Гусев и Сыроежкин

      Электроник исчез так же внезапно, как и появился — профессор Громов возглавил филиал НИИ в Новосибирске и укатил вместе со своим чудесным изобретением в Академгородок, жить и работать.       А Серёжа почувствовал, что у него словно почву из-под ног выбили. Без Электроника вся их компания довольно быстро распалась, Майка потеряла к Серёже всякий интерес и по слухам начала встречаться с Вовкой Корольковым, Гусев весь погрузился в хоккей, а Серёжа, соответственно, из хоккея со скоростью летящей в ворота шайбы вылетел — тренер признал его неперспективным, и отсев Сыроежкин не прошёл.       Как-то незаметно всё вернулось на круги своя — Серёжа опять съехал на тройки, Вовка с Витей неплохо дружили вдвоём и приятельствовали с Макаром, а сам Макар снова начал подтрунивать над Серёжей, так что к концу седьмого класса вся их прошлая дружба, как и история с Электроником, стала казаться Сыроежкину фантастическим сном. Он опять замкнулся в себе и всё свободное время проводил в гараже — ребята почему-то наведываться к нему перестали.        Иногда Серёже звонил Электроник. Участливо спрашивал как дела, всё ли в порядке с учёбой, немного рассказывал о себе и довольно быстро закруглялся — дел у чудо-робота в сообществе учёных хватало. Каждый раз, слыша в телефонной трубке детский голос Эла, у Серёжи ёкало сердце — напоминания о счастливых днях, когда у него были друзья и приключения, были и приятны и болезненны, особенно по контрасту с его сегодняшней жизнью. Пару раз он даже всплакнул после такого разговора — то ли от ностальгии, то ли от жалости к себе теперешнему, то ли от всего сразу. А в восьмом классе звонки Электроника постепенно сошли на нет.       Несколько раз Серёжа порывался возобновить свою дружбу с Гусевым, даже репетировал, что ему сказать, что предложить. Но в последний момент робел и не говорил ничего. Макар же неизменно приглашал его (да и весь класс) на матчи, в которых принимал участие — тут уж Серёжа не терялся, шёл смотреть и болеть. Правда, за игрой особо не следил — всё его внимание было приковано к одному-единственному игроку, даже когда тот сидел на скамейке запасных. В результате, когда Гусев спрашивал его потом как игра или пытался обсудить особо острые моменты матча, Серёжа отвечал не то и невпопад. Макар обижался, Серёжа расстраивался.       Слава Гусева как школьного хулигана, несмотря на его успехи в спорте и вполне сносную успеваемость, так никуда и не делась. Это было несколько странно — ничего откровенно плохого Макар не делал. Иногда бывало хамил учителям — не из желания сказать гадость или плохого воспитания, просто привык говорить что думает и не очень смотреть на то, кому он это говорит. Изредка дрался — опять же из-за своего прямого характера и отсутствия всякой боязни конфликтов. Что характерно, всегда выходил сухим из воды: Гусь — он гусь и есть. Но на самом деле всё было проще — дрался Макар исключительно в интересах справедливости, а желающие её нарушить периодически да находились.       Серёжу такое положение вещей ужасно злило — он хотел, до такой степени что спать по ночам нормально не мог, чтобы Макар сделал что-нибудь плохое. И чем хуже сделал, тем лучше — например, отобрал бы мелочь у первоклассника, побил бы девчонку или… или самого Сыроежкина. Просто так, ни за что. Или за что, но сильно, до больницы. Потому что тогда, Серёжа был в этом почти уверен, заноза, с некоторых пор застрявшая у него в сердце, рассыпалась бы в пыль и перестала наконец причинять ему боль.       