Рэйбл

При виде тел очередных самоубийц, которых в этот раз оказывается сразу двое, Спенсер не чувствует ровным счётом ничего. На его каменно-спокойном лице так хорошо читается крайняя степень безразличия, отчего стоящий рядом Джозеф поглядывает на своего командира, как бы убеждаясь, осознаёт ли тот происходящее. Осознаёт и очень даже. Его выдернули из отдела дознания, оторвав от изучения материалов по делу о смерти специалиста Фернандеза, и сообщили, что полковник Ламберт приказывает немедленно явиться в одну из казарм Рэйбла. Затем и сам полковник Ламберт начал осыпать вопросами, с трудом сохраняя самообладание. Оно и понятно: вряд ли можно спокойно переварить тот факт, что сразу двое твоих подчинённых решили свести счёты с жизнью. Причём, как показал предварительный осмотр места происшествия, сделали они это практически одновременно. Сначала застрелился сержант-майор Корпуса морской пехоты и по совместительству командир отделения «Альфа» седьмого пехотного батальона КМП «Горячие головы» Эрик Тодд. Его примеру последовал непосредственный заместитель Тодда — сержант Кларк Майлсон. По словам Джозефа, который довольно часто общался с морпехами из седьмого батальона, эти двое были опытнейшими солдатами и ветеранами боевых действий, успевшими побывать в Сирии, в Ираке и даже в Афганистане, и заработали немало наград за все годы своей службы. Эти двое были на хорошем счету у всего Рэйбла. И именно седьмой батальон, в состав которого входит отделение «Альфа», сыграл ключевую роль во время боёв в Синджаре. Морпехи оказали огневую поддержку силам спецназа, обеспечили прикрытие и в принципе помогли армейским спецам и црушникам продержаться до прибытия заветной подмоги. Как бы противоречиво Спенсер не относился к морской пехоте, однако сложно отрицать, что они всё же лучшие. К тому моменту, как тела морпехов были перенесены в морг, расположенный в санчасти, Джозеф успел поднять личные дела погибших. Оба сержанта — образцовые морпехи и просто вояки до мозга и костей. Про таких обычно говорят, что они не знают другой жизни. Что война — их кислород, а винтовка — верная супруга, которая никогда не изменит. Однако и Тодд, и Майлсон были женаты и даже имели детей-одногодок. Их безупречные досье и положительные характеристики от других командиров и сослуживцев только подчёркивали тот факт, что у них не было причин сводить счёты с жизнью. Глядя на их послужной список, любой другой военнослужащий только присвистнет от зависти — карьера явно удалась, как и личная жизнь. Так что же могло измениться? Что должно было произойти, чтобы сразу оба сержанта решили покончить с собой? Помимо этого, встаёт вопрос о проведении внеплановой инспекции на Рэйбле. Если гибель одного военнослужащего ещё можно было скрыть до результатов официального расследования, то смерть сразу двоих морских пехотинцев, да ещё и командиров целого отделения, утаить уже не удастся. Значит, со дня на день стоит ожидать прилёта важных шишек на Рэйбл, а ещё знатных пиздюлей. В этот раз выйти сухим из воды уже не удастся. Стоя в помещении санчасти, отведённом для первичной обработки тел умерших, Спенсер пустым взглядом сверлит лицо покойного сержант-майора Эрика Тодда. Ожоги от пороха успели замаскировать обильным слоем формалина, так что теперь бледное с рубцом шрама на переносице лицо сержанта кажется почти что девстенно чистым. Когда тело доставят в родной для всех морпехов Кэмп-Пендлтон, над ним будут работать настоящие профи, которые превратят покойника в фарфоровую куклу — мертвецки изящную и неподвижную. Для него сошьют новый парадный мундир, а к груди пришьют разноцветную планку из заработанных наград. Его руки спрячут в белоснежные перчатки, в то время как ботинки начистят до такого блеска, что в них будут отражаться контуры ламп часовни, где и организуют церемонию прощания с погибшим героем. Спенсеру доводилось наблюдать подобное десятки раз, когда он добровольцем вызывался сопроводить останки очередного погибшего сына Америки, либо участвовал в траурной церемонии. И хотя у морпехов такое не принято, однако глухой стук металлических эмблем подразделения, прибиваемых к гробу ладонями сослуживцев, никогда не забывается. Они как гвозди гробовщика, забивающего крышку. Как стук сердца самого погибшего, отбивающего последние мгновенья жизни. Как стрелки часов, которые движутся вперёд после каждого шага солдат, несущих гроб однополчанина. Когда же гроб опускают в могилу, замирает не время. Замирает жизнь. Погибший становится памятью. Некогда доблестно сражающийся морпех — героем. Станет ли сержант-майор Эрик Тодд героем? Будут ли его память чтить так же искренне и благодарно, как чтут память всех сынов и дочерей Америки, погибших в борьбе с терроризмом? Или все его подвиги прошлых лет, все его заслуги перед страной и командованием будут перечёркнуты одним лишь фактом самоубийства? Спенсер никогда не верил в Бога, однако всё же подкован в вопросах религии. Кажется, сержант-майор Тодд вырос в католической семье. Значит, его не станут отпевать. Или всё-таки станут, учитывая, как много он сделал для страны? Он никогда не слышал о том, как хоронят героев войны, покончивших жизнь самоубийством. Наверняка прецеденты были, просто не освещались в прессе. С этими мыслями он косится на стоящего рядом Джозефа. Тот такой же морпех, пусть и имеющий за плечами куда меньше заслуг. Ему доводилось участвовать в боевых действиях и даже в целых спецоперациях, а после получить рекомендации для поступления в военную академию с последующим обучением на звание лейтенанта. Неудивительно, что смерти морпехов Джозеф воспринимает как нечто личное. Как-никак, но все они из одного воинского братства, пусть и никогда не пересекались на поле боя. Для любого морпеха другой морпех — это родной брат. Наверное, поэтому ни флоту, ни даже Армии никогда не стать похожими на Корпус морской пехоты Соединённых Штатов. — Тебя оставить? — наконец, спрашивает Спенсер, поглядывая на своего подчинённого. — Нет, я… — начинает Джозеф и заминается, на секунду опустив голову. — Я ведь не так уж и хорошо его знал — ни его, ни сержанта Майлсона. Да, мы часто обедали вместе в столовой, но… Чёрт… Их седьмой батальон — это лучшие из лучших. «Всем морпехам морпехи» — кажется, такой у них девиз. «Так про себя говорит любое подразделение», — тут же проносится в голове, однако Спенсер сдерживается, прекрасно понимая, что сейчас сарказм неуместен. Каждое подразделение действительно считает себя лучшим — элитой, которая способна быстро и качественно выполнить любую задачу, независимо от её сложности. Наверняка Тодд и Майлсон считали точно также. Вот только это всё равно не спасло их от пистолета у виска. — Чёрт, до сих пор не могу поверить, — Джозеф потирает переносицу и поясняет: — Идеальная биография, столько наград от командования — да многие могут только мечтать о таком! — всплёскивает рукой. — Морпехи так не поступают. — Значит, они были… не настоящими морпехами? — произносит Спенсер. И хотя вопрос-предположение звучит донельзя осторожно, Джозеф его без внимания не оставляет, подняв возмущённо-вопросительный взгляд. Только не очередные разговоры на тему воинской славы и крутизны КМП… — Морпех, сэр, — это навсегда. Приезжаешь в учебку, позволяешь дрилл-сержантам вытирать об тебя ноги, учишься, проливаешь пот и кровь, а когда получаешь заветный значок — всё, ты морпех. Этого уже не отнять. Это становится частью тебя. Я это знаю, сэр, потому что я такой же морпех, как и они. Может, я не герой и не ветеран, но Семпер-фай — это не просто слова. Недолго думая, Спенсер отвечает: — Я уважаю ваш Корпус и уважаю тебя, как морпеха. Но ты сам сказал, что морпехи так себя не ведут. В их самоубийстве нет никакой логики. Однако, — Спенсер делает паузу и замечает, как Джозеф сосредотачивается на нём, заинтересованный. — Они ведь участвовали в боях в Синджаре? — Не дожидаясь ответа, добавляет: — Их отряд понёс потери. Мы с тобой оба проходили школу линейных офицеров, иначе бы не дослужились до своих званий, а значит, мы оба понимаем, что для любого командира важно сохранить жизни всех бойцов без исключения. А ещё мы оба знаем, ЧТО будет за каждую такую потерю. Как минимум, это серьёзный прокол для любого командира — офицера или сержанта. — Думаете, это и есть мотив? — не без скепсиса в голосе уточняет Джозеф. — Страх перед возможной ответственностью? Но в этом нет никакого смысла — комиссия, которая бы стала расследовать потери в их отряде… — В Синджаре погибло одиннадцать местных, — перебивая, напоминает Спенсер. — По этому поводу иракское правительство намерено сделать официальное заявление. Думаешь, властям не пригодятся пара морпехов, которые не только допустили потери в своём отряде, но и, скажем, повинны в смерти почти дюжины гражданских? Можешь считать это заговором против Корпуса, однако я знаю, как это происходит. Командованию и уж тем более властям не нужен громкий скандал. — Значит, страх ответственности? — заключает Джозеф. — Двое морпехов решили покончить с собой, опасаясь возможного привлечения к ответу, и что в их идеальной биографии появятся тёмные пятна? Как-то… неубедительно звучит, вам не кажется? Кажется. По-хорошему, для расследования этого инцидента стоит привлечь профессиональную команду из криминалистов и следователей с куда большим опытом работы. Ни Спенсер, ни тем более Джозеф таким опытом не обладают, ведь осматривать трупы и допрашивать ещё живых людей — всё же разные вещи, особенно в зоне активных боевых действий. Однако полковник Ламберт дал ясно понять, что ни Рэйблу, ни командованию не нужна огласка, которая обязательно произойдёт, стоит только привлечь к расследованию куда более компетентных людей. И если только расследование совсем зайдёт в тупик, тогда в дело вступят специалисты. Но до тех пор этим придётся заниматься единственному на всей базе отделу дознания. Мало им было работы, так теперь ещё и три трупа возможных самоубийц. Они до сих пор не распутали клубок по делу о смерти заместителя начальника медчасти, как им подкинули свежую пищу для размышлений. — Пока это всё, что у нас есть, — сухо комментирует Спенсер. — Мне нужно доложить полковнику Ламберту о первых результатах расследования, и у нас должна быть хоть какая-то рабочая версия. Так что пока это групповое самоубийство на почве страха. Нужно ещё переговорить с лейтенантом Амри — как психолог базы, она многое знает о расквартированных здесь военнослужащих. Личности Тодда и Майлсона наверняка вызывали у неё интерес. — Я даже не знаю, что хуже, сэр, — смущается Джозеф, обеспокоенно поглядывая на своего командира. — Умереть от пули какого-то террориста или покончить с собой, когда кажется, что уже всё позади. Это безумие. — Знаешь, что действительно хуже всего? Что на Рэйбле есть проблемы и что командование закрывает на это глаза. Если версия с самоубийствами всё же подтвердится, понимаешь, о чём это говорит? — Заметив вопрос в глазах подчинённого, поясняет: — Что личный состав деморализован, и даже постоянная ротация никак не помогает. Пора что-то делать, пока не начались так называемые «волны смерти», о которых говорила лейтенант Амри. Вместо ответа Джозеф сдавленно кивает, как бы разделяя позицию своего командира. Спенсер только собирается покинуть помещение, чтобы разыскать полковника Ламберта и обсудить с ним произошедшее, как сам полковник появляется на пороге. Непривычно хмурый, он молчаливым кивком приветствует обоих дознавателей и подходит ближе. Позади него возникает фигура психолога Рэйбла, — лейтенанта Амри — которая также проходит внутрь и напоминает скорее тень, бесшумно держащуюся в стороне. При виде двух тел, неподвижно лежащих на анатомических столах, она тут же