Гусев и Сыроежкин

      Тренировку отменили неожиданно — Макар уже собирался выходить из дома, как зазвонил телефон. Сиплым голосом Васильев сообщил, что ему очень жаль, но он слёг с простудой, а замены на сегодня в клубе не нашлось. Выразил надежду, что спортсмены на радостях не сядут перед телевизором с жареной картошкой, а выйдут на улицу и хотя бы пробегут пару километров.       Макар, который уже в принципе настроился сегодня тренироваться, счёл совет тренера разумным — переоделся в спортивный костюм и действительно вышел на пробежку. Благо погода в конце апреля установилась тёплая и сухая, а дома и правда было скучно.       Пробежав круг по парку и еле отбившись напоследок от какого-то приставучего мопса, Макар понял, что бегать тут было не лучшей для него идеей. Его многократно облаяли, дважды пытались покусать, а один раз, когда он на пару секунд остановился передохнуть, описать. Собаки Макара Гусева почему-то не любили.       Матеря себе под нос «лучших друзей человека», с которыми даже если они были электронными, как эрдель Электроника, у Макара никогда не складывались отношения, и поминая недобрым словом умудрившегося заболеть в такую теплынь Васильева (Макар примерно догадывался чем, как и даже в чьей компании «простыл» тренер), он завернул обратно вглубь квартала.       И надо же, ноги сами привели его к дому Вовки Королькова! Макар два раза обежал длинную девятиэтажку и остановился у Вовкиного подъезда. Посмотрел в знакомые окна на втором этаже — никого не увидел. Подумал подняться позвонить в квартиру и позвать Вовку гулять, но быстро от этой мысли отказался. «Весь в мыле!» — раздосадованно покачал головой Гусев, насколько мог себя осмотрев. Вытер рукавом со лба пот, принюхался к подмышкам и понял, что не только не пойдет сейчас к Вовке, но и даже случайно встретить его, будучи в таком виде, не хочет.       Они, конечно, друзья, а друзья друг друга в любом виде принимать должны, но… сам Вовка всегда такой аккуратный, чистенький, модно и красиво одетый, от него даже пахнет вкусно! И тут Макар заявится — морда красная, по́том за версту несёт, на голове вообще чёрти что творится. Стыдно и неудобно. Вове наверняка рядом с ним противно будет, хотя он, конечно, никогда и не покажет этого.       Вову Макар очень уважал. Они не были прямо-таки лучшими друзьями, лучшим другом Гусева последние пару лет числится Сыроежкин, но всё же дружили и сидели за одной партой. С самого первого, между прочим, класса.       Вова был умным. И не просто умным, а очень умным. Макара это качество в людях всегда восхищало, а в Вовке оно его и вовсе приводило, что называется, в трепет. Наверное, потому что сам Гусев умом не блистал, да и остальные его приятели высокими интеллектуальными способностями тоже не отличались. Вот, взять хотя бы Сыроегу того же. Дурной, вечно в какие-то передряги по собственной глупости ввязывается, учится через пень-колоду, и если Электроник за него в ближайшее время опять не впряжётся, то ему в лучшем случае путяга светит, а не девятый класс.       А вот Вовка — нет. Вовка не только школу с золотой медалью закончит, Макар в этом ни секунды не сомневался, Вова в будущем большим учёным станет! Макар даже прозвище ему в своё время придумал, Профессор! И все в классе его подхватили — потому что видели: такой Вовка и есть.       За Вовкин ум и сообразительность Макар готов был его чуть ли не на руках носить. И частенько, кстати, этот номер проделывал — поднимал мелкого Королькова на руки, а то и усаживал себе на шею, и ходил так с ним по школьным коридорам, громко всем объявляя: «Чествование победителя городской олимпиады по физике!» Иногда физика заменялась на математику, химию или даже историю, а олимпиада вместо городской становилась республиканской, а то и всесоюзной. Учителя, надо сказать, даже замечаний им не делали, только согласно кивали — Корольков был признанной гордостью школы.       Одна беда — самому Вовке такое внимание к своей персоне почему-то не нравилось. Он то и дело норовил вывернуться, соскочить и удрать из объятий Макара. «Вова, ну чего ты? — расстраивался каждый раз Макар. — Я ж от всей души!» «Я не маленький! — бурчал в ответ Вовка. — Что ты со мной, как с куклой?»       Что плохого быть «куклой» Макар искренне не понимал. Потому что изящный и миниатюрный Корольков именно что таким куклёнком и был. Им хотелось любоваться, его хотелось оберегать и защищать, и Макар с радостью брал на себя роль преданного Вовкиного телохранителя и глашатая всех его достижений.       Чтобы не компрометировать друга, с которым он при каждом удобном случае всегда стремился быть рядом, своим внешним видом, манерами или того хуже — силой и ловкостью, Макар усиленно за собой следил. В школу или к Серёге в гараж, где обычно тусовалась вся их компания, Макар являлся исключительно в чистой и выглаженной одежде, тщательно подобранной и, по-возможности, модной, с вымытой головой и аккуратной причёской. И это несмотря на то, что в обычной жизни собственная внешность волновала его мало. Если уж природа красотой обделила, чего напрягаться лишний раз? Когда они валяли дурака вдвоём с Сыроегой, к примеру, Макар и не думал всякими глупостями заморачиваться — ходил в чём и как придётся, а чтоб не пугаться, просто в зеркало на себя лишний раз не смотрел. И даже бардака, перманентно царящего у него в комнате, не стеснялся — Сыроежкину пофиг, он сам такой, а чистота и порядок требуют сил и времени. Их тратить на уборку имело смысл, только если в гости должен был заглянуть Корольков.       Но вот что касается физической подготовки, тут Гусев не халявил никогда. От природы он был достаточно сильным и выносливым человеком, да ещё занятие хоккеем своё дело делало, но этого ему всегда казалось мало. Чтобы при случае быть способным постоять не только за себя, но и за Вову, Макар ходил раз в неделю на самбо, а чтобы не выглядеть примитивным шкафом с кулаками и иметь хорошую координацию и гибкость, в любую погоду сам занимался на турнике.       Вот и сейчас, постояв с минуту как столб под Вовкиными окнами, Макар очухался и потрусил на другой конец квартала — там на пустыре, неподалёку от Серёгиного гаража, имелся зачётный турник, на котором Макар в последнее время и занимался, тренируясь в различных подтягиваниях, висах, скручиваниях и переворотах.       Когда подбегал к гаражам, в нос ему ударил резкий запах табачного дыма. Макар поморщился — сам он не курил, берёг дыхалку — и курящие люди его откровенно раздражали. Даже Сыроежкину, которому он обычно спускал с рук всё, в плане курева от Макара доставалось. Но своего Гусев в итоге добился — теперь Серёжа при нём сигарет в рот не брал, а на всякие встречи, даже в компании, приходил с вычищенными зубами.       