Серёжа был влюблён в Гусева. Понял он это давно, ещё в шестом классе, когда началась вся эта эпопея с Электроником, и Сыроежкин при помощи друзей (да, тогда они у него были!) пытался отмазаться от грядущего позора на физкультуре. В какой-то момент на пробежке Серёжа споткнулся о развязавшийся шнурок и упал. Присел посреди зала завязать кеды и услышал сверху: «Сильно ударился, бежать можешь?» Поднял глаза, увидел перед собой длинные стройные ноги, покрытые светло-рыжими волосками, а выше — красные спортивные трусы, к которым так и прилип его взгляд. «Да», — просипел Сыроежкин, облизнул пересохшие губы и только тогда осмелился посмотреть Макару в глаза. «Ну, вставай, Сыроега!» — Гусев протянул ему руку. Серёжа только рот открыл и замер, глядя на Макара снизу вверх. Вставать он не хотел — он хотел и дальше сидеть перед ним на коленях, смотреть так, с колотящимся сердцем, с заложенными от прилившей к голове крови ушами, а потом просто прижаться лицом к его паху и… и всё. Дальше Серёжина мысль зайти не успела, Макар сам поднял его, и они побежали.       Гусев и раньше не выходил у него из головы — Серёжа всё пытался понять, что он от него хочет, зачем зажимает по углам, будет ли бить, и если будет — как сильно? Но после этого случая таких вопросов у Серёжи больше не возникало — Макар совершенно точно его бить не станет, Макар — его друг. Да и зажимать его, увы, он перестал. А вот Серёжа потерял с тех пор покой.       Было сложно принять свои чувства — сколько он ни пытался переключить внимание на Майку, с которой вроде как встречался, врать себе, объясняя всё их с Макаром дружбой, восхищением или чем-нибудь ещё — внутренний голос твердил ему: ты просто любишь, любишь его! Хочешь быть с ним, трогать, видеть его голым, целовать!.. Серёже снились их поцелуи и ласки и что-то ещё, чего не хватало воображения представить.        И если во снах Серёжа бывал счастлив, то реальность оказалась для него мучительна. Он понимал, что желания эти мало того что неправильные, так они же ещё и никогда не осуществятся! Если Серёжа подойдёт к Гусеву и скажет, что любит его, что сделает Макар? Правильно, пошлет его нахер, назовёт пидорасом и перестанет общаться. А если Серёжа попробует его поцеловать? Ну, в лучшем случае схлопочет по шее.       Внезапно эта идея, получить от Гуся по шее, показалась Серёже спасительной: он целует любимого человека, а тот в ответ на ласку и нежность бьёт его, причиняет боль, даже что-нибудь ему ломает. Ну, как после такого любить? Совершенно точно, после этого он возненавидит Гусева, смертельно обидится на него, Гусев станет ему противен и кроме отвращения ничего вызывать не будет. И Серёжина боль пройдёт, навсегда!       И раз уж дождаться от Макара какой-нибудь подлости по отношению к другим, чтобы с чистой совестью начать его презирать, не получалось, Серёжа решил действовать сам.       Поцеловать Макара, хотя этого хотелось больше всего, Серёжа так храбрости и не набрался, поэтому решил начать его дразнить и провоцировать. Благо и повод долго ждать себя не заставил.       — Ну чего, опять пару схлопотал, Сыроега? — подмигнул ему Гусев, когда ребята толпились в гардеробе, собираясь домой. — Смотри, так на второй год в восьмом классе останешься, второгодничек! А потом в путягу пойдёшь!       — Уж не всяким гусям лапчатым меня жизни учить! — выкрикнул в ответ Сыроежкин и, замерев, стал ждать.        — Чего? — нахмурился Макар. — А не охамел ли ты, Сыроежкин?! Зубри физику лучше, шляпа! А то и правда останешься, — он ловко натянул Серёже на нос его вязаную шапку и легко толкнул на завешанные куртками и пальто вешалки. Серёжа взмахнул руками, отступил назад и практически натурально плюхнулся на попу. С разных сторон послышались чьи-то смешки и свист.       Когда Серёжа встал и привёл себя в порядок, Макара в раздевалке уже не было. «Цель не достигнута, — несильно, впрочем, расстроившись, сказал себе Сыроежкин. — Надо пробовать ещё!» Неожиданно он почувствовал азарт — в крови бурлил адреналин и требовал активных действий. Но Макар ушёл, и действовать вот прямо сейчас не представлялось возможным. Тогда Серёжа стал придумывать план.        Что задевает Макара больше всего, чего он точно не спустит ему с рук? Издёвки, насмешки, унижение! Он рыжий, с ног до головы конопатый, у него дурацкая фамилия, и хоть он и спортивная гордость школы, а подружки у Гуся до сих пор нет.       — Эй, Гусь, га-га-га! — Серёжа «захлопал крыльями» прямо перед началом алгебры. — А ты мясной породы или так, на печень? — Серёжа сидел теперь на другой колонке у стены рядом с Кукушкиной и рассчитывал перед гусевской атакой «прикрыться» Зойкой — чтобы добраться до него, Макар отпихнет её и будет выглядеть совсем уж полным мудаком. Двойная выгода!       — Сыроега, ты чё с дуба упал? Чё хамишь-то?       — Где хамлю? Я гусятину очень уважаю, особенно с яблоками! — Класс заржал, а Серёжа довольно уставился на малиновую физиономию Макара. И да, он не соврал: гусятину Серёжа очень любил, во всех смыслах.       — Ну, Сыроега!       Макар встал со своего места и тут же сел обратно: в класс вошёл Таратар.       «Опять сорвалось!» — констатировал очевидный факт Серёжа и принялся прикидывать в уме новую дразнилку.       Назавтра была физкультура. Тут на соображаловку было рассчитывать бесполезно — от вида гусевской фигуры, в меру жилистой, в меру подкачанной и упругой, у Серёжи голова совсем работать переставала. Поэтому он воспользовался домашней заготовкой.       — Эй, Гусь! — громким, чтобы слышали ребята, но не учитель,  шёпотом позвал он Макара. — Я смотрю, ты вес набрал!        — Заткнись, придурок! — цыкнул на него Гусев, который бежал первым и через двух парней, бежавших в строю между ними, до Сыроежкина явно дотянуться не мог.       — Не, ну, правда, ляжки вон и жопа тоже!.. А тебе не тяжело бегать?       Ребята впереди начали хихикать, Макар на бегу развернулся и показал Серёже кулак, получил замечание от Ростика и вернулся в строй.       В раздевалке Макар ему припомнил:       — Ты кого жирным назвал, Сыроега? — Гусев прижал его стенке, у Серёжи от волнения скрутило живот.        — Тебя, конечно, Гусь! На тебе футболка скоро лопнет!       — Макар Степаныч! Балда, жир от мышц отличить не может! — Макар демонстративно сдёрнул с себя потную майку, напряг пресс и мышцы груди. Ребята рядом восхищённо ахнули. — Ну, чувствуешь жир-то, а? — Он взял Серёжину руку и с силой приложил к своей груди. — Неуч!       Серёжа стоял и ловил воздух ртом, перед глазами всё плыло, а ладонь до сих пор ощущала горячее тело, такое желанное и такое, увы, недоступное. Макар уже натягивал на себя форменный пиджак и на Серёжу, казалось, не обращал никакого внимания.       «Ну, что ж, попробую снова. Терять-то мне всё равно нечего», — сказал себе Сыроежкин и тоже пошёл одеваться.       — Гусь, а правда, тебя в фильме ужасов позвали сниматься? Без грима! — подловил его Сыроежкин на следующей день после школы.       — Ты чё, тупой? — покосился на него Макар. Вовка с Витей рядом недоуменно переглянулись.       — Серёж, сегодня твои шутки на уровне начальной школы, — заметил рассудительный Корольков. — Придумай что-нибудь оригинальное.       — Не, ну, посмотрите, он же вылитый Франкенштейн! — не сдавался Сыроежкин. — Гора мышц, а мозги пришить забыли!        — Это тебе — забыли.       Гусев остановился, подошёл к Серёже, схватил его за грудки и хорошенько встряхнул.       — Ноль градусов на улице, а ты по ходу перегрелся! Иди домой, под холодную воду встань, авось полегчает.       — Гусь! — крикнул ему вслед Серёжа. — Лапчатый!        Макар даже не обернулся. К огромному Серёжиному сожалению за последние пару лет он стал гораздо сдержанней и с полоборота, как раньше, не заводился.       — Ребята, скоро вы заканчиваете восьмой класс, — на следующий день начал традиционный классный час Таратар. — Пора подумать о будущем. Кто из вас кем хочет стать?        Серёжа поднял руку.       — Да, Сыроежкин, мы тебя слушаем.       — Я поеду на село! — громко заявил Серёжа. И, собрав на себе удивлённые взгляды всего класса, добавил: — Там я буду разводить гусей! Они жирные и вкусные, и очень питательные!       Серёжа нагло ухмылялся, пялясь на Макара; Макар, багровый от ярости, грозно водил челюстью и показывал ему кулак; Таратар стал призывать отнестись к теме серьёзно и не превращать всё в балаган, но никто его не слушал — слова Семёна Николаевича потонули в диком хохоте.       После уроков Серёжа специально увязался за Макаром. Если Гусь поколотит его, да ещё у Вовки с Витей на глазах, это будет то, что надо. Но Макар опять его как будто не видел.       — Как у вас с Майкой дела? — решив зайти с другой стороны, спросил Сыроежкин у Королькова.        — Нормально, — немного смутился Вова. — А почему ты спрашиваешь? У вас же вроде давно всё кончилось…       — Да просто так, из любопытства, — сказал Серёжа и скосил глаза на Гусева. Макар интереса к разговору не проявил.       — А я Зою на свидание пригласил, — вдруг похвастался Витя Смирнов. — Она согласилась.       — Ух ты!.. — вполне искренне порадовался за него Сыроежкин. Потом вспомнил об основной цели своей провокации и сказал, обращаясь к Макару.       — Видишь, Гусь, у всех девчонки есть. А у тебя — нет! Наверное, это потому что ты — рыжий. Девчонки рыжих не любят.       — У тебя тоже нет, — Макар остановился и снисходительно похлопал Серёжу по плечу. — Хотя ты, вроде, не рыжий. Дай угадаю, наверное, потому что ты… дурачок? — И пошёл дальше.       Смирнов с Корольковым, хихикая, двинули за ним, а Серёжа так и остался стоять посреди улицы с отвисшей челюстью — такой реакции от Макара он никак не ожидал.       — Дурачок… — медленно повторил Сыроежкин и захлопнул наконец рот. Вроде бы надо обидеться, но Макар сказал это так ласково, что обидеться совершенно не получалось.       Серёжа не спеша брёл к дому, то и дело трогая себя за правое плечо — там как будто до сих пор ощущалось тепло от гусевской ладони. Было грустно и одиноко…       «На слова он не ведётся, — пришёл к неутешительному выводу Сыроежкин. — Придётся идти на радикальные меры».       Ему до смерти надоело это мучение — в своих фантазиях Серёжа не переставал представлять, как Макар целует его, обнимает, позволяет делать с собой такие вещи, о которых и думать-то стыдно, а в жизни в лучшем случае только изредка смеётся над ним. Правда, в отличие от самого Сыроежкина, делает это беззлобно.       — Гусь, после школы приходи на пустырь за гаражами, — набравшись в кои-то веки смелости, на первой же переменке подошёл к нему Серёжа. — У меня к тебе дело есть, серьёзное.       — Зачем? — удивился Гусев. — Говори сейчас, если серьёзное, зачем ждать?       — Сейчас нельзя, народу много, — замотал головой Сыроежкин. — И ты обязательно один приходи, это очень важно.       — Как скажешь… — не стал больше спорить Гусев.        А Серёжа сел на своё место готовиться: прямо сейчас — к физике и морально — к предстоящему тяжёлому разговору с Гусём. Сегодня он покончит со своей бедой и разлюбит уже Макара окончательно и бесповоротно.       С последнего урока Серёжа сбежал: его малость потряхивало на нервной почве — какая уж тут учёба? — сегодня была ненулевая вероятность, отправиться после встречи с Гусём прямиком на больничную койку. Например, с переломом руки или ноги, или даже носа… Серёжа горько охнул и потрогал свой нос, пока ещё целый. «А если зубы выбьет? — с ужасом представил себе Сыроежкин. — Как же я без зубов-то буду?» Без зубов оставаться очень не хотелось, но жить так дальше и страдать от безответной любви сил тоже уже не осталось. Что ж, за всё надо платить, как говорится. Возможно, иногда и зубами.       «А если не он мне, если я ему что-нибудь сломаю?» — испугался вдруг Сыроежкин. До этого момента такой исход событий он не предполагал вовсе, силы были слишком неравные. Куда ему против спортсмена-то? Но всякое ведь в жизни бывает.       Вообще, сама идея сделать Макару больно, Сыроежкину очень не нравилась, в глубине души ему хотелось совершенно другого. Но никакого иного выхода он пока так и не придумал — не целовать же Гусева в самом-то деле?       Пока Серёжа так размышлял, прогуливаясь взад и вперёд, пришёл Гусев.       — Ну, что ты мне сказать-то хотел, прогульщик?       — Ты это… сумку… поставь, — стараясь держать себя в руках и выглядеть спокойным, сказал Сыроежкин.       Макар недоверчиво хмыкнул и поставил сумку на землю, рядом с Серёжиной.       — Я это… драться с тобой хочу.       — Чего-о? — вытаращил на него глаза Гусев. — Сырыч, ты заболел, что ли?       — Говорю же, я серьёзно! — крикнул Серёжа и подошёл ближе. — Бесишь ты меня, Гусь, вот чего! Я из-за тебя ни пить ни есть нормально не могу, я не сплю уже нормально хрен знает сколько времени! Как глаза закрою, так передо мной харя твоя рыжая. И так врезать по ней хочется, аж руки сводит! Поэтому давай драться, Макар.       — Ну… давай, — вздохнул Макар, снял куртку и бросил её сверху на их сумки. — Раз так надо это тебе… Бей.        Выглядел Гусев расстроенным, даже подавленным. И это было совершенно не то, чего ждал от него Сыроежкин. Почему он не злится, не готовится защищаться, не смеётся над ним в конце концов?! С таким настроем у них точно ничего не получится.       — Ты что, так и будешь стоять? — возмутился Серёжа. — Ты должен защищаться!        — Ты меня ещё не ударил, — резонно возразил Макар.       — Ах так, ну, я сейчас!        Серёжа замахнулся и… опустил руку. Гусев даже не шелохнулся. Что если он не успеет среагировать и дать сдачи? Серёжа замахнулся ещё раз и опять отступил. Макар всё также стоял и не пытался отразить удар.        — Серёжа, ты драться не умеешь? — на полном серьёзе спросил Макар.       — Умею, блять! Я всё умею!       — Тогда бей.       — Я так не могу, ты же не защищаешься!        — Ты за меня не беспокойся, бей давай. А то холодно без куртки стоять.       — Ну так надень куртку!       — Куртка движения сковывает, в ней драться неудобно, — пояснил Макар так, как будто они обсуждали какую-то левую ерунду.       — А, чёрт с тобой!        Серёжа замахнулся, потом зажмурился зачем-то и… Он не понял, что произошло. Коснулся его кулак лица Макара или нет? В любом случае сейчас повторить свой удар Серёже не представлялось возможным — обе его руки оказались за спиной в захвате, а шею опаляло жаркое дыхание противника.       — Блять, что ты делаешь вообще?! — выругался Сыроежкин. — Ты не так всё делаешь, неправильно!       — Защищаюсь, как ты и хотел, — невозмутимо сказал Гусев.        — Ты ударить меня должен был, ударить!       Серёжа боднул головой назад, чтобы достать ему по носу и вызвать хоть какую-то агрессию в свой адрес, но Макар уклонился. Тогда Серёжа дёрнулся, пытаясь освободиться, и одновременно резко двинул ботинком Макару по ноге.       — Чёрт! — простонал Гусев.        — Прости! — Серёжа испугался: теперь у Макара наверняка будет большой синяк на голени. А если перелом?! — Прости, пожалуйста!       Вместо ответа Гусев просто отпустил его и оттолкнул от себя подальше.       — Ну, давай дальше, бей меня, ты ж хотел! — сказал Гусев. — А то чего время зря терять?       Но Серёже больше бить его не хотелось. Поэтому он сказал:        — Давай лучше ты — меня.       — Зачем? — удивился Гусев.        — Так надо, — не нашёл других аргументов Сыроежкин. — Тебе что, трудно, что ли?       — Если я тебя ударю, я могу силу не рассчитать, сломаю тебе что-нибудь, не дай бог! — вздохнул Макар. А потом его словно осенило: — Или ты что, специально этого добиваешься, а, Сыроежкин? Хочешь в гипсе от школы закосить? И думать об этом забудь, лодырь!       Гусев подошёл к вещам, взял свою куртку и стал её надевать.       «Всё, это конец! — пронеслось в голове у Сыроежкина. Отчаяние придало ему сил и прогнало всякий страх. — Другого шанса у меня уже не будет!»       И Серёжа, мысленно попрощавшись и со своим здоровьем, и хоть с каким-то подобием хорошего к себе отношения с гусевской стороны, со всех ног бросился к Макару. Напрыгнул на него и повалил на землю. Перекатился с ним пару раз по мёрзлой застывшей грязи и камням, больно стукнулся всем, чем только можно было, и замер, вцепившись в Гусева что есть сил.       — Сыроега, ты совсем ебанулся? — прохрипел Макар и попытался отодрать его от себя. Безуспешно.  — Я всё равно не буду тебя бить!       «Будешь, куда ты денешься!» — подумал Серёжа, лёжа на своём обожаемом враге. Но вслух ничего не сказал, набрал в грудь побольше воздуха и прижался губами к губам Макара. Если повезёт, у него будет секунда или две, чтобы насладиться своим счастьем. А потом… потом будь, что будет!