бледнеет и старательно делает вид, что её это совсем не заботит — находиться рядом с покойниками, которые ещё вчера боролись с терроризмом, а уже сегодня стали сухой статистикой погибших военнослужащих США. Заметив это, Спенсер просит дежурящего неподалёку санитара накрыть оба тела, после чего предлагает полковнику и остальным побеседовать в другом месте. Они выходят из морга и оказываются посреди модульного коридора санчасти, заставленного коробками с расходниками и перевязочными материалами. — Вы в порядке, лейтенант? — осведомляется Спенсер у Амри. Девушка отвечает не сразу, продолжая переводить дух, после чего всё же сдавленно кивает и потирает переносицу. Похоже, она впервые видела трупы. — Для первого раза вы держитесь неплохо, — Спенсер бьёт, что называется, вслепую, но Амри быстро подтверждает его слова: — Вы правы — я… — начинает она и заминается, сглотнув. — Я впервые вижу покойников. Не думала, что это будет так… страшно. Полная неподвижность… — Возьмите себя в руки, лейтенант, — сухо комментирует полковник Ламберт, которого нисколько не тронул вид очередных трупов, что, впрочем, неудивительно, учитывая его боевое прошлое. Спенсер слышал, что время войны в Персидском заливе погибших солдат было настолько много, что порой их тела приходилось сгребать ковшом бульдозера, словно какие-то обломки жестокой войны. — Вы нужны нам с ясным рассудком. На Рэйбле больше нет специалистов, способных оказать квалифицированную психологическую помощь. Лейтенант Амри снова кивает и просит у всех прощения, заверив, что это больше не повторится. — Есть предварительные результаты? — спрашивает полковник, переключившись на Спенсера и-таки позволив лейтенанту Амри взять небольшую передышку, хоть и далеко она не уходит. — Сценарий тот же: выстрелы в голову из служебного оружия, — отвечает Спенсер. — И без баллистического анализа ясно, что гильза и пуля совпадают со стандартным девятимиллиметровым патроном, использующимся в качестве боеприпаса для вторичного оружия морских пехотинцев. — Мотив? — вновь сухо осведомляется полковник Ламберт, бросив короткий взгляд на лейтенанта Амри. — Пока выясняем. Однако погибшие командовали отделением морпехов, которое участвовало в спасательной операции в Синджаре. Именно это отделение, судя по рапортам, понесло наибольшие потери среди остальных подразделений, посланных в город. Возможно, командир отделения и его заместитель испытывали сильнейший стресс и давление на фоне гибели своих подчинённых. Учитывая их репутацию и блестящий послужной список, этот инцидент мог поставить крест на их карьере. Поправьте, если я ошибаюсь, лейтенант Амри. Внимание присутствующих сосредотачивается на психологе, которая поджимает губы, будто не ожидав, что к ней снова обратятся напрямую. Чёрт, всё же она ещё слишком юна и неопытна для таких ситуаций. По её скверному виду, замешательству на лице и этакой общей паршивости становится ясно, что к такому учебка её не готовила. Что люди, с которыми ты ещё вчера обедал за одним столом, обсуждал последние новости и просто болтал обо всём подряд в один прекрасный момент пустят себе пулю в лоб. Все трое самоубийц явно не церемонились, когда нажимали на спусковой крючок. Ни предсмертных записок, ни каких-то манифестов или попыток намекнуть на своё паршивое состояние и зудящее желание покончить с собой. Словом, ничего, что намекало бы на надвигающуюся трагедию. Их мотивы, как уже не раз замечал Джозеф, по-прежнему кажутся неубедительными, и если это так, то Спенсер до сих пор не научился разбираться в психологии, что вряд ли, учитывая, как часто ему приходится общаться с военнослужащими и разгребать их проблемы. И если со специалистом Фернандезом всё более-менее логично, ведь смерть близкого человека, — это всегда болезненный удар, пережить который способен далеко не каждый — то вот решение сразу обоих морпехов свести счёты с жизнью выглядит слишком импульсивным и поспешным. — Биография обоих погибших действительно безупречна, сэр, — подтверждает лейтенант Амри. — Оба военнослужащих запомнились мне как сильные личности, которые не боялись совершать ошибки, умели их анализировать и исправлять. Они оба строили большие планы на свою дальнейшую жизнь и карьеру. В разговорах с ними я никогда не замечала сигналов о помощи или намёков на планируемый суицид. Они входили в так называемую «зелёную группу» — военнослужащие, которым не требовалась срочная психологическая помощь. — А они могли, скажем… — рассуждает Спенсер, — только делать вид, что у них всё хорошо или просто держать всё в себе? Скажем, у них были какие-то проблемы, о которых они никому не говорили. — Безусловно, — кивает Амри. — Однако нас учили распознавать такие манёвры и мимикрирующее настроение. Человеку всегда тяжело даётся ложь, а ложные эмоции — тем более. Они всегда были искренними в своих словах. Я никогда не замечала за ними ложь или фальшь. «Не исключено, что в силу своего малого опыта», — тут же проносится в голове Спенсера. Амри могла запросто упустить всё то, что так явно намекало на тяжёлое душевное состояние обоих морпехов. Даже если её и обучали каким-то специальным техникам по распознаванию лжи, она понятия не имеет, какими изобретательными и искусными во вранье могут быть военнослужащие, особенно те, кто имеют за плечами годы службы. В зоне боевых действий все эти навыки и умения грамотно максировать своё настоящее настроение приходят сами по себе. Без этого, как считает Спенсер, здесь попросту не выжить. Любой военнослужащий должен уметь прятать свои истинные эмоции, чтобы, как минимум, не стать причиной подорванного боевого духа остальных бойцов. В противном случае весь этот негатив и даже страх быстро перекочуют от одного к другому, словно какой-то вирус. Вряд ли эти морпехи ходили с фальшивыми улыбками на лицах, когда узнали, что их отделение понесло потери. Наверняка Тодд и Майлсон сломались в этот же день. Возможно, их пытались успокоить подчинённые. Возможно, они вообще ни с кем не делились своими переживаниями. И это уже было вопросом времени, когда они покончат с собой. У них запросто могла поехать крыша. — Я правильно вас понял, лейтенант, — заметно похолодевшим голосом начинает полковник Ламберт, — что со стороны психологической службы Рэйбла была проведена недостаточно качественная работа с личным составом? От услышанного Спенсер вздыхает. Ну вот, Ламберт нашёл крайнего. Правда, в текущей ситуации, когда на кону могут оказаться его звание и должность, полковнику просто необходим такой человек. Спасательный круг, который поможет ему не утонуть, едва Рэйбл сам начнёт тонуть во всевозможных проверках. — Мне плевать, сколько времени для этого потребуется и что для этого нужно будет сделать, но с этого дня психологическая служба должна установить полный надзор за всеми военнослужащими Рэйбла, — наказывает Ламберт. — О любых странностях в поведении бойцов их командиры должны быть немедленно проинформированы, как и я. От услышанного лейтенант Амри вновь бледнеет, а её лицо теперь напоминает глыбу мрамора. Кажется, что ещё немного, и она упадёт в обморок. На деле же просто осознаёт, КАКОЙ пиздец ей предстоит. Какой объём работы ей предстоит выполнить. Да, может, Ламберт и не обозначил чёткие сроки, однако рапорт о результатах, пусть даже промежутных, он может потребовать в любой момент. Она пробует высказаться. Шевелит губами в попытке подобрать как можно более деликатные фразы. По итогу в коридоре звучит лишь её подрагивающий от волнения и даже страха голос: — Но, сэр… Сэр, боюсь, что только моих сил будет недостаточно, чтобы… — Это всё, лейтенант, — жёстко, подобно удару хлыста, отрезает Ламберт, тем самым ставя точку в любых возражениях. И если Амри действительно дорожит своей карьерой, ей придётся выполнить поставленную задачу. — А вы двое, — обращается полковник уже к Спенсеру и Джозефу. Последний застывает на месте, словно ребёнок перед грозным взором отца. — Оформите произошедшее как полагается и подготовьте все необходимые бумаги. Надеюсь, нам всё же удастся обойтись малой кровью, однако не будет лишним как следует подготовиться. Если к нам нагрянет проверка, это коснётся всех. Либо ему показалось, либо в голосе полковника действительно проскальзывают пока ещё отдалённые намёки на страх, тщетно скрываемые суровым тоном. Однако Линч ничего не говорит. Как-никак, но Ламберт прав: если на Рэйбл нагрянут шишки с большой земли, выебут всех. Без исключения. И со Спенсера, как начальника военного дознания, в обязанности которого и входит расследование подобных инцидентов, скорее всего, спросят больше всего. Он сглатывает, понимая, что они все оказались в одной лодке. Что они все теперь сильно рискуют. Нет, его блестящая карьера офицера не может закончиться вот так — просто потому, что у двух морпехов сдали нервы. Полковник Ламберт собирается сказать что-то ещё, но не успевает: в санчасть почти что врывается майор Баркер, который спешным шагом подходит ко всей троице. Спенсеру впервые приходится видеть его таким взволнованным, причём, даже на грани паники. — Сэр, у нас проблема, — тут же начинает Баркер, не глядя на остальных. — Сюда летит советник из Министерства обороны… Баркер толком не успевает договорить, как Ламберт смачно и громко выругивается и скребёт загривок с первыми проблесками седины. От такой резкости Амри вздрагивает, в то время как Спенсер скрещивает руки на груди, требуя от Баркера подробностей. — Информация про Фернандеза и морпехов утекла за пределы Рэйбла, — продолжает майор Баркер. — Не знаю, кто этот подонок, но этим он подставил всех нас. — Что за советник? Знаете его? — адресует Спенсер Ламберту, но тот лишь отмахивается и потирает переносицу. — Скорее всего, из Управления по предотвращению самоубийств, — предполагает Джозеф. — Других вариантов нет. — Да, но с ним ещё и правозащитник, а также военный журналист, — говорит майор Баркер, вынудив всех остальных шумно вздохнуть. Проблема всех журналистов мира в том, что они чертовски приставучие и дотошные. Что они, словно поисковые псы, будут всячески вынюхивать всё вокруг, особенно материал для своего очередного убойного репортажа. Один раз Рэйбл уже посещали журналисты: группа телевезионщиков из Австралии, которая снимала жизнь и быт на базе. Спенсер хорошо это помнит, потому что за день до этого каждый военнослужащий — от простого рядового до офицера — были заняты в уборке и чистке жилых помещений, столовой и санузлов. Каждый уголок был выдраен настолько, что казалось, будто Рэйбл только-только был развёрнут в регионе. Всем военнослужащим приказали надеть чистые и новые комплекты формы, привести в порядок оружие, а также выучить несколько дежурных фраз в духе: «Здесь очень круто!» или: «Вступайте в армию США — у нас только лучшие!». По итогу запланированный документальный фильм австралийцев превратился в своеобразную пропаганду службы в зоне боевых действий. Но сейчас подобное не прокатит. Журналист — американец и, скорее всего, тесно знаком с тем правозащитником, а, значит, они оба будут работать в тесной связке. Один станет искать нарушения военного и гражданского законодательства. Другой — отпускать язвительные комментарии и задавать каверзные вопросы, чтобы выставить здесь всех тупоголовыми болванами, которые страдают и питаются исключительно речами о патриотизме. — Но как? — осведомляется Ламберт, взяв себя в руки. Перед предстоящей проверкой, откуда бы она не исходила, нужно не падать духом и не терять лицо. Да, страшно. Им всем страшно. Но рано или поздно подобное должно было произойти. Базы регулярно подвергаются самым разным проверкам как очередное доказательство того, что власть Штатов распространяется и за пределами океана. — Скорее всего, кто-то