Макар уже было собрался, наплевав на короткий путь, обогнуть по широкой дуге неизвестных курильщиков, как вдруг услышал резкий девчоночий голос и остановился.       — Как же меня достал этот ваш Корольков! — едва ли не с отчаянием выпалила девица, в которой Гусев без труда признал Сыроегину подружку Майку Светлову.       Вовкина фамилия и, особенно, то, каким тоном произнесла её Майка, вмиг заставили Гусева забыть и про турник, и про ненавистное курево. Он замер на секунду, а потом тихо подошёл ближе и незаметно спрятался в узком проходе между гаражами. Подслушивать, конечно, нехорошо, этим только всякие интриганки и ябеды вроде Кукушкиной занимаются, но раз речь о Вове, он просто обязан узнать всё. Одно то, что Майка, всегда такая милая на людях, говорит о нём с явной неприязнью, не может не вызывать нехороших и, увы, обоснованных подозрений!       Да и сам факт, что Вова имеет какие-то дела с Майей, Гусева здорово напряг: Корольков ни разу ни словом о Майке при нём не обмолвился. Что вообще ему от неё могло понадобиться?!       — Каждый день звонит! Прикинь? — сказала кому-то Майя и, судя по звуку, затянулась сигаретой.       — А говорит-то что? — прокашлявшись, спросил Сыроежкин. И вот именно этому голосу Макар совсем не удивился: Майя — Серёгина девушка, тут рядом его гараж, а значит, они просто вышли покурить на улицу. — В любви признаётся?       — Да, — вздохнула Светлова. — Люблю тебя, говорит, и жить без тебя не могу. Вот что ты будешь делать?       У Макара больно кольнуло слева под рёбрами. Вова… влюблён в Майю?! Но… зачем? Почему? Она же с Серёжей, он это знает — эта сладкая парочка постоянно сосётся и обнимается у всех на виду!.. Да и вообще! Ну, не подходит ему Майка. Вообще, никак!       Макар подумал о Вовке, таком красивом, таком умном, таком утончённом, таком… таком… И тут эта Майя. Разве станет она о нём заботиться, оберегать, ухаживать? А что будет, если на него хулиганы какие нападут? Тьфу-тьфу, конечно… Они ж оба мелкие, драться не умеют и не могут. Светлова гимнастка бывшая, соплёй перешибёшь, а Вовка… Ну, у Вовки конституция такая, никак ему крепким не быть. Особенно сейчас, когда он вытянулся слегка и совсем тонким стал.       Какая другая девушка может и подошла бы Королькову, но не Майка явно. Макар попытался представить себе идеальную Вовкину подругу, и… и не смог. По всему выходило, что она должна была быть высокой, сильной, с хорошо развитой мускулатурой, умела бы драться, а, главное, не боялась бы этого. И уж конечно она должна уважать Вову, ценить его ум и гордиться его успехами. В общем, эта девушка, как Макар ни старался составить себе её примерный портрет, походила больше на парня, чем на девушку. Причём не абы на какого парня, а… на него самого.       — Да… Проблема, — задумчиво протянул Сыроежкин.       В нос Макару полетел очередной клуб дыма, так что он чуть было не закашлялся и не выдал себя. Но пронесло.       — А может, тебе не бегать от него, ну? Смотри, Май, хороший же парень, любит тебя! — сказал вдруг Сыроежкин, и Макар подумал, что ослышался. Как это? Они ж вместе, а он… Под другого её фактически подложить готов! Что у них вообще за отношения?       — Издеваешься, Серёжа? — не скрывая сарказма, усмехнулась Майка — и в этом Макар с ней был полностью солидарен. А потом она сказала такое, что Макар вообще запутался: — А что ж ты сам своему совету не последуешь?       — Май, я не могу, ты же знаешь… — с явным сожалением ответил Сыроежкин.       — Что, не хочешь всё-таки Кукушкину осчастливить, а? — по голосу было слышно, Майка всё ещё немного злилась, но, как будто бы не на него. — А то давай, я тебе спасибо скажу.       — Не смог бы, даже если бы захотел! — мрачно возразил Серёжа. — И вообще, не сравнивай: мне не светит.       Что должно светить Сыроеге, Гусев хоть тресни придумать не смог. Он вообще перестал понимать, что происходит. И потому решил просто послушать дальше. Не иначе как сама судьба в лице захворавшего Васильева и вредных собак в парке привела его сюда. С Корольковым творится какая-то ерунда, о которой Макар и не догадывался, да и у лучшего друга, похоже, проблемы. И почему Серёга ему ничего не рассказывает? Неужели не доверяет?       — Во-от! — наставительно произнесла Майка. — А мне, в отличие от тебя, светит. Не может не светить! И я своего добьюсь.       — Чего-то сомневаюсь я, — хмыкнул недоверчиво Сыроежкин. — Эл непрошибаемый вообще. Киборг, ё-мое!       — А ты с ним говорил? — с нескрываемой надеждой спросила Майка.       — Да. И записки показывал.       — Записки, какие записки? — Светлова насторожилась. Макар тоже весь обратился в слух.       — Ну, такие, обыкновенные.       Сыроежкин шумно выдохнул, и Макару пришлось зажать себе нос — весь дым сквозняком понесло к нему.       — Зойка ж мне пишет иногда. Примерно то же, что тебе Вовка по телефону говорит. Ну, ещё в кино зовёт бывает или просто погулять. Я их сначала выбрасывал, записки эти, чего мне их хранить? А потом дай думаю покажу терминатору этому… В основном ради тебя, между прочим, старался!       — Ох, Серёж!.. — благодарно охнула Светлова. — А он?       — А он?! — Сыроежкин хохотнул и смачно сплюнул. — Он глянул краем глаза и обратно мне их вернул. Мне, говорит, это неинтересно, я, говорит, всё равно Зою люблю. А я ему: «Ну, она-то тебя не любит! Хер на тебя, смотри, положила! Ко мне клинья подбивает!»       — Стерва! — с чувством выразилась Майка. — Чтоб её трактор переехал.       — Сплюнь! — примирительно сказал Сыроежкин. — Если Кукушкину трактор переедет, Эл под него следом за ней бросится, к гадалке не ходи.       — Нет, серьёзно? — Майка была возмущена. — Ну что он в ней нашёл? Я лучше, Серёжа, разве нет?       — Ты красивее, — согласился Сыроежкин.       — И я не такая сука!       — Ты вообще не сука, — опять поддакнул Майке Серёжа.       Макар услышал, как чиркает спичка, и кто-то шумно втягивает в себя воздух. Понемногу картина начала проясняться: Зойка Кукушкина, действительно первая стерва и, что уж греха таить, сучка в параллели, подкатывает к Сыроеге. В целом, неудивительно, она всегда к нему неровно дышала, это ни для кого не секрет. Удивительно то, что она уже второй год при этом гуляет с Элом!       Электроник, с тех пор как после той истории с бандитами и похищением окончательно себя человеком почувствовал, не нашёл ничего умнее, как взял и чисто по-человечески влюбился. И в кого? В Кукушкину! Макар помнил (да и весь класс, собственно, тоже — такое забудешь!), как Эл, которого профессор Громов определил в целях адаптации к нормальной жизни учиться к ним в седьмой класс, первого сентября явился на линейку с двумя букетами. Один, маленький, отдал, как и полагается, учителю, а второй, огроменный, из красных роз, вручил Зойке. Прямо при всех! Да ещё и сказал во всеуслышание: «Зоя, ты — самая прекрасная девушка, какую я когда-либо видел. Я люблю тебя! Давай встречаться?»       