***

      Серёжа в одних трусах сидел в ванной на табуретке, смотрел как пенится на ссадинах перекись водорода, дёргался, когда повреждённой кожи касалась смоченная зелёнкой вата и расслабленно выдыхал, когда всю эту «красоту» скрывал очередной бактерицидный пластырь.       — И штаны порвал! — недовольно покачал головой Макар, рассматривая свежие прорехи на коленях Серёжиных форменных брюк. — Мать тебя пилить будет.       — Будет, — кивнул Серёжа. — Можно, я у тебя зашью?       — Можно, конечно. А ты умеешь красиво?       — Н-не знаю… Я просто... умею, — Серёжа пожал плечами и виновато взглянул на Гусева. — Макар, прости меня, а?       — За что? — не понял Гусев. — Ты ж у нас сегодня главный пострадавший. О, а на голове-то откуда?! — Он раздвинул волосы на виске Сыроежкина и стал поливать перекисью запекшуюся кровь на вновь обнаруженной ссадине. — Тут толком не заклеить, так хоть промоем как следует.       — Я тебя ударил… ай! — На смену перекиси пришёл йод, и Серёжа чуть язык себе от боли не прикусил.        — Терпи, казак, атаманом станешь, — деловито заметил Гусев и подул на пострадавшее место. — Ну, ударил и ударил. Мы ж с тобой дрались, это естественно.       — Там синяк, наверное... Большой…        Макар наклонился и задрал себе до колена штанину — аккурат посередине голени у него красовалось большое малиновое пятно.        — Ой… — вздрогнул Сыроежкин.       — Да ерунда, — махнул рукой Гусев. — На тренировке и не такие бывают. — Ладно, пойдем штанами твоими займёмся. Покажу тебе как шов незаметный сделать.       — А ты откуда умеешь? — Сыроежкин так удивился, что даже не поверил.       — Ну, оттуда, — пожал плечами Макар. — Столько времени в лагерях и на сборах проведёшь, и не такому научишься.       Когда с ремонтом брюк было покончено, Гусев привёл Сыроежкина на кухню и велел ему строгать салат из капусты и яблок, а сам поставил на плиту чайник и принялся разогревать обед.       Серёжа шинковал капусту и то и дело поглядывал на Макара — ему жуть как хотелось ещё раз услышать ответ на один очень важный вопрос.       — Макар, а это правда, что… ну… я тебе нравлюсь?       — Правда, — Гусев отвернулся от плиты и внимательно посмотрел на Сыроежкина. — Я ведь тебе сразу это сказал, на пустыре ещё.       — А… давно? — пряча до неприличия счастливую улыбку, уточнил Серёжа.       — Очень, — в ответ ему улыбнулся Макар. — С шестого класса, сразу как ты к нам переехал.       — А это… ну… у меня есть шансы… — Серёжа поглубже вдохнул и разом выпалил: — Что ты тоже меня полюбишь? Потом, когда-нибудь…       Макар не глядя выключил на плите газ, забрал у Серёжи нож и отодвинул подальше доску с остатками кочана. Посадил Серёжу прямо на стол, обнял, прижался тесно и сказал:       — Большие, Серёж, очень большие. И не потом, а прямо сейчас! — И поцеловал его в губы.