проболтался по телефону, — предполагает Баркер. — Все звонки проходят цензуру. — Тогда почему не заглушили связь?! — едва не рычит Ламберт, вновь давая волю эмоциям. — Потому что прослушка идёт не на месте, а в районе Багдада — с авиабазы Хабаб. Оборудование собирались перевезти к нам, но из-за недавних атак на конвои… В общем, кто-то из дежурных операторов мог услышать об этом и доложить командованию. — А, может, кто-то из солдат сообщил об этом напрямую в Управление, — хмурится Спенсер. Вычислить среди всего личного состава Рэйбла того подонка, который в обход военного дознания решил сделать заявление напрямую, будет чертовски сложно и даже невозможно. Да и потом, в этом уже нет никакого смысла. Проверке в любом случае быть, как и жёстким выговорам за допущенные случаи самоубийства. — Это ничего не меняет, — отзывается Ламберт. — Теперь мы с вами по уши в дерьме. Майор, подготовьте рапорты за последние полгода и пусть командиры подразделений раздадут своим подчинённым карточки с дежурными фразами. Капитан, с вас расследование смертей морпехов и консультация с нашим военным юристом — мы должны быть уверены, что закон на Рэйбле соблюдается в полном объёме. — Полковник только собирается удалиться, как останавливается и, развернувшись к подчинённым, добавляет: — И да, с сегодняшнего дня я запрещаю телефонные звонки для всего личного состава. Любой такой звонок отныне должен быть согласован с майором Баркером. — Сэр… — подаёт голос растерянная лейтенант Амри. Спенсер удивляется не меньше и даже делает к Ламберту шаг. — Не самое удачное решение, сэр. У личного состава и без того серьёзные проблемы с боевым духом. Как-никак, но звонки домой… — Это приказ, капитан Линч. Он не подлежит обсуждению. За работу. — После этих слов Ламберт удаляется. Одарив всех остальных сомнительным взглядом, Баркер следует за ним. Немного погодя, из санчасти выходит и взволнованная лейтенант Амри. Спенсер и Джозеф остаются наедине. — В текущей ситуации это худшее решение, которое он только мог принять, — хмыкает Спенсер, глядя в сторону двери, за которой пару секунд назад скрылась фигура Амри. После увиденного и услышанного здесь психологу Рэйбла самой понадобится психолог. — Парни будут в бешенстве, когда узнают, что им запретили звонить семьям, — качая головой, поддерживает его Джозеф. — Думаете, это правда, сэр? Думаете, кто-то действительно мог пожаловаться напрямую? — Служба в дознании научила меня, что никогда нельзя исключать всех вариантов, — хмуро отвечает Спенсер. — Возможно, кому-то просто осточертело здесь находиться, и таким образом он рассчитывает попасть домой. Если на Рэйбле найдут серьёзные нарушения, то база будет свёрнута, а личный состав отправлен обратно. — В вашей практике такое когда-нибудь бывало? — осторожно интересуется Джозеф, словно опасаясь перспективы, что Рэйбл действительно перестанет функционировать. — Нет, ни разу. Как и того, чтобы командование запрещало телефонные звонки. Могут возникнуть волнения. Предупреди капитана Конли: пусть отменит все увольнительные и отгулы для своих подчинённых. И всегда держи при себе табельное оружие. — Думаете, всё настолько плохо? — изумляется Джозеф и рефлекторно проверяет своё служебное оружие — глок-девятнадцать, которым он решил заменить традиционный «кольт». Оружие, присущее скорее спецам, а ещё оно гораздо более гибкое и универсальное, особенно для ближнего боя. При мысли же о «кольте» Спенсер хмурится. Свой пистолет он так и не нашёл. По возвращению на Рэйбл один из сержантов заметил, что кобура капитана военного дознания пуста и спросил, знает ли об этом он сам. Спенсер одарил его ледяным взглядом и таким же ледяным тоном сообщил, что его пистолет был передан подчинённому для дальнейшей сдачи в арсенал с целью ремонта. Больше этот сержант ему на глаза не попадался. По-хорошему ему надлежит поставить в известность заведующего арсеналом, а также заполнить бланк по форме «Виски-Юниформ-Виски» — бумага, которую сдаёт каждый военнослужащий, когда по каким-то причинам теряет своё оружие. Причём, неважно, было ли это оружие выдано, либо куплено за свой счёт, однако утрата есть утрата. В первом случае это необходимо, чтобы выплатить ущерб за потерянную собственность Министерства обороны. Во втором — для информирования военной разведки, что у боевиков, скорее всего, появилась лишняя единица оружия. — Сразу двое морпехов покончили с собой, — между делом напоминает Спенсер. — Думаю, да, лейтенант: всё очень плохо.

* * *

Глядя на фотографии двух морпехов, покончивших с собой, Линч понимает, что всё это никак не укладывается в голове. Образцовые солдаты. Гордость Корпуса. Заботливые мужья и отцы. И просто лучшие. Если не брать в расчёт Синджару, у них совершенно не было причин так поступать. Но если же вспомнить, что произошло в иракском городе накануне, то многое встаёт на свои места. Во время спасательной операции в Синджаре погибло четверо морпехов и все четверо были из отделения «Альфа» — того самого, которым и командовал сержант Эрик Тодд. И хотя Спенсер уже успел узнать детали той операции, кое-что всё равно остаётся за кадром. Он не знает, что происходило там, в городе. Он может лишь попытаться соединить куски этой мозаики, основываясь на тех фактах, которые отражены в рапортах теперь уже покойного Тодда, сержанта Брюса Новицки, командира отделения «Браво», а также командира седьмой стрелковой роты «Гольф» седьмого пехотного батальона КМП США — лейтенанта Джеймса Найтса. Именно его Спенсер около получаса назад пригласил в свой кабинет для допроса. С лейтенантом уже успел поработать капитан Конли, а также майор Баркер, который на фоне приближающейся проверки уже сделал запрос в СКР, чтобы держать в курсе весь КМП. Читая рапорт покойного сержанта Тодда, Спенсер хмурится. Этот морпех знал цену своим словам и, в отличие от многих других, умел грамотно и чётко формулировать мысли и также грамотно изливать их на бумагу. Никакой воды или обрубков предложений. Только сухие факты и детализированное описание каждого тактического манёвра, который был проведён морпехами. Когда на Рэйбле узнали о том, что офицеры и спецназ ЦРУ попали в засаду, к ним на выручку были посланы рейнджеры. Но вскоре спецы семьдесят пятого полка запросили срочную поддержку, и тогда в город выдвинулась уже седьмая рота «Гольф». С Рэйбла они уехали на четырёх «Хамви». Вся рота в духе старой школы КМП поделена на два стрелковых отделения: «Альфа» и «Браво». И едва морпехи оказались в Синджаре, отделение «Альфа» в полном составе выдвинулось к заблокированным рейнджерам и црушникам, в то время как «Браво» остались на площади, чтобы оцепить квартал и создать буферную зону для последующей эвакуации. Сержант Тодд повёл своих подчинённых вглубь города, а сержант Майлсон шёл замыкающим и обеспечивал бесперебойную связь как с «Браво», так и с Рэйблом. Показания сержанта Тодда в рапорте становятся чуть более хаотичными, поскольку в этот момент «Альфа» вступили в контакт с противником. Они попали под массированный обстрел. В рапорте говорится, что боевики стреляли по ним из окон жилых домов, закидывали гранатами и даже сделали несколько выстрелов из РПГ. От взрывов погибло двое морпехов. Ещё один, пытаясь их вытащить, получил смертельное ранение в шею. Сержант Тодд, а также штатный медик отряда «Альфа» пытались его спасти, но у подстреленного не было шансов. Его звали Джордж Шерди. Он был капралом морской пехоты и одним из пулемётчиков отделения. К тому моменту, как «Альфа» лишились уже троих бойцов, в город были стянуты дополнительные силы спецназа — восемьдесят девятый отряд «Рыцари». В своём рапорте сержант Тодд признаётся, что до этого дня не имел ни малейшего понятия о том, кто это такие. Он отдал приказ своему заместителю, сержанту Майлсону, связаться с «Браво» и запросить немедленную помощь. Остальная часть рапорта сержанта Тодда во многом пересекается с рапортами сержанта Новицки, а также лейтенантов Найтса, Расса и Дэлвери с той лишь разницей, что в рапортах командиров рыцарей и рейнджеров практически не упоминаются имена или звания в силу секретного характера обоих подразделений СпН. Однако сути это не меняет: отделение «Альфа» понесло серьёзные потери. Четвёртым погибшим морпехом оказался специалист Майкл Грин, который скончался уже по дороге в госпиталь — ранения, полученные им в ходе стычки в городе, оказались несовместимые с жизнью. Перелистнув последнюю, седьмую страницу, Спенсер видит, что рапорт сержанта Тодда заканчивается следующими словами: «В тот день мы сражались как и подобает настоящим морпехам. Мы сделали всё, чтобы другие выжили и благополучно вернулись на Рэйбл. В тот день погибло четверо наших братьев. Четверо моих подчинённых. Они были славными морпехами, которых Корпус никогда не забудет. Semper Fi». С губ слетает вздох. В кабинете повисает хрупкая тишина. С приглушённым шелестом бумаги Спенсер закрывает рапорт и отодвигает на край стола. Затем ухватывает фотографию сержанта Тодда. Как и все морпехи, тот изображён в полевой форме с закатанными рукавами по принципу «три четверти», в полевой кепи и с заведёнными за спину руками. Позади него виднеются звёзднополосатый флаг и стяг Корпуса морской пехоты США. На фото сержант Тодд выглядит уверенным, собранным и со взглядом, полным решимости. В нём хорошо угадывается выправка жёсткой школы сержантов, а также боевой опыт и готовность выполнить любую задачу. В дверь стучат. Не глядя на неё, Спенсер отвечает сухим: «Войдите» и откладывает фото сержанта в сторону. Вошедшим оказывается лейтенант Джеймс Найтс, выглядящий напряжённым и даже отчасти растерянным. Что ж, в его положении это неудивительно. Как-никак, но с собой покончили двое его подчинённых, за которыми даже психолог Рэйбла не заметила суицидальных наклонностей. — Сэр, — лейтенант встаёт напротив стола Спенсера и, получив едва заметный кивок, приглашающий сесть, устраивается на стуле напротив. Кто только не сидел на этом стуле: и простые рядовые, которые всего лишь выполняли приказы, не представляя, к каким последствиям это приведёт; и офицеры, которые и отдавали эти приказы, прекрасно осознавая их незаконность. Были и бойцы спецназа, и снайперы, и водители тяжёлой бронетехники и даже пилоты ударных вертолётов. Спенсер успел пообщаться с разным контингентом. Кто-то умолял замять их дело. Кто-то прямым текстом намекал на взятку. Находились и те, кому вообще было плевать, посадят ли его, либо же ограничатся дисциплинарным взысканием. Однако кое-что всё же отличает лейтенанта Найтса от всей прочей массы: он сам не понимает, как такое могло произойти. По его растерянному виду становится ясно, что он до сих пор не верит в случившееся. До сих пор отрицает факт самоубийства сразу двух подчинённых. В какой-то степени Спенсер его понимает, пусть и уже воочию наблюдал покрытые слоем формалина тела двух сержантов морской пехоты. — Думаю, нет необходимости подробно объяснять, почему вы здесь, лейтенант, — сухо начинает Спенсер и вновь берёт в руки рапорт сержанта Тодда. Лейтенант Найтс отвечает напряжённым молчанием. — Двое ваших подчинённых — сержанты Эрик Тодд и Кларк Майлсон покончили с собой в один день и в одно и то же время. Это не совпадение, а групповое самоубийство. Вижу, вы, как и я, до сих пор в шоке, поэтому я надеюсь на ваше понимание и готовность помочь военному дознанию установить все обстоятельства произошедшего. — Я понимаю, сэр, — звучит безжизненный голос лейтенанта. — И я тоже хочу знать, почему это случилось. Тодд и Майлсон были отличными морпехами. — Да, я успел ознакомиться с личными делами обоих сержантов, — кивает Спенсер и взглядом указывает на фотографию сержанта Тодда. — Многие могут только позавидовать такому. Что