Серёга тогда на полном серьёзе решил, что Эл сломался, и процессор у него теперь не фурычит. Перепугался, побежал двойника в чувства приводить — в основном тем, что начал трясти его за плечи, хлопать по щекам и вопить: «Эл! Ты что, опомнись! Это ж Кукушкина, Эл! Давай профессора позовём, тебя чинить надо!» Электроник в ответ посмотрел на него удивлённо и спокойно сказал: «Не надо, Серёжа, со мной всё в порядке. А вот твоя реакция вызывает опасения — может, тебе стоит показаться врачу?»       Так они и поговорили. Серёга ещё долго потом не верил, что Эл это серьёзно, и что Зойка ему с первой встречи понравилась, просто он никак со своими чувствами разобраться не мог. Но в итоге смирился: сказал, что это, конечно, баг в системе и явный брак профессора Громова, но поделать, видимо, ничего уже нельзя. У Электроника в программе прописана любовь к Кукушкиной, спасти от которой его может только полное форматирование. Но это, увы, для Эла всё равно что смерть.       А вот сама Кукушкина после того памятного признания вроде как даже изменилась. Встречаться с Элом согласилась сразу, села к нему за парту, стала на порядок меньше вредничать и ябедничать и с той поры смотрела на Электроника влюблёнными глазами, всегда во всём с ним соглашаясь и восхищённо заглядывая в рот. А после уроков, словно пара голубков, они шли в обнимку домой и целовались по дороге. Девчонки, кстати, поговаривают, что у них давно всё зашло куда дальше, чем простые поцелуи. Но кто ж знал, что Зойка такая актриса окажется?!       — И красивая, и не сука, — со вздохом повторила Майка. — А в любви не везёт. Ну что за жизнь, а?       — Жизнь как жизнь, — философски заметил Сыроежкин. — Несправедливая. Кому оно не надо, тому она это даёт. А кто жить без этого не может — тому во!       Макар так и представил, как Серёжа, зажав зубами сигарету, демонстрирует Майке средний палец. А та согласно качает головой.       — Может, мне тоже Элеку записки писать? — сказала вдруг Светлова. — Что люблю и всё такое? Прямым текстом… А то он намёков не понимает, да ещё Кукушкина, поганка, на меня так смотрит каждый раз, что я за своё здоровье опасаться начинаю. Ни себе ни людям, блин!       — Ага, давай-давай! — засмеялся Серёжа. — Я ему Зойкины записки носить буду, а он мне — твои!       — Ну…       — Серьёзно, Май, — перебил её Сыроежкин. — Ты ж для всех моя девушка. И для Эла тоже.       «Так-так, а вот это уже интересно! — подумал Гусев. — Бедный Вова, значит, за Майкой бегает, а эта фифа сохнет по Элу, да ещё зачем-то с Серёгой любовь изображает! И за каким хером, главное, это Сыроеге нужно?»       — Понимаешь, мне как-то реагировать на это придётся, — продолжил Серёжа. — Ревность изображать… Иначе всё, спалит! Эл не такой наивный, знаешь ли.       — Ну да… — печально согласилась Майка. — Ещё и дуре этой расскажет, а у неё язык без костей.       — Вот! И лишний геморрой нам обеспечен.       — А может мы это, Серёж, расстанемся типа, а? — робко предложила Майя. — Как бы прошла любовь, завяли помидоры…       «Логично, чё! — согласился про себя Макар. — Чего комедию-то ломать?»       — Я… я не знаю, Май, — в Серёжином голосе послышалась горечь, и Макар сделал для себя вывод, что весь этот фарс нужен именно Сыроежкину. — Просто… Как? Ты типа меня бросишь, но мы будем по-прежнему общаться? Это же странно, сама посмотри. А если не будем… Май, ты — мой единственный друг! Только ты обо мне знаешь… Я совсем тогда один останусь.       Макару стоило больших усилий не раскрыться, не выйти к ним и не предъявить Сыроежкину за такие слова. Единственный друг! Светлова! А он, он кто тогда для Серёжи?! Не друг и не враг, а так? Что это получается?.. Он всё это время считал Серёжу своим лучшим другом, Серёжа столько значил для него, а выходит… выходит, никакие они не друзья с ним? Не нужен он Сыроеге?       В лицо опять пошёл дым, и Макар часто заморгал глазами — кажется, всё-таки заработал себе аллергию. Глаза слезятся, из носа течёт, ещё и горло саднить начало. Надо было всё же бежать себе на турник, а не чужие разговоры подслушивать! Меньше знаешь — крепче спишь, как говорится…       Но плюнуть на все эти их дурацкие тайны и пойти сейчас заниматься не получилось — ноги стали словно ватными, и Макар только и смог, что тяжело прислониться к холодной кирпичной стене. Странное чувство — тебя точно избили. Вроде ничего не болит, но сил двигаться нет совершенно, а каждое, даже маленькое, физическое действие причиняет такой дискомфорт, что хочется просто лечь и лежать. И не вставать никогда.       — Нет, я не хочу бросать тебя! — жалостливый голос и звук обнимающихся тел. — Мы друзья, Серёж!..       — Я не такой эгоист, Май, — пробубнил куда-то Сыроежкин. — Я согласен. Если ты кого-то себе найдёшь, да хоть с тем же Вовкой встречаться решишь, мы сразу и расстанемся. Может даже сцену устрою для правдоподобности.       — С Вовкой… — медленно повторила Майка. — А он ведь действительно хороший. За что ему я?.. Но… мне надо подумать, Серёж.       «А ведь она согласится, — пронеслось у Макара в голове. — Надо быть круглой идиоткой, чтобы его послать. Я бы на её месте…» Закончить свою мысль он не смог — проклятый дым, похоже, спровоцировал у него ещё и астму: дышать получалось через силу.       «Вот бы сейчас встать и уйти! А не слушать вот это вот всё…» — с некоторой даже отстранённостью подумал Гусев, без сил сидя в скрюченной позе в злополучном проходе между каменных стен. С тоской посмотрел на начинающее темнеть небо и закрыл руками лицо.       — У меня сигареты кончились, — донёсся до него Майкин голос. — Поделишься? — судя по звуку, просьба её тут же была удовлетворена. Через несколько секунд Светлова снова затянулась и сказала: — А вообще, что это я всё о себе да о себе! Как ты-то сам, Серёжа?       — Я? — послышался тяжёлый вздох, а потом звук плевка. — Как и всегда — плохо.       Макар поднял голову и невольно обернулся в ту сторону, где должен был сейчас находиться Сыроежкин. Собственные обиды как-то незаметно исчезли, их место заняли тревога и страх. Что случилось с Серёжей? Почему ему плохо? А, главное, как ему помочь? Может, Серёжа сейчас расскажет всё Майе, раз уж они такие друзья с ней, а Макар поймёт в чём дело и обязательно что-нибудь придумает?       — Я вчера ему чуть не проговорился, Май, — глухо сказал Сыроежкин и замолчал.

