостями от ближайшей лавки, да так, что рот наполняется слюной, а в животе предательски урчит. Наверное, и миндальное желе у них есть… Неимоверным усилием воли, но Адиш вынуждает себя не думать о сладостях и чуть-чуть не ругает себя. Только же поела, что опять-то началось? Взглядом Адиш сталкивается с маленькой девочкой-попрошайкой, но дать, к сожалению, нечего, и Адиш малодушно отворачивается, коря себя за это. Лонгао после «Цветущей Зари» чудится ей вдруг приветливым и добродушным, а после сытного обеда не кажется таким уж и злобно-недоверчивым. Многоцветные двухэтажные дома тесно жались друг к другу. Выкрашенные в жёлтый, красный, синий и зелёный, яркими пятнами они выделяются на фоне тяжёлых серых облаков и превращают узкие улочки в пёстрый калейдоскоп-лабиринт. Нет, здесь определённо слишком ярко. Кажется, даже больнее бьёт по глазам, чем в насквозь алом Бору. Столица выглядит совершенно иначе: лаконичная, сдержанная, похожая скорее на вековечный оплот, нежели на изысканный город высокородных особ, она впечатляет монументальностью, строгостью и остротой. Крыши взмывают в небеса, складываясь точёными треугольниками, но на них нет ни прихотливой лепнины, ни тонкой вязи: только длинные, как иглы, углы — золотые на храмах и дворце и стальные на прочих, достаточно богатых, домах. Даже храмы не упражняются в архитектурных деталях, за какие непременно зацепится любопытствующий взгляд и от каких прохожий встанет столбом посредь улицы и примется бесконечно созерцать. Не то чтобы она находила «украшательства» дурновкусием — скорее растерялась с непривычки. В памяти всплывают дворцовые залы — длинные и прямые, исписанные чёткими и симметричными орнаментами драконов и пламени. А если присмотреться, то заметишь: из некоторых пятен неловко выглядывает копоть — следствие чьей-то несдержанности, и Адиш смогла бы показать пару таких мест, какие стали жертвами её огня, будь у неё только друг, которому можно настолько довериться. Даже старшие брат не знал. Таковы уж отношения внутри Святой Семьи, и наблюдения за другими подсказывали Адиш: не только у Агади всё сложно. Трижды свернув, чтобы уйти подальше и очутиться на тёмных улочках, Адиш проскальзывает в первую идзакая. Изначально появившиеся на Огненных Островах, идзакая снискали неожиданную популярность и на континенте, так что теперь, пожалуй, нет такого городка и уж тем более столичного провинциального города, где не отыскалась хотя бы одна идзакая. Может, разве что в самой глуши с тремя жителями на всю округу их не найти. Идзакая её владелец назвал «Взволнованная птица», и Адиш тут же понимает, почему. Внутреннее убранство уже не сражает наповал дороговизной, но приятно впечатляет спокойным вниманием к деталям, насколько то возможно в месте пусть и не самом злачном, но таком, где стоит пристально следить за кошельком. Журавли, раскинувшие крылья, глядят на посетителей с потолка; уже не безукоризненно белые, они, похоже, познали и старость, и человеческий опаляющий, несдержанный гнев. Говорят, в питейных «прецеденты» — не редкость, и стоит быть осмотрительным, чтобы ненароком не влезть в драку, так что Адиш лавирует между людьми, точно корабль средь камней: какой ни задень, а пробоину получишь. Внимания на неё особенно никто не обращает, и райкумари, следуя потоку, оказывается вдруг у небольших игорных столиков, закрытых от основной части идзакая ширмой. Перебирая в памяти законы Митат-Куаванна, Адиш понимает, что могла бы сейчас прикрыть «Взволнованную птицу» вполне обоснованно, но привлекать внимание в планы не входит: в Лонгао надо продержаться как-то ещё три дня. Вместо этого она подходит ближе, вбиваясь в кучку смотрящих, и пробирается ближе. Магра — следовало ожидать. Играют друг против друга два мужчины: один — сухой и худой, с маленькими чёрными глазами, всматривающийся в поле, как затаившийся среди высокой травы змей, а второй — словно его карикатурная противоположность. Полный, громкий, с красным лицом; он задиристо подстёгивал противника на отчаянные меры и играл так, как будто в рукавах его кимоно притаились дополнительные камушки, какие он мастерски выбросит в нужный момент, а соперник и не заметит. Адиш хмыкает неслышно, следя за игрой, то и дело водя взглядом по полю. Сухой осторожничает, опасается нанести серию точных ударов — для Адиш очевидно, что нижний левый край поля очень хорошо открыт сейчас для атаки, пусть и придётся сдать ради лакомого кусочка позиции на правом. Толстый же играет свирепо, беспощадно, напирает по всем флангам, массируя атаки преимущественно справа: в последний раз райкумари видела в таком неистовстве за магрой, пожалуй, только отца в особо «плохие» периоды его жизни. Например, когда приходилось подавлять бунты в