вы можете рассказать мне о них? Недолго подумав, лейтенант Найтс произносит: — Тодд был лидером. Он всегда знал, что делать, даже в самых сложных ситуациях. И какая бы задача перед ним не стояла, он всегда её выполнял и делал это качественно, с минимумом риска для подчинённых. Майлсон… — вздох. — Он был его правой рукой. Надёжный, спокойный, всегда поддерживал ребят. Умел… Смешно шутить, — печальная усмешка, после которой он серьёзно взирает на Спенсера. — У них не было причин сводить счёты с жизнью. — Последним заданием обоих сержантов была Синджара. В городе развернулась настоящая бойня, из которой и Тодд и Майлсон выбрались живыми, чего нельзя сказать о четырёх их подчинённых. — Спенсер демонстративно бросает рапорт сержанта Тодда на противоположный край стола аккурат перед глазами лейтенанта Найтса. — Погибло четыре морпеха отделения «Альфа», которыми командовали сержанты. Вы можете это как-то прокомментировать? — В Синджаре меня не было, сэр, — качает головой Найтс. — Я остался здесь, чтобы обеспечить тактическое взаимодействие между обоими отделениями, а также напрямую запросить поддержку для моих парней при необходимости. «Канареек» вызвал я, когда сержант Тодд сообщил о первых потерях в отряде. Спенсер сдвигает брови к переносице. Да, следов «канареек» не заметил бы только слепой. Весь квартал был усыпан отстрелянными гильзами размером с указательный палец. Даже страшно представить, что происходит с человеком, когда снаряд такого размера врезается в него на полной скорости. Впрочем, Спенсеру и представлять не нужно: за годы службы «тюленем» он не раз наблюдал за этими птичками в деле. Своими миниганами они буквально разрывают человека вклочья. Такие пули запросто отрывают целые куски мяса и даже конечности, оставляют гигантских размеров отверстия и просто превращают свою цель в кусок перемолотого фарша. У террористов, попавших под такой обстрел, просто не было шансов. Они оказались обречены с тех самых пор, как «канарейки» оторвались своими стойками от вертолётной площадки. — Вы встречались с сержантами после того, как они вернулись из Синджары? — задаёт вопрос Спенсер и скрещивает пальцы рук в замок, положив ладони на тёплый стол. В кабинете снова становится душно. — Нет. Я велел сержанту Новицки их разыскать и привести ко мне, но… — заминается, на что Спенсер приподнимает левую бровь. — Сэр, как только о потерях стало известно, я не отрывал от уха спутниковый телефон. Мне звонили из Корпуса. Звонили из Форта Доутон, из которого нас отправили сюда. Сэр, у меня не было времени, чтобы… — Они покончили с собой, лейтенант, — оборвав его оправдания, резюмирует Спенсер и буравит лейтенанта цепким взглядом. — Они знали, что повинны в гибели сразу четырёх человек, однако остались с этим грузом вины наедине. — Сэр, я… — Вы их командир, — звучит холодное. — И как командир вы допустили подобное. Вас должна была волновать не собственная шкура, а состояние ваших подчинённых. Вы не подумали, что им нужна помощь? Найтс на секунду склоняет голову и шмыгает носом. — Я думал, им нужно время. От услышанного Спенсер резко хлопает ладонью по столу, потому что эти слова — плевок в лицо любому командиру, трепетно заботящемуся о своих подчинённых. Спенсер знает об этом не по наслышке, потому что сам таким был — заботливым отцом для ещё шестерых «тюленей». — Время?! Лейтенант, они вернулись с миссии, где погибли их подчинённые! — Спенсер чувствует, как внутри него всё закипает. Впервые он чувствует такую ненависть и презрение к человеку, сидящему напротив него. Он допрашивал убийц и даже насильников среди солдат. Но никто из них не сумел выбесить его настолько, как это с успехом сделал лейтенант Джеймс Найтс, посчитавший, что время — это ебучая целебная мазь, которая непременно вылечит. — Вы их командир! Вы такой же морпех, мать вашу! Или вам плевать на своих подчинённых?! — Да как вы смеете… — теперь закипает уже Найтс. Спенсер тут же встаёт и, опираясь ладонями о стол, наклоняет корпус вперёд, нависая над лейтенантом. — Четверо морпехов погибло в городе. Ещё двое застрелились. Думаете, после всего этого вы останетесь в прежней должности и звании?! Думаете, избежите тюрьмы?! У Найтса сдают нервы. Он вскакивает, отчего стул с грохотом заваливается на пол. — Я морпех, а не сраный моряк! — рычит лейтенант. — Пусть меня судит Корпус, а не долбаный флот! — Найтс делает движение рукой в сторону Спенсера, будто собираясь толкнуть его в грудь. Ошибка. Большая и страшная ошибка. Лейтенант только что стал угрозой, а «тюленей» с первого дня учат устранять угрозу. Любой ценой. С годами отточенные и всё ещё не забытые рефлексы дают о себе знать: Спенсер мгновенно перехватывает руку морпеха и, вывернув его запястье почти до хруста, заставляет его спиной опрокинуться на стол. На пол летят листы бумаги, ручки, карандаши и прочая канцелярия. Кружка с недопитым кофе также летит вниз и разбивается на десятки осколков, теперь валяющихся в размазанной кляксе остывшего напитка. Сам стол съезжает на пару дюймов, а в ноздри ударяет вонь мокрой ткани и пота. Продолжая одной рукой удерживать лейтенанта за запястье, другой рукой Спенсер придавливает его грудь, лишая любой возможности пошевелиться. Один из эффективных болевых захватов, которыми обучают только элитных спецов ВМС США. Да, у морпехов тоже есть свои фишки, но в данный момент лейтенант Найтс ему не ровня. В данный момент он подписал себе приговор. — Не дёргайся! — рявкает Спенсер. — Конвой! — кричит в сторону двери. Секунда, и в кабинет врываются двое военных полицейских. Едва завидев происходящее, они тут же снимают с пояса резиновые палки и бросаются ему на выручку. Морпех продолжает отчаянно сопротивляться. Продолжает брыкаться и напоминать, что он служит в КМП; что у них нет никакого права его задерживать. Полицейские стаскивают его со стола, и лейтенант умудряется заехать носком своего армейского ботинка по лицу одного из них. Тогда оба полицейских пускают в ход дубинки. Уже после пары крепких и звонких ударов, криками отозвавшихся с губ морпеха, сам морпех обмякает у них на руках, прижимая живот. Не говоря ни слова, полицейские укладывают его лицом в пол, словно какого-то наркоторговца. Звенит металл наручников. Спустя мгновенье запястья Найтса сковывают железными браслетами. — Сэр, вы в порядке? — осведомляется у Спенсера один из полицейских и смахивает кровь с уголка губ. — Я — да, — отвечает Спенсер и поправляет задравшуюся в ходе короткой потасовки форменную рубашку. — А вот у Корпуса морской пехоты теперь будут большие проблемы. Нападение на военных полицейских и дознавателя в зоне боевых действий — знаешь, чем это грозит, «герой»? — адресует уже морпеху, лежащему среди двух пар мощных ног военных полицейских. — Да пошёл ты… Пошли вы все… — хрипит Найтс и откашливается. — Я не виноват… Я хороший командир… — Увести этот позор Корпуса с моих глаз. Завтра вечером прилетает очередной борт — отправите его этим же рейсом под конвоем обратно в Штаты. Переглянувшись, военные полицейские сдавленно кивают, после чего вдвоём поднимают избитого морпеха на ноги и выводят из кабинета прочь, на пороге столкнувшись с Джозефом. Тот изумлённым взглядом провожает всю процессию и так же удивлённо взирает на своего командира. — Сэр, вы приказали арестовать лейтенанта Найтса?! — не без претензии в голосе осведомляется Джозеф. Спенсер смиряет его хмурым взглядом и поправляет рукава рубашки. — Сбавь тон, лейтенант. — Сэр, он же морпех! — продолжает гнуть своё Джозеф и подходит к столу, по которому несколько раз бьёт указательным пальцем. — Так нельзя — его должны допрашивать СКР! — Я сказал: сбавь тон, — уже холоднее напоминает Спенсер. — Ты серьёзно думаешь, что у морской пехоты есть право наплевательски относиться к своим подчинённым? Что у вас, морпехов, — акцентирует на последнем слове, — есть какие-то привилегии? Есть то, что ставит вас выше остальных? — Лейтенант Найтс — лучший морпех, которого я только знал, сэр, — насупившись, отзывается Джозеф. Теперь их разговор всё больше напоминает диалог отца и сына, где последнему пытаются навязать какое-то непопулярное, но необходимое условие, вроде запрета гулять по ночам с друзьями. — Он никогда не нарушал устав или закон. Я сам пытался на него равняться, когда прибыл на Рэйбл. — Твой лейтенант поднял руку на военных полицейских и капитана ВМС США. — Приведя себя в порядок, Спенсер подходит к Джозефу, глядя ему прямо в глаза. Они одного роста, разве что сам Спенсер немного шире в плечах за счёт сотен часов, когда-то проведённых в тренировочном бассейне. — Станешь оправдывать это только потому, что он морпех? Джозеф поджимает губы и хмурится. Недолго подумав говорит: — Он не уследил, да? Не уследил за Майлсоном и Тоддом? — в голосе проскальзывает надежда на обратное. Надежда, что человек, на которого он все эти годы пытался равняться, оказался не таким говнюком, каким на самом деле. Однако лейтенант Найтс сорвался. Мало того, что он халатно отнёсся к своим должностным обязанностям, так ему ещё взбрело в голову решить вопрос кулаками. Такого в этом кабинете не происходило уже очень давно. — Твой друг сорвался, — сухо поясняет Спенсер. — Учитывая, что сейчас творится с его ротой, это неудивительно. — Давайте я поговорю с ним? Я попробую во всём разобраться. Сэр, обещаю, я всё улажу, — заверяет его Джозеф, даже не представляя, как двусмысленно звучат эти слова. Армия — это не какая-то контора по продажам, где можно легко улаживать всякие вопросы и бизнес-процессы. Это целый живой организм с чёткой структурой и жёсткой иерархией. И если какая-то его часть начинает сбоить, то с ней не торгуются и не договариваются. Её отправляют в утиль. Это и ждёт и Найтса, пусть не в буквальном смысле. Спенсер только собирается ответить подчинённому, как на пороге появляется порядком запыхавшийся темнокожий сержант-майор Этан Дэвис, ответственный за работоспособность радиопередатчиков Рэйбла и каналов связи — тех самых, что позволяют считывать данные с военных спутников, а также использовать спутниковые телефоны. — Сэр, капитану Конли срочно требуется ваша помощь, — сквозь рваное дыхание озвучивает сержант. Чёрт, он будто прямиком с пробежки. — Что случилось? — тут же осведомляется Спенсер и, обогнув Джозефа, подходит к сержанту. — Полковник Ламберт наложил запрет на телефонные звонки для военнослужащих. У нашего тента собралась целая толпа!.. Дальше он уже не слушает. Быстро отыскав среди устроенного лейтенантом Найтсом бардака чехол с наручниками, а также ключи от кабинета, Спенсер срывается с места. Джозеф и сержант Дэвис следуют за ним. До тента связи они добираются быстро, и уже на подходе виднеется толпа из десятков военнослужащих — как раздетых, так и в полном оснащении. Кто-то только что вернулся с тренировок и теперь стоит весь мокрый и запыхавшийся, ожидая своей очереди на телефонный звонок. Кто-то же прямиком с боевого задания и даже не успел отнести своё оружие и экипировку в казарму, желая быстрее добраться до заветного спутникового телефона. Для многих каждый такой звонок домой — настоящее спасение. Крошечный огонёк надежды, не позволяющий сдаться. Тусклый луч света среди всеобщего мрака. Для многих это ещё и способ не сойти с ума, а для кого-то — единственная причина, по которой он всё ещё жив. И полковник Ламберт совершил страшную ошибку, решив запретить все входящие и исходящие звонки. Штаба Рэйбла запрет не коснулся, ведь к нему была проведена отдельная телефонная линия, а для спутниковой связи используется специальный зашифрованный канал. Так что единственным местом, откуда ещё можно позвонить домой, является штаб. Вся эта толпа, стоящая у тента связи, требует лишь одного: своего законного