***

      Макар шёл домой как в тумане. Тело болело, ноги после долгого сидения скрючившись в три погибели затекли и слушались с трудом. А в голове никак не хотело укладываться то, что он сегодня узнал. Словно в бездну заглянул или шагнул в Зазеркалье! Привычные, милые и простые образы его друзей за каких-то полчаса рассыпались в прах. И на их месте встали новые — мрачные, тяжёлые, сложные и… несчастные. Но, что самое неожиданное, таким же оказался и он сам.       «Вот ведь как… — сказал себе Гусев, опять проходя мимо Вовкиного дома. — Это и я, получается, такой же… И мне тоже не светит!» Он посмотрел на окна — теперь в них уже горел свет, а в одном, том, что интересовало его больше всего, Макар без труда разглядел знакомую худенькую фигурку черноволосого паренька, сидящего на подоконнике с телефоном и сосредоточенно крутящего диск аппарата. «Не пришла она ещё. — Макар печально покачал головой. Кому звонит Вова, он догадывался и даже теперь знал, что скажет, когда всё-таки дозвонится. — Мне ты так упорно звонить никогда не будешь!..» — констатировал очевидный факт Макар. Постоял с минуту, любуясь на Королькова издали, вздохнул тяжело и дальше пошёл.       Дома, конечно же, веселее не стало — во-первых, ничего с того момента, как он перешагнул порог своей квартиры, в его жизни принципиально не поменялось, а во-вторых, Макару не нравилось подолгу быть одному. А сегодня ему как раз и предстоял такой одинокий вечер — отец опять уехал в командировку, а у матери начались ночные смены.       Макар кинул в стирку свой изгвазданный и провонявший табаком во время сегодняшней игры в шпиона спортивный костюм, а сам залез в душ. Когда вышел, понял, что спать всё же рановато, а делать по большому счёту нечего. И пошёл к Сыроежкиным.       — Надежда Дмитриевна! Добрый вечер. К Серёже можно? — поприветствовал Сыроегину мать Гусев и попытался заглянуть в квартиру: с Серёгой надо было серьёзно поговорить.       — Ты знаешь, Макар, не пришёл ещё, — с лёгкой тревогой сообщила ему Надежда Дмитриевна. — Он обычно Майю провожать ходит. Вот, наверное, всё никак расстаться не могут…       Это Макару не понравилось. По его подсчётам Сыроежкин давно уже должен был вернуться — Майка живёт, конечно, далековато, но ведь и времени сколько прошло! Да и на счёт «расстаться не могут» у него теперь были большие сомнения.       Макар посмотрел в окно: с одной стороны время ещё детское, а с другой — темно, весь народ с работы уже приехал, и на улице пусто. Ходит Сыроега вечно какими-то дворами и закоулками, а шмотки на нём фирменные, их Серёгин батя из загранки возит. В общем, тьфу-тьфу, конечно, но вдруг какая гопота привяжется? И хорошо если просто разденут!       И, не тратя больше времени на пустые размышления, Макар оделся и вышел на улицу. Дорогу, по которой Серёжа возвращается от Майки, он прекрасно знал и вполне разумно рассчитывал перехватить его как минимум на полпути.       «Майку он провожает, чтоб с ней не случилось чего, а его кто провожать будет?» — ворчал себе под нос Гусев, попутно думая о том, что теперь он вроде как за Сыроежкина в ответе. Он и раньше чувствовал свою ответственность за лучшего друга, но сейчас ещё больше стал. Потому что, ну… нельзя вроде как по-другому. Приручил — теперь отвечает. А из головы всё никак не шёл подслушанный у гаражей разговор…

***

      — А вообще, что это я всё о себе да о себе! Как ты-то сам, Серёжа? — спросила Майя.       — Я? Как и всегда — плохо. Я вчера ему чуть не проговорился, Май.       «Кому? О чём? Ну, не молчи, Серёга!» — Макар здорово забеспокоился — Сыроежкин вчера выглядел вполне счастливым и довольным жизнью.       — Да ты что-о? — ужаснулась Майка.       — И я бы не только признался, Май, я бы ещё и… Ай! Чудом в руках себя удержал. Иначе бы после такого… В общем, ты ж знаешь, он правильный жутко. А мне, короче, один путь был бы — на крышу и вниз. Не смог бы я после всего ему в глаза смотреть.       — Бедненький!.. — Майка расчувствовалась и, кажется, опять обняла Сыроежкина. — Ну, ты всё равно расскажи, не держи в себе это. Я ж вижу, хреново тебе… А так, выговоришься — и легче станет. Ну, Серёж?       Макар замер, даже дышать перестал — вдруг не расслышит, вдруг не поймёт? С Серёжей-то беда, оказывается, раз он о таких страшных вещах думает!.. И кто этот он, и что Серёжа ему сказать хотел? И почему нельзя?       — Ну, короче, слушай… — Сыроежкин судорожно вдохнул и через силу выдохнул. — У нас вчера контрольная у Таратара была, итоговая. А я ж дуб дубом в математике-то. Ну и вот, чтоб её написать как-то и после восьмого не вылететь, я всю ночь перед этим готовился. Зубрил, задачки решал, примеры… Со мной Эл сидел, натаскивал меня, объяснял доступно, для идиотов, в общем.       — Элек такой добрый!.. — умилилась Майя.       — Ага, — согласился Серёжа. — А ещё он — киборг, и не спать может хоть несколько суток подряд. В отличие от меня.       — Так вы так до утра и просидели?       — Точно. Я даже на полчасика не прилёг! И контрольную я написал, кстати, четыре мне. Таратар сегодня проверил.       — Поздравляю! — порадовалась Майка.       — Спасибо. Но не об этом речь, — продолжил свой рассказ Сыроежкин. — После школы мы к Гусю домой завалились. Я, честно говоря, сам напросился, ну ты понимаешь почему…       Майя, наверное, поняла, а вот Макар — не очень: он прекрасно помнил, как вчера сам предложил Сыроежкину к нему зайти. Ну а как было не предложить, если Серёга жаловался, что мать снова взяла на дом какие-то переводы, и теперь по квартире придётся ходить на цыпочках — не мешать ей сосредотачиваться.       — …А я ж ночь не спавши, как ты помнишь, — продолжил тем временем Сыроежкин. — Сижу, Макар меня обедом кормит…       Макар вздрогнул — Серёжа его редко по имени называл, всё Гусь да Гусь в основном. По первости он ещё как-то боролся с этим, а потом рукой махнул — хоть горшком назови, только в печку не ставь, одно слово. А тут вот, оказывается, Макар… Приятно.       — …и, главное, вкусно так, ну, у него всё вкусно, и он мне говорит что-то… А я же хочу его слушать, мне интересно… Но не понимаю ничего — вырубает. И я ему говорю: извини, Гусь, но можно я в комнату пойду? Устал чего-то. Он: да не вопрос, чувствуй себя как дома! А мне, говорит, тут прибраться ещё надо и макароны матери сварить — а то она встанет в ночь идти, а мы всё съели. И я ушёл. Сел на его диван и сижу, думаю, что свалюсь сейчас, и Макар меня тогда домой спать отправит. В общем, стараюсь держаться, как могу. А у него на диване, Май, подушки по краям. И на одной — футболка спортивная. Мы, когда пришли, он мешок со своей физрой вытряхнул, и эта футболка там так и осталась лежать, забыл, наверное.       