Прикрой меня

      Холодными пальцами набираю номер. Абонент недоступен. Опять. В который раз уже? Десятый? Двадцать первый? Сотый? Черт его знает, я уже не чувствую пальцев, не чувствую кнопок на стойке городского телефона, просто продолжаю и продолжаю набирать и сбрасывать, набирать и сбрасывать — сразу после бесстрастной фразы автоответчика. Абонент недоступен.       Абонент недоступен! Подумать только. Автоответчик, наверное, думает, будто он самый умный, и все знает. Черта с два. Я-то уж точно знаю, что этот сраный абонент…       Делаю вдох и выдох. Ладно, давай не будем лишаться хладнокровия. Никаких истерик и потери самообладания. Только не сейчас, не здесь, и, конечно же, не в этой жизни, желательно. По щекам катятся горячие слезы, кожу уже начинает щипать от соли и холода.       Холодно. Страшно и холодно. Больно. И холодно. Невероятно страшно и так холодно, что больно.       Абонент недоступен.       Ладно, умник, это было бы слишком легко, ты так не любишь. Весь из себя такой сложный, что аж тошно. Придется искать тебя по-другому — сложным путем. Все как тебе нравится, урод. Опять где-то спрятался и не отвечаешь на звонки, давишь свою кривую улыбочку, играешься, наблюдаешь. Что ж, я тебя все равно найду, а как найду — придушу или прирежу.       Слезы стекают вниз по шее, и шарф становится мокрым и противно холодным.       Я набираю другой номер. Ты ответишь. У тебя нет выхода.       Сердце замедляется настолько, что почти не бьется — на том конце провода не понимают, о чем я, не знают никакого тебя. Да, да, я, похоже, ошиблась номером, извините.       Набираю следующий. Ноги в ботинках окоченели, пальцы уже перестали болеть, я их не чувствую. Трубку снимает мужчина. У него голос такой, что я сразу могу представить, как он выглядит. Молча сбрасываю.       Следующий. Давай же, покажись, недоумок, и я отымею тебя за все пропущенные звонки, за все мои двадцать окоченевших пальца, за эти обожженные слезами щеки и за этот ледяной мокрый шарф, прилипающий от холода к моей шее.       Опять промах.       Я злюсь. Злюсь настолько сильно, что швыряю трубку в тонкую пластиковую стенку телефонной стойки. Трубка отскакивает, а пластик покрывается паутинкой тонких трещин. Я слышу гудки и тихо облокачиваюсь о другую стену. Нет, так просто я не сдамся — трубка снова оказывается у меня в руках, я тянусь к панели, чтобы набрать номер, но подошва опорного ботинка вдруг скользит по гладкому полу, и я плюхаюсь прямо на обледенелый кафель, больно ударившись копчиком. Трубка вылетает из пальцев и остается висеть на своем пружинном проводе, насмешливо покачиваясь и подпрыгивая.       Я застываю на месте и смотрю в одну точку.       Тебя нет нигде. И твой безжизненный номер, написанный карандашом на салфетке, молчит.       — Сука, — ругаюсь я и дрожащими пальцами зажигаю сигарету. Затягиваюсь истеричными всхлипами и обнимаю себя за плечи.       Почему ты ушел?       Я была неправа. Ты всегда знал, что я чувствую. Ты ушел потому, что у меня не было этого твоего гребаного таланта к безэмоциональности. Бесстрастию. Хладнокровию. Ты всегда умел держать себя в руках. А у меня все на лице написано. И ты прочитал. И ты, сука, прочитал! Какая тварь научила тебя читать?!       Я бью кулаком ни в чем не повинную трубку, пинаю пяткой стенку кабинки.       Ты опять убежал. Только теперь убежал, думая, что спасаешь меня. Спаситель чертов, надо было все-таки позволить Орму выстрелить в тебя. Тогда бы ты никуда от меня не делся.       Я судорожно затягиваюсь и сминаю в пальцах сигарету, зажав тлеющий фильтр прямо в ладони. Очень больно. Я стискиваю зубы и вою, как зверь, заливаюсь слезами, как ребенок, и мне кажется, что по лицу у меня течет кровь из разбитого носа, и ты вот-вот должен прийти и спасти меня, разогнать всех, кто надо мной смеется.       Но вместо этого я ощущаю только одно.       Холод.