права на телефонный звонок. Простое человеческое желание услышать голоса родных и близких, которые в сотнях миль отсюда. Военнослужащие возмущённо галдят, всплёскивая руками. Кто-то требует дать ему чёртов спутниковый телефон. Кто-то призывает к ответу офицеров Рэйбла. Находятся и те, кто открытым текстом заявляет, что покинет расположение базы, если ему не дадут позвонить. Спенсер пробует взглядом выследить таких умников, но не для того, чтобы обвинить их в покушении на дезертирство, а для того, чтобы послушать их план по выживанию в пустыне и в регионе, кишащим не только патрулями военной полиции, но и патрулями противника. Среди возмущающейся солдатни мелькает и фигура командира рыцарей. Тот, одетый в тактические брюки, футболку оливкого цвета и с неизменной бейсболкой на голове, стоит чуть поодаль от основной массы недовольных и, скрестив руки на груди, наблюдает за развернувшимся представлением. Или, может, тоже ждёт своей очереди. Заметив же капитана Конли, продолжающего призывать к порядку вместе с тремя другими военными полицейскими, Спенсер отправляется к нему, нырнув в эту толпу из мокрых, возбуждённых от гнева, воняющих потом и дешёвыми одеколонами, солдат. Одни расступаются охотно. Другие же отходят с нескрываемым недовольством на лице. — Немедленно прекратите этот балаган! — в очередной раз призывает капитан Конли, обращаясь к скоплению военнослужащих. — Это приказ полковника Ламберта как командующего Рэйблом. Это не моя личная прихоть!.. — Тогда дайте нам позвонить домой! — слетает с губ одного бойца, и стоящие рядом сослуживцы одобрительно кивают. — У меня жена на девятом месяце, она вот-вот родит! — кричит другой боец. — Я должен знать, что она в порядке и не забывает принимать лекарство! — А у меня семья в Лос-Анджелесе! Слышали, что там сейчас творится? — бритый и высокий пехотинец оглядывается по сторонам. — Там беспорядки! Ебучие чёрные снова чем-то недовольны!.. — Эй, пасть закрой, снежок! — раздаётся возглас. Спенсер быстро выслеживает говорящего — им оказывается темнокожий пилот одного из истребителей «Ф-15». Новость о том, что в одном из американских городов протекают народные волнения, прошла мимо Спенсера, хотя он всё равно не придаёт этому значения. Сейчас ему вообще не до этого. Сейчас нужно понять, как угомонить полсотни военнослужащих, готовых растерзать любого за право позвонить домой. Однако никакое решение на ум не приходит. Даже при всём желании они не смогут арестовать их всех — у военной полиции попросту не хватит ресурсов для этого. Да и потом, это уже совсем крайняя мера, как и предупредительные выстрелы в воздух, которые они имеют право сделать, если на Рэйбле случится вооружённый мятеж или его подобие. — Что у вас тут происходит? — едва не шипит Спенсер, подойдя к капитану Конли. — Почему не развернули всех по казармам?! — Думаете, легко справиться с такой толпой? Нас всего четверо, — с намёком на себя и остальных полицейских отзывается Конли. — Или прикажете начать паковать их всех? Спенсер поджимает губы и вновь окидывает цепким взглядом всю толпу. С каждой минутой недовольных становится всё больше, как и риска возникновения потасовки. Между белыми и цветными военнослужащими уже начинаются первые стычки, видимо, на фоне сообщений о беспорядках в Лос-Анджелесе. Их разнимают сослуживцы. — А ну все заткнулись! — рявкает Спенсер на толпу. Выходит настолько громко и резко, что солдаты мгновенно замолкают и застывают на месте. Кажется, что некоторые даже перестают дышать. На самого Спенсера теперь взирают десятки пар удивлённо хлопающих глаз. Выдержав недолгую паузу, он вновь произносит: — На Рэйбл собираются приехать серьёзные люди с масштабной проверкой. И за невозможность позвонить домой вы должны благодарить не полковника Ламберта, а того умника, который в обход всех правил решил о чём-то пожаловаться напрямую в Министерство обороны. Видимо, на Рэйбле этому «герою» не выдали лосьон для бритья с его любимым цитрусовым ароматом. От услышанного военнослужащие, стоящие в первых рядах, коротко смеются и пихают друг друга в бок, оценив такую шутку-издёвку. — Может, кто-то из вас забыл, что он находится в зоне боевых действий, как и то, что никто насильно вас сюда не тащил. Все вы здесь находитесь по собственной воле. Вы сами изъявили желание приехать сюда, чтобы бороться с глобальным терроризмом. И вы знали, что в любой момент ваше право на телефонный звонок может превратиться в привилегию. Мы на войне, а не на курорте. Я прекрасно понимаю ваше негодование и желание позвонить своим родным и близким. Как и все вы, я также лишился этого права, поскольку теперь все звонки возможны только по рабочим вопросам. Уверен, ограничение временное, пока не закончится проверка. Если же у кого-то есть очень важный личный вопрос, думаю, это можно решить при посредничестве майора Баркера. А пока я попрошу всех разойтись и ждать дальнейших распоряжений. Не сразу, однако большая часть военнослужащих всё же прислушивается к его словам и начинает расходиться. В воздухе по-прежнему слышен нервный шёпот и фразы, полные недовольства. Кто-то остаётся на месте, будто ожидая услышать что-то ещё. Другие же образуют небольшую кучку, которая подходит к капитану Конли и Спенсеру, умоляя дать им позвонить. Капитан Конли обещает выслушать каждого солдата и передать его просьбу майору Баркеру. Среди просящих оказывается и командир рыцарей, который, дождавшись, когда выскажутся все остальные, решает напрямую обратиться к обоим капитанам. — Я со дня на день жду звонка, — начинает лейтенант Расс, вынудив Спенсера отвлечься от собственных мыслей. — У вас появилась семья, о которой до этого никому не было известно, лейтенант? — с лёгкой издёвкой в голосе осведомляется Спенсер. — Да, твоя бывшая жена, например, — пожав плечами, отзывается Расс. По логике, Спенсер должен оскорбиться и как следует спросить с командира спецназа за эту дерзость. Вот только все эти шутки про мам, жён, сестёр и других родственников женского пола приелись настолько, что у него уже давно выработался иммунитет. Первое время такие шутки действительно задевали, но сейчас напоминают скорее жалкое тявканье в отчаянной попытке добиться своего. И если Спенсер остаётся совершенно спокойным, то вот капитан Конли заметно напрягается, всем своим видом давая понять, что ещё немного, и командир рыцарей договорится. — Как же банально, — отзывается Спенсер, тем самым отрезвляя капитана Конли. Учитывая и без того накалившуюся обстановку на базе, сейчас лучше избежать очередного скандала или ареста. — Ограничишься только женой? Или, может, скажешь, что успел поразвлечься ещё и с моей покойной матерью? — Нет, спасибо, я не некрофил, — отмахивается Расс. — Может, уже научитесь держать язык за зубами, лейтенант Расс? — едва не рычит капитан Конли. В отличие от Спенсера ему не доставляет никакого удовольствия пререкаться с командиром рыцарей. — А, может, научитесь прислушиваться к своим подчинённым? — парирует тот. — Какого хрена мы должны всё это терпеть? Из-за какого-то одного мудака?.. — Это приказ полковника. Вряд ли восемьдесят девятый отряд уполномочен его обжаловать, — осекает его капитан Конли. Спенсер же лишь скрещивает руки, с лёгкой насмешкой взирая на Расса и ожидая, чего же он ещё выкинет. Импульсивный, дерзкий, всегда говорящий, что думает. Иногда эти качества могут быть полезны, а иногда могут сыграть злую шутку. Спенсер уверен: однажды длинный язык этого мудака всё же доведёт его до беды. Может, и не здесь, может, и не в Ираке, но когда-нибудь Рассу придётся ответить за свои слова. Ну а пока пусть довольствуется своей маленькой свободой и выёбывается статусом командира отряда СпН. После относительно успешной операции, проведённой в Синджаре, рыцари, вроде как, вернули расположение полковника Ламберта. По крайней мере, теперь возле палаты сына вице-президента дежурят не спецы из восемьдесят девятого отряда, а всё те же «зелёные береты», для которых по-прежнему никак не найдётся другой достойной работы. Однако кое в чём Расс всё-таки прав: командование Рэйбла напрочь игнорирует своих подчинённых. Ламберт может сколько угодно напоминать о том, как он переживает и заботится о каждом военнослужащем, расквартированном здесь, но его запрет, касающийся телефонных звонков, — худшее, что только можно было придумать. Даже если источником утечки действительно стал один из бойцов, сболтнувший лишнего, это не повод вот так рубить с плеча. Теперь же страдают они все: простая солдатня, которая не в состоянии удовлетворить потребность в общении с семьёй, и даже сами офицеры, которым приходится держать руку на пульсе. В один прекрасный момент всё это просто лопнет как мыльный пузырь. На одних красивых и пафосных речах далеко не уедешь. — Я жду звонок от друга, — игнорируя претензию капитана Конли, произносит Расс. Спенсер отвечает ему надменно-равнодушным взглядом. — Его подразделение отослали на границу с Сирией. Я слышал, что там была настоящая бойня. Я должен знать, что он в порядке. — Делай официальный запрос через командира его дивизии, — отвечает Конли, нисколько не тронутый словами лейтенанта. Спенсер же призадумывается. Перед глазами невольно возникают воспоминания, когда он, будучи таким же простым лейтенантом, порывался узнать о судьбе Клинта Эрби. Он расспрашивал всех офицеров и сослуживцев и поднимал на уши всё командование. Сейчас же на его месте оказывается лейтенант Расс, которому всего лишь хочется узнать, жив ли его друг. Такое простое и понятное чувство военнослужащего, который обзавёлся братом в зоне боевых действий. У каждого солдата рано или поздно появляется такой брат. Вот только далеко не каждый из них возвращается обратно домой. Ответить что-либо Спенсер не успевает: капитан Конли вновь напоминает Рассу о необходимости делать официальный запрос через командование дивизии, в которой служит его боевой товарищ, после чего холодной интонацией велит ему заняться своими делами. Расс отвечает недовольным взглядом и, покачав головой, уходит, не став даже отпускать напоследок какой-то язвительный комментарий. Видимо, расстроен до глубины души. И с одной стороны, Спенсеру должно быть плевать на чувства очередного дуболома-спецназовца. Но с другой, — он понимает, что это совершенно неправильно. Не по-человечески. Они могут устанавливать такие запреты для арестованных военнослужащих, для пленных и даже для гражданских лиц в целях безопасности. Запрещать же звонить солдатам, которые и без того терпят всевозможные лишения и находятся в тяжёлых условиях, — это абсолютное мудачество. Пожалуй, ему стоит снова поговорить с Ламбертом. — Я приказал арестовать лейтенанта Найтса, — сухо озвучивает Спенсер, провожая удаляющуюся и чуть сгорбленную фигуру Расса хмурым взглядом. Если подумать: он в долгу перед командиром рыцарей за то, что тот сделал в Синджаре. Если бы не Расс и его рыцари, то, возможно, Спенсер бы не выбрался из того ада, в котором оказался. — Он напал на меня и на твоих ребят, — поясняет Спенсер, краем глаза заметив шок на лице Конли. Ещё бы: арест офицера и по совместительству командира целой роты — это всегда сенсация. — У Корпуса могут возникнуть вопросы, — с лёгким опасением в голосе комментирует Конли, на что Спенсер только закатывает глаза. Он слышит нечто подобное уже второй раз за сегодняшний день. — Вопросы есть и у меня, — парирует. — Например, почему командиров рот и других тактических соединений не учат работать с собственными подчинёнными. Не обучают даже базовой школе психологии. — Стальные же у тебя яйца, Линч, — хмыкает капитан Конли. — Значит, вы решили, что это он повинен в самоубийстве двух сержантов? — Нет, пока не решили. Но за решётку он сядет — это я обещаю.