Макару задним числом стало стыдно. Всё-таки не только перед Вовкиными визитами прибираться надо, но и — вообще. А то вот вчера майку свою вонючую чуть ли не под нос Серёге подсунул. Позорище!       Но то, что Сыроежкин сказал дальше, вызывало у Гусева полнейший шок.       — И я подумал, Май, что если сейчас возьму эту футболку в руки, и он войдёт, то… Это писец будет полный. А не взять я её не мог, понимаешь?       В ответ послышался сочувственный вздох.       — Я на неё просто упал, Май. Уткнулся лицом в подушку с этой футболкой, и мне так хорошо стало!.. От его запаха голова кру́гом, как будто я на самом деле его обнимаю! Я закрыл глаза и представил, что вот мы с ним лежим так, и всё по-настоящему: он — мой, а я — его…       — А потом? — осторожно поинтересовалась Майя.       — А потом, получается, я уснул.       Макар обхватил лицо руками — они показались ему ледяными на фоне пылающих щёк. Вчера, закончив дела на кухне и вернувшись в свою комнату, он обнаружил Серёжу, полулёжа спящего на его диване, лицом прямо в этой пропахшей по́том физкультурной майке. Попытался осторожно вытащить её из-под Серёжиной головы, но тот промычал во сне что-то бессвязное, обеими руками вцепился в футболку, и Макар оставил его в покое. Побоялся будить. Задёрнул шторы, аккуратно поднял на диван Серёжины ноги и укрыл пледом. Стараясь не шуметь, вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь — чего стоила Серёге эта контрольная, он прекрасно знал и надеялся, что друг хотя бы немного успеет выспаться.       — А когда же ты чуть не проговорился? — спросила Майя.       — Когда проснулся, — тоскливо сказал Сыроежкин и, судя по звуку, полез за очередной сигаретой. — Потому что я не понял, Май, что я проснулся.       — Снилось что-то хорошее? — похоже, Майка и правда понимала Серёгу с полуслова, и в этом Гусев убедился уже в следующую секунду.       — Ага. Макар.       Макар непроизвольно дёрнулся и приложился затылком о кирпичи, хорошо неслышно получилось. Очень уж приятно было слышать такое от Серёжи — в обычное-то время он Макара в основном либо поддразнивал, если у него всё было хорошо, либо ныл и заискивал, если вляпывался в очередную историю и ему нужна была помощь.       — Мне снилось, что он меня целует, обнимает, гладит по лицу… — Сыроежкин мечтательно ахнул. — И говорит, что любит… Всегда любил… Знаешь, как я был счастлив? Ну и конечно, я хотел ему тоже сказать, что люблю его и что хочу всегда быть с ним. И что я бы прямо сейчас ему дал. Потому что хочу его так, что иногда даже в глазах темнеет!       Майка тихонько вздохнула, а у Макара совсем дыхание перехватило — неужели он умом не тронулся, и Серёжа его и в самом деле хочет?! И любит! Лучший друг влюблён в него… Такое, вообще, возможно?       И тут же сам себе сказал: «Возможно!» Перед глазами встал Вовкин образ. Ведь не просто же так Макар стремился всегда быть как можно ближе к Вове, не зря его тело будто плавилось от жара, когда он касался Вовкиной руки или плеча, когда, подняв его на руки, чувствовал на себе тяжесть, с которой так не хотелось расставаться. Не без причины Гусев боялся показаться Вовке глупым, или слабым, или некрасивым — каким угодно, но недостойный его. И не даром самым большим кошмаром для него было представить рядом с Корольковым Майку или любую другую девчонку. «И я… влюблён. В друга», — беззвучно прошептал Гусев и что было силы зажмурился. Лучше бы он и дальше этого не знал…       — У него были тёплые пальцы, — Серёжин голос дрогнул. — Я их накрыл своей рукой, прижал к щеке и хотел поцеловать. Но не успел… Потому что залип на его лицо — Макар смотрел на меня и улыбался. Представляешь!.. Вокруг темно, а его глаза блестят! Большие такие, чёрные… Я даже не сомневался, что вот ещё секунда, и он меня поцелует. Или я — его… Но Макар убрал руку и сказал: «Серёжа, там твоя мама звонит, спрашивает когда ты придёшь. Что ей сказать?» И я понял, что сон давно кончился, а я себя чуть с головой не выдал. Такие дела, Май.       Макар хорошо помнил этот момент: Надежда Дмитриевна позвонила уже вечером — Макар доделывал уроки на кухне, а мать собиралась на работу. Сыроежкин так и спал в его комнате, Макар не хотел его беспокоить. Но что-то ответить Серёжиной матери было надо, а может, и самого его к телефону позвать. В комнате всё было по-прежнему — темно, тихо, Серёга мирно посапывает на диване и пускает слюни на грязную гусевскую футболку. Умильная картина, и будить его Макару было ужасно жалко. Он тихо присел рядом на корточки, убрал с Серёжиного лба спутавшуюся чёлку и, слегка касаясь пальцами, провёл по его щеке. Зачем, и сам не понял. Серёжа перехватил его руку и открыл глаза. Несколько секунд они так молча смотрели друг на друга, пока наконец Макар не вспомнил зачем пришёл Серёжу будить.       — Слушай, а ты никогда не думал, чтобы рассказать ему? — после затянувшегося молчания, спросила Майя.       — О чём? О том, что я люблю его? Люблю Гуся? Нет, ты что?! — в словах Сыроежкина был настоящий ужас.       — Да нет же, просто… о себе. Мне кажется, Макар бы тебя понял! — с жаром возразила Майя.       «Понял, я в любом случае бы тебя понял!» — чуть не крикнул вслух Гусев. Сейчас он был искренне благодарен Светловой, вот бы и Серёжа к ней прислушался!       — Вы же друзья с ним, — продолжала увещевать Сыроежкина Майка. — Макар всегда на твоей стороне. Я вообще не помню случая, чтобы он не поддержал тебя, не помог, когда тебе это было нужно.       — Друг… — со вздохом отозвался Серёжа. Макар напрягся. — Я правда пытаюсь дружить с ним… Но, честно говоря, он мне не совсем друг. Макар — мой любимый человек. А это не то же самое, Май. Вот смогла бы ты дружить с Элом?       — Шутишь? — удивилась Майка. — У меня каждый раз сердце замирает и колени дрожат, когда я его вижу. И эти… — Она коротко рассмеялась. — Бабочки в животе! Какая уж тут дружба?!       — Вот видишь, — согласился Серёжа. — И у меня так же. Только я при этом ещё вынужден постоянно делать вид, что мы с Гусём братаны по жизни и вообще кореша на век. Тяжело это, Май. И вот представь, я на таких раскладах начну Макару втирать, краснея и запинаясь — потому что по-другому никак, что мне вообще-то девочки никогда особо интересны не были, и что я, сколько себя помню, на мальчиков западал.       