провинциях. Никто из зрителей не смеет сказать и слова. Поглощённые наблюдением за игрой, они не замечали ничего; а всматриваясь, Адиш ловит себя на мысли, что и сама будто потеряла слух: пьяные разговоры «Взволнованной птицы» боле не тревожили слуха так сильно, как привлекал бой взгляд. Удивление застывает на лице Адиш, когда худой, наконец, будто вынужденно решается на удар — и бьёт слепо, скользит по армии противника тупым остриём, на что толстый только усмехается и стягивает войска справа. Левый фланг полностью открыт — недопустимая самоуверенность. Адиш пересекается взглядом с тощим, и тот улыбается ей бледными губами, когда наносит мощный удар и разрывает камушки толстого более, чем напополам. Нескольких ходов хватает, чтобы смять сопротивление; и, стоит отдать толстому должное, он грызётся до самого конца, пока неприятели не окружают со всех сторон. Непримиримые враги на поле, тощий и толстый кланяются друг другу и благодарят за смелую партию: толстый обещается заказать на всех сакэ. — Я тоже хочу сыграть, — вдруг подаёт голос Адиш. Мужчины смотрят на неё, как на ненормальную. — Мальчи… девочка, да что ты смыслишь в величайшем искусстве игры в магри, какое подвластно даже не всем мужам? — тонко улыбается тощий, скрестив руки на груди и посматривая на неё свысока. — Возьми свои слова обратно и бросай вызов кому-нибудь своего возраста. Желает вывести на чувства и задеть? Не на ту напал. Райкумари глядит на неё с лёгкой долей иронии и говорит: — Уж если я ничего не смыслю, то почему бы достопочтенному магра-ин не научить меня уважению? Толстый заливисто смеётся, а тощий, наоборот, багровеет, насколько позволяет бледная тонкая кожа. — Магра — не детская забава! — Тогда тем более будет мне уроком, — парирует смело Адиш. — Уроком и того, что магра — не для детей, и того, что старшим не стоит перечить. Если бы кто знал о её статусе! Но раскрываться — нельзя. — И на что девочка желает сыграть? — На вести из Юйншуна, если магра-ин ими обладает или знает того, кто расскажет, или же на его чудесную заколку с рубином, — расплывается Адиш в дерзкой улыбке. — Неслыханная дерзость, — прокатывается шепоток за её спиной. Тощий магра-ин глядит на неё недобро, нехорошо; от благожелательно-покровительственного взгляда не осталось и следа. И правильно: райкумари покровительствуют совсем не обыкновенные люди. — Я согласен, — кивает он. — Но если проиграешь, должна будешь мне неделю верной службы. — Предложение принято. Почему-то Адиш кажется, что выиграть ей стоит не только ради информации или многострадальной заколки, случайно бросившейся ей в глаза. Оппоненты садятся за столик, и тощий магра-ин убирает все камушки с поля, аккуратно сплетённого из бамбуковых палочек. Вокруг собирается всё больше зевак, кто-то тянет любопытно головы, силясь рассмотреть, что там такого творится, кто-то вполголоса делает ставки, но тощий только шикает на, по всей видимости, товарищей. — Какие правила выбираем? — Я знаю только дворовые, господин! — почти даже не врёт Адиш. Смотря в каком значении рассматривать слово «дворовые» и смотря как именно записать. Тощий не выглядит впечатлённым — только презрительно хмыкает, а Адиш отвечает спокойной и немного наивной улыбкой, хотя ладони вспотели. Впрочем, тревоги она ничем не показывает — окунает разум в холодную воду, делает три долгих тихих вдоха и входит в игру. Понаблюдав прежде за игрой тощего, Адиш может сделать кое-какие выводы о его мышлении и наиболее вероятных уловках и ходах, однако нарочно не мыслит стереотипами и сохраняет гибкость мышления, не ожидая ничего загодя. Такова сущность игры: знай своего соперника, но помни, что напротив тебя сидит такой же человек, гибкий, точно ивовый прут, и не закостеневший. Пусть тощий и был стар, но Адиш видит в его глазах ум, а в движениях — остроту. Он вновь ведёт игру спокойно и осмотрительно, в то время как Адиш нарочно показывает себя малоразумным агрессором, делая странные и порой нелогичные ходы. Она видит, как посмеивается одними глазами, слышит, как вздыхают зрители, ожидавшие занимательного, долгого зрелища, а не очевидно скорой победы тощего, и то ей на руку. Излишняя самоуверенность ведёт к скорой гибели — этот урок Адиш усвоила уже давно, страдая поначалу от многих поражений, когда до победы, казалось, остались два шага. Впрочем, к середине игры противник напрягается, когда Адиш отсекает треть захваченной территории — теперь часть поля покрыта чёрными камушками. Зрителей стягивается больше, и шепотки за спиной становятся громче. Будь на то желание, Адиш бы вслушалась, но сейчас нет ничего важнее победы. Только победа. Она не может проиграть — не сейчас. Тощий хитрит, и ему удаётся нанести коварный удар в спину, когда Адиш чуть-чуть