* * *

Решив навести порядок на своём столе после того бедлама, который устроил арестованный морпех, Спенсер не перестаёт проклинать тот день, когда на Рэйбле всё пошло по пизде. Этим днём он считает первое самоубийство, произошедшее на базе. Самоубийство специалиста Грега Фернандеза. По этому делу по-прежнему не так много зацепок, однако весь имеющийся материал всё же был передан в Управление с пометкой «Требуется консультация профильного дознавателя». У Спенсера совершенно нет опыта в расследовании таких дел, поэтому, когда стало известно о проверке, он решил, что терять уже в любом случае нечего. Если к ним едут из самого Министерства обороны, значит, наверху уже обо всём давно известно, и это лишь вопрос времени, когда по делу о гибели Фернандеза затребуют всю имеющуюся документацию. Может, он, конечно, поторопился с выводами, однако никто не позволит ему развернуть целый С-130, перевозящий военную корреспонденцию и уже пролетающий над Атлантикой. В общем, с того дня всё пошло наперекосяк, хоть и первые проблемы у Рэйбла начались ещё тогда, когда им, словно снег на голову, свалился долбаный сын вице-президента Тентрайк. Спенсер так и не понял собираются ли его вообще эвакуировать. Полковник Ламберт заверил, что сынишка отчалит в ту же секунду, как только в регионе станет гораздо безопаснее, а над Рэйблом снимут режим бесполётной зоны. И раз ЦРУ умудрились прибыть сюда на вертолётах с расположения другой военной базы, значит, ограничения полётов давно сняты. Значит, за сыном вице-президента вполне можно посылать целый лётный кортеж. Так какого хуя?.. Ну и ЦРУ, конечно же. На фоне первого самоубийства у Рэйбла и так пошла одна сплошная чёрная полоса, так ещё и эти снобы из Лэнгли успели наворотить делов. Побег пленного валахирца, бойня в Синджаре, потери среди личного состава, развешанный на весь город баннер, и вот, теперь на Рэйбле запрещены телефонные звонки. Потрясающе. Чтобы убрать всё лишнее в самый нижний ящик стола, Спенсер тянет на себя деревянную ручку и натыкается на небольшой толщину папку. Застыв в лёгком удивлении, откладывает в сторону бумаги и ухватывает папку, смутно припоминая её содержимое. Это копия личного дела Клинта Эрби вместе с выдержками его последних рапортов. После того как он и отряд «Браво» пропали без вести в районе одной из иракских деревень, Спенсер не оставлял попыток самостоятельно разыскать пропавшего друга и его подчинённых. К несчастью, в распоряжении военного дознания было не так много ресурсов, а связей самого Спенсера не хватило, чтобы усилить поиски исчезнувших «тюленей». Спустя два месяца упорной работы, он сдался, позволив личному составу Рэйбла вести безуспешные поиски дальше. Спенсер не рассчитывает, что они найдут Клинта живым. Скорее всего, тот уже давно мёртв. Хотя террористы любят брать в заложники гражданских лиц или даже военных, особенно иностранных, чтобы потом выдвигать свои требования или пытаться выторговать свободу для своих идейных братьев по оружию. Обычная цена при таких торгах: один захваченный военнослужащий против десятков заключённых-боевиков в иракской тюрьме. Проблема в том, что Клинт — не просто военнослужащий. Он «тюлень», член элитных сил специальных операций. На то, чтобы подготовить одного такого спеца, уходят миллионы долларов и сотни часов работы инструкторов. Но даже один такой «тюлень» не стоит и тысячи боевиков. Нет, эти ребята бесценны. Вряд ли террористы догадались, кого именно взяли в плен (если Клинт и его отряд действительно были схвачены). И раз на Рэйбл до сих пор не поступало ни одного сообщения с предложением выкупить свободу очередных захваченных военнослужащих, значит, эти самые военнослужащие мертвы. Он открывает титульную страницу личного дела и натыкается на чёрно-белую копию фотокарточки Клинта. Взрослый не по годам, всегда уверенный в себе и в своих силах. С лёгким азартом в глазах и едва заметной, притаившейся усмешкой на губах. На лице Клинта как-будто написано: «Я лучше вас. Если сомневаетесь — попробуйте меня одолеть». Его действительно было сложно одолеть как на учебном стрельбище, так и во время тренировочных спаррингах. У него была отменная подготовка и навыки. Про таких как он инструкторы всегда говорят: на сотню «тюленей» всегда приходится один «альфа» — самый лучший из них. Самый подготовленный, преданный и сообразительный. И Клинт был этим самым «альфой». С его данными и талантами ему была открыта дорога и в снайперы, и в медики и в школу командиров. Клинт выбрал авианаводку. Он не раз говорил, что ему нравится авиация и всё, что с ней связано. Однако становиться пилотом он не хотел: для него главной и самой важной работой по-прежнему оставалась та, что проходила на земле, среди остальной пехоты. Они познакомились в Афганистане. К тому моменту Спенсер уже несколько лет отслужил в родном Третьем отряде, и его подразделение отправили в Кабул для усиления охраны американской дипмиссии. Им на подмогу выслали ещё одно подразделение, которое и возглавлял Клинт. Они сразу сдружились. У обоих были совершенно противоположные характеры, но этим они будто бы дополняли друг друга. Вспыльчивый и прямолинейный Клинт и спокойный, почти никогда не повышающий голос Спенсер. Вдвоём они провели в Афганистане не один месяц, сражаясь плечом к плечу, обсуждая политику и любимые спортивные команды, а также просто разговаривая по душам. В тот момент Спенсер понял, что нашёл того самого человека в армии, ради которого был готов умереть. Ради которого был готов броситься под пули. Затем они подали совместное прошение о службе в одном отряде, и командиры пошли им навстречу, позволив целый год прослужить в одном подразделении. Но потом их дороги разошлись. Сначала Спенсер получил травму перед очередной отправкой в Афганистан, а затем и вовсе решил попробовать свои силы в Ираке — в совершенно другом для него регионе. На тот момент Клинт уже закончил сложнейшие курсы передовых авианаводчиков, и успешно наводил палубную авиацию на позиции противника. В очередной раз они встретились уже на Рэйбле. Для Спенсера это был приятный шок, когда среди прибывших в расположение базы «тюленей» он увидел того самого человека, вместе с которым когда-то проливал кровь и который уже стал для него родным братом. Клинт успел измениться. Он стал более сдержанным, собранным, менее разговорчивым. Да, это был всё тот же «альфа» среди прочих «тюленей», но Спенсер видел, как годы службы в горячих точках сточили этот его подростково-азартный энтузиазм, оставив лишь сухую скорлупу профессионализма и ветеранства. Их беседы стали менее яркими, зато более глубокими. Если раньше они пытались поучать друг друга, то теперь уже беседовали на равных. В Клинте чувствовалась усталость. В Спенсере — желание хоть как-то помочь старому другу. И служба в резидентуре ЦРУ должна была стать отличным выходом из ситуации, если бы не одно «но» — Клинт не вернулся. Спенсер шумно вздыхает и окунает лицо в ладони. Всё это бесполезно. Пора уже просто свыкнуться с мыслью, что он уже никогда не увидит старого друга. Даже его тело, с почестями опущенное в гроб и похороненное по всем традициям спецназа ВМС, — обо всём этом можно забыть. Они его никогда не найдут, равно как и остальных членов «Браво». Это нужно просто принять и смириться. Открыв другой ящик, чтобы убрать туда весь скопившийся хлам на столе, он натыкается на бумажный свёрток. Схватив и развернув, Спенсер понимает, что это выпивка, купленная у сержанта Смолла в столовой. Прозрачная стеклянная бутылка с потрёпанной наклейкой на, кажется, польском языке. По центру красуются большие чёрные буквы «WODKA», а также герб, который определённо принадлежит Польше. Интересно, эта дрянь вырубит его моментально? Или придётся пропустить стаканчик-другой, чтобы почувствовать хотя бы первые признаки опьянения? Он только собирается разыскать подходящий стакан, как в дверь стучат. Словно подросток, застуканный за просмотром порножурнала, Спенсер тут же спохватывается и, спрятав стеклянную тару обратно в ящик, приводит себя в порядок. Затем приглашает стучащего войти. Им оказывается офицер Николь Терби. Не скрывая удивления на лице, Спенсер встаёт из-за стола, не представляя, что ей могло здесь понадобиться. — Я не вовремя, капитан? — тут же начинает Терби, видимо, поняв, что её тут никто не ждал. — Простите, если отвлекаю, но лейтенант Бэкс сказал, что вы отправились к себе в отдел. — Да, я… — Спенсер заминается, оглянувшись на стол. — Искал кое-какие материалы по одному делу. Не скажу, я чем-то сильно занят. Понимающе кивнув, Терби бегло осматривает интерьер, воздержавшись от комментариев. Впрочем, комментировать здесь и вправду нечего: это самая обычная комната, сплошь заставленная офисной мебелью и канцелярскими принадлежностями. Из примечательного лишь небольшой холодильник, висящее на стене зеркало, а также флаги США и Корпуса морской пехоты. Спенсер был против того, чтобы Джозеф развешивал стяг родного подразделения в кабинете, но в конце концов всё же сдался. — Всё равно простите, что не предупредила о своём визите, — пожав плечами, говорит Терби. Её правая рука ненадолго скрывается за поясом, отчего Спенсер слегка напрягается, пусть и не подаёт виду. Вряд ли офицер ЦРУ пришла сюда, чтобы его тихо прирезать. Хотя никогда не стоит исключать всех вариантов. — Вот, — протягивает ему свёрток из грязной белой тряпки. — Кажется, это ваше. Я нашла его, когда мы уже собирались уезжать. Мой напарник сказал, что видел точно такой же у вас в кобуре. Сердце начинает бешено колотиться. Недолго думая, Спенсер тут же ухватывает свёрток и, размотав ткань, натыкается на грязный и покрытый тонким слоем пыли кольт. Его кольт — тот самый, который он потерял в ходе перестрелки в Синджаре. Не зная, что сказать, он поднимает шокированный взгляд на Терби, которая лишь мягко улыбается. — Что же за капитан военного флота без своего верного оружия? — звучит лихое. Спенсер ловит себя на мысли, что так и есть — какой из него моряк и уж тем более спец, если он не в состоянии уследить за собственным оружием? — Спасибо, — искренне благодарит Спенсер, продолжая держать в руках свой кольт, с которого свисают размотанные куски грязной ткани. — Я думал, что уже никогда его не увижу. — Он оглядывает кольт, на котором, помимо пятен пыли и грязи, виднеется и гравировка, сделанная в военном училище на память, — мелочь, отдающая теплотой где-то в душе. — Хотите выпить? — машинально слетает с губ. Это звучит настолько прямо, что офицер Терби тут же дёргает бровями, замерев в изумлении. Вместо пояснения, Спенсер лишь пожимает плечами и вытаскивает бутылку водки, которую с глухим стуком ставит прямо на стол. Обливаемая солнечными лучами, стеклянная тара поигрывает манящими отблесками и навевает на мысли о временном облегчении. Стоит только пропустить пару стаканов, и на несколько часов — а, может, и больше — ты забудешь обо всей тревоге, а на душе станет просто хорошо. — Пить на такой жаре? — скептично хмыкает Терби и складывает руки на груди. — Я не стану настаивать, — отзывается Спенсер и, несмотря на сомнения офицера ЦРУ, также ставит на стол два порядком грязных, но всё ещё пригодных к использованию стакана. — Я всегда знала, что «тюлени» самые искушённые в вопросах алкоголя. — Словно послав к чёрту весь свой внутренний скепсис, Терби усаживается за стол, как бы отвечая на призыв Спенсера, пока тот открывает тару. — Я вас, наверное, разочарую, однако «тюлени» не такие уж и знатоки выпивки, какими вы нас считаете. — Закончив с крышкой, разливает