Макар попытался вспомнить девочек, которые когда-нибудь нравились ему — не нашлось ни одной. Внутри что-то противно сжалось, а живот начало мутить, как если бы кто-то заехал локтём под дых. А мальчики? Ну, кроме Вовки, ведь Вовка — особенный. В детском саду — сосед, с которым кровати в тихий час стояли рядом, летом на даче — друзья-пацаны, они нравились ему все! Но… с ними было весело, как же иначе? Макар почувствовал, как покрывается холодным потом — он помнил их всех… по именам, помнил их лица, голос, стройные и гибкие тела, к которым так здорово было прижиматься в игре, острый запах пота!.. А ещё вспомнил, как отец брал его с собой в деревенскую баню. Почему-то Макару никогда не казалось странным или неправильным любоваться голыми парнями и мужчинами постарше, разглядывать их внимательно, конечно, не так чтобы это было заметно — ведь неприлично в открытую пялиться на людей. Но сам факт… Было дело, ровесники пару раз брали его с собой подглядывать за девочками — Макару это не показалось интересным, не на что смотреть. Да ещё и стыдят все, мол, как нехорошо, как некрасиво… И девчонки визжат и ругаются, норовят побить чем под руку попадётся. И ради чего всё? С тех пор Макар в таких развлечениях не участвовал, у него было вполне законное удовольствие — ходить в баню в мужской день. Даже и теперь, после тренировок, в общей душевой он не изменял своему давнему развлечению: любовался ладными крепкими фигурами, развитыми мышцами и другими интересными особенностями тел своих товарищей по команде. Неужели всё это не норма, неужели так не у всех? Ему нравилось прикасаться к людям. Приобнять собеседника во время разговора, похлопать по плечу, провести рукой по груди, растрепать волосы. Конечно, проделывал такое Макар только с парнями — со взрослым человеком панибратски вести себя не станешь: неуважительно. А девочек трогать вроде нехорошо… Да и зачем? И вот теперь эта естественная часть жизни, на которую Гусев привык не обращать большого внимания, предстала перед ним совсем в другом свете. И особенно то, что нравились его прикосновения далеко не всем. Большинство почему-то норовило поскорее прекратить слишком тесный контакт, Вовка так и вообще откровенно раздражался и норовил вывернуться из его рук, и только Серёжа не возражал. Улыбался, довольно хихикал и даже иногда дразнил Макара — заставлял бегать и догонять себя, устраивал шуточные потасовки и борьбу, в которой всегда в итоге оказывался в проигрыше.       — Макар решит, что я его домогаюсь, — услышал он хриплый Серёжин голос. — Я просто не смогу больше это скрывать.       Макар встрепенулся и с удивлением посмотрел в проём между гаражами. Он успел настолько погрузиться в свои мысли, что теперь не очень понимал, почему это плохо — домогаться его — и зачем, главное, Серёжа так упорно хочет это скрыть? Они же оба товарищи по несчастью, как никак, и уж Сыроежкина бы Макар понял лучше, чем кто-либо. Даже лучше, чем Светлова.       — Бедный ты бедный, Серёжа, — охнула Майка. — Впрочем, и я тоже.       — Только вот в отличие от меня, — с ноткой лёгкой зависти парировал Серёжа, — ты можешь такой не быть.       — Почему?       — Ну, за мной-то умный и талантливый, и красивый, кстати, тоже, Корольков не бегает.       — А ты… считаешь, он красивый? — Майя как будто заволновалась.       — Красивый, Май, красивый, — со знанием дела сказал Сыроежкин. — Я, уж поверь, в этом хорошо разбираюсь. Не мой типаж, но, говоря объективно, парень привлекательный. Очень.       — Он маленький… Ростом, в смысле.       — А ты с ним в баскетбол собралась играть? — едва не заржал Сыроежкин. — Тогда, конечно, проблема.       — Нет, но… — Майка смутилась.       — А в постели, поверь, рост не важен.       — А ты типа знаешь? — незло подъязвила его Майка.       — А я типа, догадываюсь, — не повёлся на её провокацию Сыроежкин. — Из общих соображений и здравого смысла. Макар, кстати, уже давно ниже меня, на целых полголовы! Думаешь, это бы меня остановило, если б он хоть пальцем меня поманил? — сказал он неожиданно серьёзно. — Только вот не будет этого. Никогда.       — А Эл… как же? — Макар чувствовал: Майка почти сдалась. Что странно, понимать это было больно, но… уже почти не обидно.       — Забудешь ты про него, — устало возразил ей Серёжа. — Если, конечно, с Корольковым мутить начнёшь. А Элу кроме Зойки не нужен никто.       — Всё равно, жалко его, с этой дурой совсем пропадёт! — Майка даже ногой топнула от возмущения.       — Жалко, — согласился Сыроежкин. — Хотя знаешь, теоретически я бы мог ему помочь. Мне кажется…       — Как?! — нетерпеливо воскликнула Майка.       — Так. Но тебе бы это всё равно ничего не дало. — Серёжа прокашлялся и сказал: — Я бы поговорил с Зоей. Сказал бы, что не интересуюсь девушками, что люблю Макара, что мы вместе… Если бы мы были вместе, конечно. И Макар бы подтвердил… А она поняла, что надеяться не на что, и сосредоточилась бы только на Эле. Тем более, что мы с ним близнецы практически. Но это всё фантастика, Май, поэтому я и говорю, что «теоретически». — Серёжа замолчал, видимо, докуривая, потом сказал со вздохом: — Ладно, пойдём, провожу тебя — поздно уже…       Скрипнула дверь гаража, и Макар решил, что пока они собираются, самое время уйти и ему…

***

      Сквер, через который обычно ходил от Майки Сыроежкин, освещён не был. Макар много раз говорил Серёже, что сделать лишний крюк и пойти по улице — всего лишь пять минут времени. И сбережённое здоровье и шмотки. Интересно, послушался ли он его на этот раз?       Макар прошёл метров двадцать по тёмной дорожке — вроде тихо, пьяных голосов не слышно, никаких подозрительных личностей тоже не видать. Уже хорошо. Конечно, есть риск, что они с Серёжей разминутся, но это будет означать только то, что Сыроежкин благоразумно пошёл по более безопасному маршруту. И Макар двинулся дальше.       Почему-то вспомнились Серёжины слова, что за ним никакой умный и красивый Корольков не бегает. Макару они сразу не понравились, но тогда он был слишком занят свалившимися на него открытиями относительно собственной жизни и большого внимания на них не обратил. А вот сейчас вспомнил и расстроился. Или даже разозлился — мысль о том, что Сыроежкин вот так запросто согласился бы встречаться с любым другим парнем, если бы тот только проявил к нему интерес, Макара подбешивала и заставляла… Ревновать? Немного подумав, он всё же пришёл к выводу, что ревность эта дружеская, но лучше от этого не становилось. В конце концов, Серёжа, пусть и не Гусеву лично, сам говорил про любовь, чуть ли не отдаться ему мечтал! И тут же готов с другим! Ну, куда это годится?!       