отвлекается, но теперь отхват земель обратно отрезвляет её. Разум — в холодную воду; беспокойство не туманит гладь души, и Адиш выстраивает новую тактику на месте, сминая нещадно прежнюю. Никакой жалости больше — только беспощадные удары. Не всегда в лоб, но и не только в спину: Адиш наводит много шуму на правой части поля и ставит на левом соперника в плохое положение, когда тот вынужден среагировать. В чьих руках инициатива, тот и победил. Однако тощий сдаваться просто так не намерен: его войска вьются змеями, ползут в тыл, и Адиш вынуждена сбавить хватку в авангарде, чтобы прикрыть спину. Это стоит ей небольшого, но очень бьющего по гордости кусочка поля. Зрители переговариваются уже возбуждённо — делают ставки, и не без удовольствия Адиш слышит, что на неё готовы поставить. Пусть немного, но самолюбие греет и подстёгивает к агрессии. — Подавление и доминирование, — впервые за игру отмечает тощий, поглядев на Адиш выразительно. — Неожиданная стратегия для девочки. — Разве не в том смысл, чтобы обмануть ожидания противника? — парирует она, и камушки обкладывают тощего мужчину, отрезают его войска в очередной раз. Остаётся только добить их и занять так новые земли. Белых становится всё меньше на поле — и всё наглее становятся чёрные. Тощий мужчина теперь думает над ходами дольше и дольше, затягивает, бегает глазами по полю, но это его не спасает. Замерев в двух шагах от победы, Адиш даёт ему молчаливо последний шанс, оставляя очевидную дыру в своих рядах, однако на иллюзорную уловку противник не покупается, видимо, решив, что так его добью ещё унизительнее. Толпа наблюдателей перестаёт галдеть, когда Адиш делает последний ход, завершая игру. Победа. — Могу я узнать, кто тебя учил? — мужчина старается держаться спокойно, пусть от взгляда Адиш и не укрывается, как у того ходят по лицу желваки. — Мой отец, господин, — кивает Адиш и вновь не врёт. — Должно быть, твой отец мог бы стать великим человеком. Интересно, что бы сказал Агади Хако-омо, Повелитель Митат-Куаванна, на такое заявление? Но Адиш, умея ценить юмор не только раскатистым, заливистым смехом, ведёт плечами неопределённо, а в глазах её появляется странная грусть: — Думаю, он бы высоко оценил Ваши слова, господин. — Уж не знаю, чем тебе сдался Юйншун, — негромче произносит тощий магра-ин, потерявший свой псевдотитул проигрышем, — но среди моих знакомых есть те, кто сведущи в делах этой провинции. Могу свести тебя с некоторыми — и сама всё узнаешь. Либо же могу расспросить за тебя и передать их слова тебе — выбирай. — Я бы предпочла переговорить с достойными господами, если только они сочтут меня стоящей их времени и внимания, — склоняет смиренно голову Адиш, помня, что сейчас отнюдь не райкумари. — Однако если они откажутся, то пускай же достойный магра-ин передаст их слова мне столь подробно, сколь сочтёт нужным. Предлагаю встретиться на этом же месте в это же время завтра. Взгляд тощего меняется: становится каким-то удивлённым, пристальным. Он внимательно рассматривает Адиш с ног до головы, и её сердце стучит чаще — жалкие мгновенья, но отдаётся болью под горлом. — Ты очень воспитана, дитя, — теплеет его голос. — И пусть я понёс поражение, но принять его стоит достойно, ибо нет достоинства в том, чтобы ненавидеть ребёнка и сильного соперника. А потому, чтобы извиниться за насмешки перед тобой и, невольные, твоим отцом… — одним движением он снимает заколку и протягивает её Адиш, — …прими это как подарок. Думаю, тебе будет важнее. Адиш вполне резонно полагала, что малое сумеет её изумить, но всё-таки сумело. Растерянно она подставляет руку под заколку и смотрит на тощего магра-ин новым взглядом: теперь тот не чудится ей безмерно злым и гневным. Наоборот. Задумал, может, что? Или узнал? Впрочем, то глупая мысль: очень малые удостаивались чести лицезреть райкумари, а отличить её вне контекста от таких же южных куаваннок аналогичного возраста — задача и вовсе непосильная. Стараясь не медлить, Адиш уважительно кланяется: — Благодарю за насыщенную игру и за дар. Я воспользуюсь им наилучшим образом. — Не сомневаюсь в том, дитя, — кивает он. — Завтра встретимся. И, надеюсь, ты не откажешь мне в очередной игре? — Не откажу, — улыбается неожиданно тепло Адиш. И, развернувшись, проскальзывает через постепенно расходящуюся толпу, достаточно обрадованную зрелищем, чтобы не требовать повтора. Не так уж много и людям надо, в сущности: риса бы, чаю да забав-игрищ. Заколкой Адиш и правда распоряжается наилучшим, как ей кажется, образом — передаёт маленькой нищей девочке, которую приметила вскорости после выхода, и задорно подмигивает той. Ей нужнее — всем нужнее, чем райкумари. Девочка поблагодарить не успевает: только открывает рот и сжимает заколку.