алкоголь по стаканам, наполнив их до середины — до своего рода ватерлинии. — Я не смогу отличить бурбон от скотча или один хороший виски от другого. Я в принципе не разбираюсь в алкоголе. Моя… Бывшая жена терпеть не могла запах выпивки. Её отец был заядлым алкоголиком, и всё своё детство она провела в собственной комнате, прячась от его дурости. Вспоминая это, Спенсер хмурится. Пару раз они разговаривали на эту тему. Впервые — когда он пришёл домой после бара, где знатно набрался с бывшими сослуживцами, отмечая их возвращение из Афганистана. Тогда его впервые в жизни ударила женщина — это была пощёчина за то, что он посмел вернуться домой пьяным. В тот день он и узнал о неприязни своей бывшей жены к любому, даже малейшему намёку на алкоголь. Во второй раз они вернулись к этому разговору уже на Рождество, когда Спенсер захотел откупорить бутылку вина, которую ему прислал старый знакомый-инструктор. Бутылка быстро оказалась в мусорном ведре, равно как и всё праздничное настроение. С тех пор он в завязке. Но после произошедшего в Синджаре давнее желание как следует набраться и забыться хоть на минуту вновь дают о себе знать. — Польская водка? — удивляется Терби, поглядывая на бутылку. Не удержавшись, берёт её в руки, рассматривая этикетку. — Знаете, а ведь польская водка мне нравится намного больше русской. — Неужели? — Спенсер садится напротив девушки и, положив одну ногу на другую, откидывается на спинку стула. Всё это напоминает какую-то деловую встречу с той лишь разницей, что за окнами отдела дознания грохочет проезжающая бронетехника, шумят бездельничающие солдаты и кричат строевые сержанты. На Рэйбле вовсю кипит будничная жизнь. — С чего такой вывод? — Я была в России, — пожав плечами, отвечает Терби. — Это было моё первое задание как новоиспечённого офицера ЦРУ. Меня прикрепили к резидентуре ЦРУ в нашем посольстве в Москве. Моей задачей было обеспечивать безопасность нашего посла, а также исключить слежку за ним и снизить объём прослушки телефонных разговоров. Но это совсем не так, как показывают в фильмах. Нет, вовсе нет, — коротко смеётся. — Это было ужасно скучно. К тому же, русские — не дураки, чтобы ставить шпионское оборудование прямо у нас под носом. Каждый день мы объезжали территорию посольства и кварталы вокруг, общались с местной полицией и силовиками. Бесконечно встречались с их спецслужбами… Никаких погонь, стрельбы или чего-то в этом роде. А вечером — ежедневные брифинги и заполнение отчётности. Тоска смертная. Озвучив понимающее: «Да уж», Спенсер покручивает в руках стакан с водкой. Несмотря на то, что когда-то ему уже доводилось работать бок о бок с офицерами ЦРУ, специфика их работы до сих пор остаётся для него загадкой. Оттого удивительно, что Терби решает слегка приоткрыть эту завесу тайны, рассказав ровно столько, сколько нужно. — …И единственным моим развлечением в тот момент была выпивка, — продолжает вспоминать девушка. — Чем ещё заняться офицеру разведки в стране, с которой до сих пор идёт «холодная война»? — усмешка. — Однако с водкой — как с русской, так и с польской — всё же следует быть осторожным. Тише, капитан, — Терби его останавливает, когда Спенсер подносит стакан к губам. — Стаканы довольно большие, поэтому не всё сразу. Потягивать её как виски тоже не стоит — приятного в этом будет мало. — После этих слов Терби отпивает из своего стакана и, поморщившись, с глухим стуком ставит его на стол. Чуть поколебавшись, Спенсер повторяет за ней и мгновенно ощущает, как водка обжигает глотку, проваливаясь вниз, словно тяжёлый раскалённый валун. От неожиданности он заливается кашлем, на что Терби вскакивает, помогая оправиться. Ему требуется какое-то время, чтобы прийти в себя и просто понять, какого хрена сейчас было. Какого чёрта эта долбаная водка ощущается как порция слезоточивого газа?!.. — Пить водку на пустой желудок и без закуски — плохая идея, — подмечает Терби, усаживаясь обратно на место. Спенсер же, продолжая откашливаться, всеми силами пытается избавиться от мерзкого и горького привкуса спирта во рту. Он и представить не мог, что будет настолько паршиво всего после маленького глотка. Ему доводилось пробовать разный алкоголь и в разных количествах. Однако водка, он готов поклясться, пока что самое худшее из всего, что он когда-либо выпивал. Даже всякое дешёвое пойло, в том числе кустарного производства, на вкус и по ощущениям в разы приятнее, чем эта польская дрянь. — Если бы я не знала, что вы из «тюленей», капитан, то решила бы, что вы попросту не умеете пить, — вновь комментирует Терби, и Спенсер ловит себя на мысли, что на её фоне смотрится чудовищно жалко. Нужно взять себя в руки. — Вы точно дружите с алкоголем? — Я долгое время был в завязке, — выдавливает Спенсер и вновь кашляет. — И я никогда не пробовал что-то подобное. — Это из-за вашей бывшей? — интересуется Терби. Спенсер несколько раз кивает и усаживается на стуле поудобнее. — А я вот никогда не была замужем, — отводит взгляд в сторону и печально улыбается. — Всегда было… Некогда. В учебке нас учили пресекать любые сексуальные связи и подавлять собственное влечение. А потом уже было просто не до этого. — Вы мало, что потеряли. Если честно, я был не так уж и счастлив в браке, — признаётся Спенсер. Его разорванный брак действительно напоминал некий поводок или даже ошейник и нет, не потому, что бывшая жена пыталась его в чём-то ограничить (пусть это и касалось только алкоголя), а потому что он всегда чувствовал себя чем-то обязанным. Чувствовал, что всегда должен быть рядом, даже если это начинает вредить. — Это не для каждого. Вряд ли вам с вашей работой будет также просто… — Можете звать меня Николь, — поправляет его девушка, — достаточно этих формальностей. Если подумать, вся эта иерархия не имеет никакого смысла, когда борешься с общим врагом. — Смотря кого считать врагом, — хмыкает Спенсер и чуть отодвигает от себя стакан с водкой. Пожалуй, с него пока хватит. — И насколько он общий. — ИГИЛ, — пожав плечами, произносит Николь. — Валахир. — Почему мы не видели вас на брифинге в кабинете полковника Ламберта? — решает прямо спросить Спенсер, потому как этот вопрос не даёт ему покоя. Вместо ответа Николь делает очередной глоток из своего стакана и морщится. Глядя на то, как она с относительной лёгкостью пьёт эту чёртову водку, Спенсер поджимает губы, хотя и не торопится следовать примеру девушки. В этом противостоянии он определённо занимает роль слабого. — Потому что в тот момент я и мой напарник были на другом брифинге, — достаточно уверенно отвечает Николь. — А как же доверие и борьба с общим врагом? — тут же парирует Спенсер и замечает, как кисло улыбается Николь. Ей приходится не по душе этот пассаж, пусть и она мгновенно находит, что ответить: — Вряд ли наш общий враг сидит в кабинете директора ЦРУ в Лэнгли, — озвучив это, Николь отодвигает стакан в сторону и облокачивается об стол, наклонив корпус вперёд. — У нас нет никаких секретов, капитан. И о том, что произошло в Синджаре, мы знаем не больше вашего. Звучит довольно убедительно, хотя Спенсер прекрасно понимает, что это полная чушь. Эти холёные индюки из ЦРУ определённо знают больше, чем всё командование Рэйбла. И пока неясно, каким образом вытащить из них всё это. Сейчас любая информация на вес золота, вот только ЦРУ не собирается ею делиться. — Но разве вы здесь не за этим? — продолжает напирать Спенсер. — Разве у вас нет плана на этот случай? У вас наверняка есть опыт действий в подобных ситуациях. Как бы вы поступили? — Вы, наверное, сейчас удивитесь, но нет. Ни я, ни мой напарник понятия не имеем, что нам делать и с чего начинать. Мы попросили о помощи коллег из штаб-квартиры, но пока безуспешно. Бред. Абсолютный. Что бы ЦРУ не знало, как вести себя в таких сценариях? Не знало, что делать при стычке с совершенно новой и враждебной группировкой? Что бы у них не было никаких данных на этот счёт? Как же убедительно она пытается скормить ему эту ложь и как же убедительно Спенсер её проглатывает, старательно делая вид, что его одурачили. Но что удивляет больше, так это стойкость Николь. Даже после пары глотков крепкого алкоголя она выглядит совершенно трезвой и адекватной, словно бы они распивают не водку, а какой-то слабый коктейль, куда лишь для виду добавили немного алкоголя. Похоже, умение сопротивляться алкогольному опьянения точно также входит в базовую подготовку офицеров ЦРУ, как и курсы психологии. — Почему вы оставили службу в секретной тюрьме? — внезапно спрашивает Николь. Тема их разговора меняется настолько резко, что любому другому её собеседнику потребовалось бы несколько минут, чтобы сообразить. Однако Спенсер нисколько не теряется и почти сразу же отвечает: — Потому что прозрел. — Интересно, от чего? — продолжает допытываться Николь и, откинувшись на спинку стула, подпирает висок правым кулаком. Со стороны кажется, что она всё же здорово опьянела. Но Спенсер видит, что это не так, и понимает, что их изначально дружеская беседа очень плавно перетекла в словесную дуэль с осторожным прощупыванием слабых мест и болевых точек. — От того, что там творится, — не скрывает Спенсер. Может, он, как и другие военнослужащие Соединённых Штатов, поклялся низвести до атомов любые проявления терроризма, однако то, что происходит в стенах секретных тюрем, не оправдать никакими идеалами или ценностями. То, что там делают с содержащимися узниками, не описать никакими словами. И те ужасы, о которых успели поведать журналисты прежде, чем им заткнули рты, всего лишь капля в море. Даже для него это было слишком. — Только не надо делать такое удивлённое лицо. Вы прекрасно понимаете, о чём я говорю. — Нет, не понимаю, поэтому и спрашиваю, — пожав плечами, отвечает Николь. Снова лжёт — искусно и прямо в глаза. Что ж, это её работа. — Я ни разу там не была. Слышала, да, но, как правило, в такие тюрьмы посылают офицеров с определённым уровнем допуска и подготовки. И даже сейчас, спустя почти пять лет службы в ЦРУ, я не прохожу ни по одному из этих критериев. Предположив, что, возможно, это очередная проверка, Спенсер решает её пройти: — Там содержались и до сих пор содержатся люди, с которыми, на мой взгляд, неоправданно жестоко обращаются. — Это вы так деликатно называете террористов? — хмыкает Николь. — А вы наивны, если считаете, что там содержатся исключительно террористы. На такие секретные тюрьмы не распространяется действие федерального и международного законодательства, а, значит, они не подчиняются никаким правилам. Значит, загреметь туда может абсолютно каждый, — озвучив это, Спенсер наблюдает за игрой эмоций на лице Николь. Та изо всех сил старается сохранить свойское агентурное безразличие, но крошечные остатки женской эмпатии всё же дают о себе знать, заставив слегка напрячься. — Неужели вы до сих пор верите, что наш мир делится лишь на чёрное и белое? И что все подонки обитают исключительно здесь? — обводит взглядом комнату вокруг, намекая на Ирак и весь остальной Ближний восток, отравленный ядом радикального ислама. — Мой отец был агентом ФБР, который работал в отделе по борьбе с терроризмом, — произносит Николь, выпрямившись на стуле. — А моя мать была переговорщиком в СЦГТ. Всю свою сознательную жизнь я посвятила поиску и уничтожению мерзавцев, которые пытаются разрушить мою страну, убивают моих соотечественников по всему миру и никак не уймутся. Я охочусь на них, отлавливаю, уничтожаю их базы и сранные норы на границах с Ливаном и Сирией. Думаете, мне есть дело до того, насколько хорошо их содержат в камерах, куда они