Впереди возле кустов замаячило светлое пятно. Макар пригляделся — точно, вываренная голубая джинсовка, такие же штаны и белые кроссовки. Модник херов!       — Сыроега, блин!       Сыроежкин встал как вкопанный.       — Да не бойся, я это! — крикнул ему Макар.       — Гусь! Гусь, мать твою, до инфаркта доведёшь! — крикнул в свою очередь Серёжа и быстрым шагом направился к нему. — Ты чего здесь делаешь, а? Случилось что?       — Тебя встречаю, балда! — Макар обнял Серёжу за талию и они вместе направились к дому. — Зашёл к тебе, а тебя нет. Мать говорит, от Майки ещё не пришёл. Ну, я подумал, пойду навстречу, так и пересечёмся. — Серёжа радостно улыбнулся и кивнул.       У дверей квартиры Макар остановился:       — Слышь, Серёг… А помнишь, ты говорил, что батя тебе новые фильмы привёз? — закинул удочку Макар. — Я бы посмотрел.       — Ага! Только они ж на инглише все… — обрадовался и тут же расстроился Серёжа. — А у тебя с английским не очень.       — Так ты мне поможешь.       — Я? Так я ж тоже… — растерялся Сыроежкин.       — Ну, вместе-то, я думаю, разберёмся что к чему там! — Макар посмотрел на него в упор: вот же непонятливый!       — Точно! — Серёжа нажал на кнопку звонка. — Я сейчас!       — Ты это, — крикнул ему вдогонку Макар, — несколько возьми. Выходной же завтра!       Пока Сыроежкин выбирал фильмы и отпрашивался у матери на ночные бдения к другу, Гусев, окинув критическим взглядом комнату, пришёл к выводу, что так встречать гостей не годится, даже Сыроегу. И принялся лихорадочно распихивать по шкафам разбросанные вещи, убирать с письменного стола крошки от печенья и сдувать пыль с видимых поверхностей. Потом пошёл на кухню, заглянул в холодильник, вытащил на стол варёную колбасу и оставшуюся с обеда картошку и поставил греться чайник. Еле успел — через секунду раздался звонок в дверь. На пороге стоял Сыроежкин, с лыбой до ушей и огромной коробкой в руках.       — Вот, — сказал Серёжа, протягивая Макару своё богатство. — Я подумал, что лучше мы вместе выберем, и взял всё. И это… Я до утра у матери отпросился. Можно?       — Нужно! — Гусев похлопал его по плечу. Взял коробку с видеокассетами, а Серёжу отправил на кухню разливать чай.       Картошку с поджаренной колбасой Серёжа уплетал с удовольствием, а вот у самого Гусева кусок в горло не лез — он волновался. Подслушанный им пару часов назад разговор сейчас уже казался ненастоящим, выдуманным, был словно собственной странной фантазией. Серёжа вёл себя как обычно, а обычно Макару и в голову бы не пришло, что друг по уши в него влюблён. Только собственные чувства, собственное тихо тлеющее где-то в глубине его существа влечение, которое он когда-то научился так ловко не замечать, а теперь просто не мог игнорировать, тихонько шептало ему: «Попробуй, это твой шанс! Другого может и не представиться…»       — Подойдёт? — Макар наугад вытащил из коробки кассету. — «Голубая лагуна». Не знаю о чём там, а описание переводить лень. Посмотрим?       — Давай! Её мать специально папке заказывала, говорит, хороший фильм! — Серёжа взял кассету у Макара и сам вставил её в видеомагнитофон. — Но он это… про любовь. Говорят, — нервно улыбнулся Сыроежкин.       — Ничего, про любовь тоже надо иногда смотреть, — сказал Макар. — Для общего развития. — Серёжа радостно закивал.       «Смотрел, и, возможно, не один раз!» — усмехнулся про себя Гусев. Фильм его не интересовал абсолютно, но он был… подходящим. А актёр на коробке кассеты удивительно напоминал Серёжу.       Трудно, не имея абсолютно никакого опыта, проявлять инициативу, но в какой-то момент, когда на экране отрезанные от всего мира на райском островке герои впервые поцеловались, Макар набрался смелости, приобнял Серёжу за плечи, посмотрел на него и сказал:       — Серёж… а научи меня целоваться?       — Что?.. — Сыроежкин медленно повернул голову и вытаращил на него глаза, постепенно заливаясь ярким румянцем. — Н-не расслышал, что т-ты сказал… Макар?       «Всё ты расслышал, — подумал Гусев. — И даже всё правильно понял, Серёжа».       — Ну, я говорю, научи меня целоваться, — повторил Макар как ни в чём не бывало. — Я не умею… А у тебя опыт и всё такое.       Серёжа едва воздухом не подавился. Но всё же взял себя в руки, кивнул, мол, согласен, и, всё ещё дрожащим голосом сказал:       — Х-хорошо. А это… ну… Ты правда… ни разу? Ни с кем?       — Ни с кем и никогда, — честно признался Гусев. — Я вообще неопытный.       — Ладно, — Серёжа несмело улыбнулся, но потом вдруг резко стал серьёзен. — А зачем… тебе? Есть кто-то? Ну, с кем ты собираешься?..       — Есть. — В Серёжиных глазах мелькнул испуг. Макар поспешил исправиться: — На самом деле просто на всякий случай уметь хочу. Вдруг пригодится? А так, нет у меня никого, я один совсем.       Сыроежкин резко выдохнул и заметно расслабился.       — Ладно. Научу. Только… как тебя учить? Это ж не расскажешь толком.       — Покажи. Это ведь ничего такого, если ты поцелуешь меня?       Макар почувствовал, как краснеет сам. Потому что Серёжа смотрел на него, не мигая, абсолютно чёрными глазами и с трудом сдерживал тяжёлое дыхание. И от этого взгляда его самого бросило в жар и начало тяжелеть в паху.       Серёжа медленно наклонился и осторожно коснулся его губ своими. Потом поцеловал чуть смелее, ещё смелее и ещё… А потом Макар не выдержал — притянул его к себе, придерживая одной рукой за затылок, а другой крепко обняв за талию, и весь отдался новым ощущениям. Наверное, он не очень хорошо целовался, наверное, ему действительно стоило сначала поучиться, но Серёжины губы сводили с ума, его запах пьянил, его податливость и страсть лишали всякой воли. Оторваться от него не было сил.       Он повалил Сыроежкина на диван, не давая никакой возможности выбраться, и теперь просто беспорядочно покрывал поцелуями его лицо, шею, даже волосы. Впрочем, Серёжа никаких попыток уйти от ласк и не делал — напротив, загнанно дыша прижимался к Макару сам, обхватив его бёдра ногами, и гладил по спине, запустив под рубашку руки.       Макар задрал под мышки Серёжину водолазку и, не помня себя, целовал и вылизывал его грудь и живот, легко прикусывал нежную кожу, тёрся о неё лицом. Остановиться он уже не мог. Кровь стучала в ушах, где-то на заднем плане едва слышалась английская речь, и вдруг, сквозь тяжёлое Серёжино дыхание Макар отчётливо различил:       — Возьми меня, пожалуйста!.. Трахни меня, Макар!