попали благодаря мне и моим коллегам? Думаете, я стану сочувствовать какому-то подонку, который ещё вчера устроил теракт в жилом квартале, а уже сегодня сидит в комнате для допросов в компании наших специалистов? — Вы не знаете, что там творится, — заметно похолодевшим голосом говорит Спенсер, буравя девушку пристальным взглядом. — И вы не видели того, что видел я. Поверьте, никто не заслуживает такого обращения и никто не захочет оказаться на их месте, пусть и имеет для этого все шансы. — Зато вы не знаете, каково это: когда грузовик со смертником врезается в здание посольства, и вокруг начинается пальба, — в тон ему отвечает Николь. — Когда на ваших глазах эти ублюдки палят во всех вокруг. Когда они убивают женщин и детей. Когда вся улица оказывается усыпана трупами мирных жителей и всё это лишь потому, что мы просчитались. Пожалели очередного подонка и не стали бомбить его дом, в котором были его дети. Зато теперь на наших руках кровь сотен других детей. После этих слов Николь резко встаёт с места и заправляет футболку в тактические штаны. Наблюдая за её действиями, Спенсер понимает, что их и без того напряжённый разговор заканчивается на такой же напряжённой ноте. Каждый остаётся при своём мнении. Впрочем, они ещё могут набить друг другу рожи, чтобы поставить жирную точку в споре. — Этим вы оправдываете своего коллегу? — вновь атакует Спенсер, глядя на Николь теперь снизу-вверх. — Спец из вашего отряда — он выстрелил в ногу иракскому мальчику. Этот мальчик умер до того, как ему успели оказать квалифицированную помощь. Думаете, его родителям есть дело до других детей, когда они лишились собственного сына? — То, что у меня нет детей, капитан Линч, ещё не делает меня бесчувственной сукой, — осекает его девушка и кивает на бутылку с водкой. — Спасибо за выпивку — вижу, поляки не разучились делать нормальную водку. Хорошего вечера. — Сказав это, Николь уходит, на пороге столкнувшись с Джозефом. Тот встречает её изумлённым взглядом, будто сталкивается с самым настоящим призраком, но ничего не говорит. Пройдя внутрь кабинета, Джозеф вновь удивляется, завидев начатую бутылку водки и пару стаканов с разлитым в них алкоголем. В отделе военного дознания Рэйбла никогда не водилось выпивки, даже самой слабой. Поэтому первое время Джозеф проводит в полнейшем недоумении и даже ступоре. Лишь собравшись с мыслями, озвучивает: — Капитан… Сэр… Вы пьяны? Вместо ответа Спенсер отмахивается. Пьян ли он? Нисколько, хотя это не отменяет его паршивого самочувствия. Даже маленького глотка проклятой водки хватило, чтобы во рту и в пищеводе поселился мерзотный и жгучий привкус алкоголя. Теперь нужно понять, как от него избавиться. — В чём дело, лейтенант? — прямо спрашивает Спенсер и потирает виски. У него начинает болеть голова. — Проверка, сэр, — сглотнув, озвучивает Джозеф. — Вертолёт с комиссией и военным журналистом только что приземлились на Рэйбле. До этого скучающий и не выражающий ничего, кроме дикой усталости от всего подряд, Спенсер вздрагивает, будто ощутив порыв ледяного воздуха. Затем сверяется со своими часами. Они так быстро долетели из Штатов в Ирак? Немыслимо… — Уже?.. — удивление в голосе. — Я ждал проверку не раньше завтрашнего утра. Проклятье. — Вскочив, Спенсер принимается рыться в картотеке текущих и уже закрытых дел, вытаскивая из массивных пластиковых ящиков всё подряд. — Как оказалось, они прилетели с Варлок-Кэмп, где встречались с личным составом. Это не по плану. Совсем не по плану. Спенсер не готов сегодня общаться с доморощенной прессой, правозащитником и ещё хрен знает с кем. Он думал, что у них в запасе, как минимум, одна ночь, за которую они как следует переварят все последние события и просто соберутся с мыслями. Похоже, что нет. Нахмурившись, он кивает, как бы говоря Джозефу, что услышал и понял его. А что ещё остаётся? Только принять и смириться. Быстро приведя себя в порядок и скрыв следы недавней попойки с офицером ЦРУ, Спенсер выныривает из кабинета вместе с подчинённым. Тот улавливает остаточный шлейф спирта и предлагает своему командиру пару жевательных пластинок — не панацея, конечно, но искусственные ароматизаторы должны хоть немного смягчить запах алкоголя. На улице их перехватывает майор Лэнг. — Вы уже в курсе? — осведомляется темнокожий майор. — Полковник Ламберт и майор Баркер уже дают первые комментарии этой сраной комиссии. Они возле казарм морской пехоты. Засранцы из Варлок-Кэмп должны были нас предупредить! — Они ничего нам не должны, кроме огневой поддержки, — отзывается Спенсер, пожёвывая резинку со вкусом ментола. Слишком сладкая, даже приторная. У Джозефа отвратный, девчачий вкус. — Кто они, знаете? — адресует майору, когда они подходят к казарме морской пехоты, где уже толпятся десятки военнослужащих, видимо, узнавшие, что на Рэйбл прилетели какие-то важные персоны. — Вы удивитесь, но нет. Нас застали врасплох. И мы не всем успели раздать карточки. Так что помоги нам Господь, когда они начнут опрашивать местную солдатню. Но Спенсер ничего не отвечает. Вместо этого он пробирается через толпу подчинённых, заставляя многих расступиться одним только своим видом. У входа в казарму стоят мрачный полковник Ламберт, слегка растерянный майор Баркер и ещё трое незнакомых мужчин, одетых не в пижонские деловые костюмы, а в тактическую одежду, которая хоть и уступает военной экипировке, но всё же намного удобнее люксовых костюмов или любого другого гражданского наряда. В одном из мужчин Спенсер сразу признаёт правозащитника — тот слишком внимательно и даже пристально слушает ответы полковника Ламберта. Стоящий рядом мужчина с блокнотом в руках — явно какой-то журналист, причём имеющий за плечами армейскую выправку. Значит, третий — какая-то шишка из Министерства обороны, если не хуже. И именно он осыпает Ламберта вопросами, на которые тот неохотно отвечает, не забывая про изящные высокопарные конструкции, чтобы подсластить неприятную правду. — Вы считаете, что двое морских пехотинцев покончили с собой? — вновь спрашивает третий мужчина, вынудив некоторых военнослужащих, стоящих к ним ближе всех, охнуть от удивления. Спенсер тут же косится на них, приковывая взглядом и веля заткнуться. — Надеюсь, вы не будете против, если мы осмотрим бытовые условия, в которых жили и спали погибшие? — Майор Баркер проводит вас, господа, — хмуро отвечает полковник Ламберт и кивает майору, призывая его сопроводить всю троицу гостей. — Перед этим мне бы хотелось побеседовать с другими морпехами, — подаёт голос мужчина с блокнотом. — С какой целью? — наконец, вклинивается Спенсер, понимая, что за такой короткий промежуток времени Ламберт практически сдал позиции перед этой троицей. К тому же, из головы не вылетают слова майора Лэнга: не все солдаты получили нужные для этого случая указания, а, значит, высока вероятность, что кто-то из них обязательно сболтнёт лишнее. И в интересах Рэйбла этого не допустить. — Личный состав не уполномочен общаться с прессой или кто вы там? — Мистер Уолш — аккредитованный Министерством обороны журналист, — вступается за коллегу правозащитник. — Он, как и я, находится здесь на законных основаниях и имеет такое же право опрашивать любого военнослужащего. — «Любой военнослужащий» — носитель информации, составляющей государственную тайну, — настаивает на своём Спенсер и видит, как после его фраз полковник Ламберт, до этого выглядящий жалким и побитым, заметно оживляется, возвращая себе хватку. — Так что для их опроса необходим соответствующий уровень допуска, а также присутствие командира. В ответ на его слова правозащитник лишь кисло улыбается и кивает военному корреспонденту, как бы говоря, мол, давай сделаем им одолжение. Спенсер тихонько хмыкает. Если эти господа думают, что перед ними станут лебезить, то они глубоко заблуждаются. Меж тем майор Баркер просит столпившихся военнослужащих расходиться, попутно вручая некоторым из них небольшие заламинированные карточки. На этих карточках — стандартный при таких проверках текст в духе: «Мне всё нравится. Мои права никто не нарушает. Вступайте в Армию США». Кажется, что ничего сложного, но порой местная солдатня умудряется напортачить даже с такими простыми фразами. Когда возле казармы становится менее многолюдно, троица проверяющих решают наугад ткнуть пальцем в двух морпехов, которые оказываются неподалёку, и решают их опросить. Ламберт тут же приказывает разыскать их командира, а до тех пор велит Спенсеру держаться рядом и в случае необходимости пресечь все дальнейшие расспросы. — Как ваши дела, морпехи? Я старший советник по делам личного состава в Ближневосточном регионе при Министерстве обороны Александр Доусли, — обращается к ним советник. — Это мои коллеги, общественный правозащитник, занимающийся делами о нарушении прав американских военнослужащих в Ираке, Майкл Соннерс, и его коллега, военный корреспондент Саймон Уолш. — Здравствуйте, — кивает один из морпехов. — С прибытием на Рэйбл. Встав возле них, Спенсер складывает руки на груди, внимательно следя как за мимикой самих морпехов, так и за фразами проверяющих. — Как вам служится на базе? — продолжает советник. — Жалобы? Вопросы? Предложения? — Никак нет, сэр, — синхронно отвечают морские пехотинцы. — Вам что-нибудь известно про самоубийства, которые произошли на этой базе? Когда оба морпеха снова дают отрицательный ответ, советник переглядывается с правозащитником и хмыкает, обращаясь к Спенсеру: — Подготовились к нашему визиту? Дайте угадаю: дрессировали их всю ночь? — Ложь среди морпехов не приветствуется, — парирует Спенсер. — Вы спросили, они ответили. Они не на допросе. Советник снова переглядывается с коллегами и качает головой. Отлично. Значит, теперь игра будет вестись по новым правилам. — Может, поделитесь какими-то впечатлениями от своей службы, морпехи? — подаёт голос военный корреспондент и, нахмурившись словно при мысли, что ничего интересного уже не услышит, вновь вооружается блокнотом и ручкой. — Какие впечатления? Защищаем нашу страну, свободу и демократию, мочим террористов, — отвечает морпех с шевроном капрала на плече. — Помогаем друг другу. У нас классно. Это лучшая работа на свете. — Да, лучшая, — подхватывает ноту его сослуживец. — И интересная. Столько всего нового узнаёшь, пока торчишь здесь. Мы вот на днях узнали о новой террористической группировке. Про «Валахир» когда-нибудь слышали? Мы тоже нет. Зато вчера о них узнали… — Разговоры, — холодно осекает Спенсер. По спине пробегают мурашки. Только не это. Только, блядь, не сейчас. Естественно, слова морпеха не проходят мимо ушей всей троицы. Более того, грёбаный военный корреспондент, почуяв запах возможной сенсации, которая однозначно выстрелит в определённом кругу, тут же начинает расспрашивать подробности. От целого каскада вопросов морпехи мгновенно теряются, сообразив, что сболтнули лишнего. И это ещё мягко сказано. По сути, это целенаправленное разглашение секретной информации, за которое морпехов вполне можно заковать в наручники, обеспечив им горящий тур до тюрьмы. Звучат очередные вопросы. И советник, и корреспондент и даже правозащитник начинают расспрашивать об этом Валахире, отчего Спенсер уходит в глухую оборону, а морпехам приказывает вернуться в свою казарму. Краем глаза он замечает стоящего неподалёку офицера ЦРУ Хантера Редфоу, который либо всё прекрасно слышал, либо всё также прекрасно понял. И, судя по тому, как Редфоу потирает пальцами переносицу, становится ясно, что это провал. Для ЦРУ, для Рэйбла, для всей военной разведки. О Валахире теперь известно всем.