***

      Звук поворачивающегося в замке ключа, деликатно нарушил уютную утреннюю тишину, и Макар открыл глаза. Серёжа во сне умудрился забраться головой куда-то ему под мышку и вполне мирно так спал, положив на Макара руку и ногу. Макару нравилась эта тяжесть, нравилось тёплое дыхание у себя под боком, нравилось ощущать своим телом чужое — такое же голое и разморенное сном. Но всё же надо было вставать.       Неожиданных родительских визитов в свою комнату Макар давно не боялся — с тех пор как прикрутил на дверь задвижку и заявил, что раз он к ним без стука не входит, то и папа с мамой не должны. Это позволяло ему не дёргаться даже в интимные моменты и быть уверенным, что просто так его никто не потревожит. Поэтому он спокойно встал, осторожно выпутавшись из Серёжиных объятий, оделся и пошёл встречать вернувшуюся с работы мать. А заодно и завтрак им Серёжей сообразить.       А когда пришёл обратно, чтобы позвать Серёжу к столу, чуть не прыснул со смеху. Сыроежкин, по шею закутанный в одеяло, с выпученными глазами носился по комнате, заглядывая во все углы, ящики и щели, куда только мог добраться.       — Что ты ищешь, Серёжа? — стараясь быть участливым, спросил Макар.       — Одежда! Где моя одежда? — в ужасе прошептал Сыроежкин. — Даже трусов нет, Макар! А там твоя мама же пришла!       — Успокойся. — Гусев закрыл на задвижку дверь, подошёл к Серёже и обнял его поверх одеяла. — В ванной твоя одежда. Ты её вчера там оставил. Забыл?       — Точно, в ванной!.. — Серёжа побледнел. — И твоя мать её там увидит!       — Да уже видела.       — Нет!.. — кажется, Серёжа был близок к обмороку.       — Чшш! Ну, чего ты кипишуешь? — Макар прикрыл ему рукой рот. — Видела и видела.       — И что сказала?..       — Спросила, что у меня за гости.       — А ты?!       — А я сказал, что ты вчера пришёл, на ночь глядя, большую коробку видеокассет принёс. Ну и ночевать, естественно, остался. Не будить же тебе своих, в три ночи туда-сюда шастая? А перед сном в душ пошёл. Что такого удивительного?       — Ну, например, что я в твоей кровати спал! — немного пришёл в себя Сыроежкин.       — А в чьей ты кровати должен был спать? Папы с мамой? Вот если бы она тебя в своей кровати обнаружила, то да, было бы удивительно. И мне бы пришлось объяснять, что ты там делаешь.       — Так ты что, получается, ей всё как есть рассказал? — Серёжа так и сел обратно на постель.       — Ну да. — Макар опустился перед ним на пол и обнял Серёжины колени. — За исключением некоторых деталей, разумеется. Не больно сидеть-то? — он осторожно погладил Серёжу пониже спины.       — Не-а! — замотал головой Сыроежкин.       — Что, совсем? — не поверил Макар. — Ты что… уже раньше с кем-то? — догадка неприятно задела его. Хотя какое он имел право ревновать к прошлому? Они же были просто друзьями и ничего больше, но…       — Нет же! — Серёжа нахмурился, а потом покраснел, и старательно отводя взгляд, сказал. — Я сам, ну… тренировался типа. Тебя представлял.       — Правда? — сам не пойми чему обрадовался Макар и с чувством поцеловал Серёжу в губы.       — Правда, — всё ещё смущаясь, сказал Сыроежкин. — Понимаешь, Макар, я ведь это… люблю тебя. Вот.       Макар смотрел на Серёжу и молчал. Что ему сказать? Правда была бы сейчас не к месту, а врать он не хотел. Серёжа тоже не отрываясь молча глядел на него, а в его глазах медленно гасли маленькие счастливые искорки, так весело и ярко игравшие с самого утра.       — Я тоже очень тебя люблю, Серёжа, — сказал наконец Макар. Кажется, эти слова прямо сейчас начинали становиться правдой.

***

      Вовка явился в класс перед самым звонком, торжественно и загадочно улыбаясь. Поприветствовал приятелей и Макара и сразу сел на место готовиться к физике.       — Ты чего сегодня такой красивый, Вов? — спросил Макар.       Выглядел Корольков как всегда безупречно, но сегодня как будто светился изнутри. Заметили ли это свечение остальные, Гусев не знал, а вот он сразу увидел.       — Знаешь, Макар, я с тобой поговорить хотел, — вместо ответа сказал Вовка. — Одну вещь узнать.       — Давай, заинтриговал! — удивился Гусев. — Чем смогу, помогу, Вов!       — У тебя хороший тренер по самбо? — набрав в грудь побольше воздуха, выдал Корольков. — А то я думаю борьбой заняться.       — Очень! — ещё больше изумился Гусев: Корольков на его памяти к спорту всегда равнодушен был. — Приходи, тебе понравится.       — Макар, — Вова на секунду замялся. — Скажи, а он девушек тренирует?       — Тренирует. — Макар совсем обалдел: к чему это он? — Конечно, тренирует. Это же самооборона, она для всех!       — Здорово! — радостно воскликнул Вовка. — Мы тогда с Майкой придём, она тоже хочет!       — Светлова?! — И тут до Макара дошло, с трудом не заржать получилось.       — Ага, — Вова во весь рот счастливо улыбнулся. — Когда я ей сказал, что собираюсь самбо заняться, она тоже загорелась. Сказала, что по спорту соскучилась, и что самбо — это куда полезнее любой гимнастики! Ну и… вместе — это весело. Мы теперь с ней встречаемся, Макар, — с придыханием закончил Корольков.       — Поздравляю! — Макар от души пожал ему руку.       «Всё-таки будет кому Вову защитить, если что!» — тихо посмеиваясь, думал Гусев, когда они с Серёжей после уроков шли домой. Похоже, Майка к делу, то есть к своей личной жизни, подошла серьёзно, и есть надежда, что если не она за Корольковым, то он за ней как за каменной стеной будет. Оно и к лучшему! Нежные чувства к Вове у Гусева всё ещё не прошли, но он уже не ревновал, только радовался за друга.       — Так значит, расстались вы с Майкой наконец? — спросил между делом Гусев, хитро поглядывая на Сыроежкина.       — Да!.. — Серёжа театрально возвёл очи к небу. — Она предпочла мне Королькова!       — Страдаешь небось?       — Да не очень, если честно! — Серёжа весело ему подмигнул. — Меня тут самого, знаешь ли, большая любовь накрыла. С головой!