Тишина между нами

***

«18 июня 1902 года 221Б Бейкер-стрит, Лондон Мой дорогой Уотсон, Я пишу вам с некоторым трепетом, надеясь, что вы окажете мне честь, прочитав это письмо. Зная, что я ранил вас, я не ожидаю, что наша дружба когда-нибудь станет такой, какой она была раньше. Тем не менее, когда-то мы были друзьями, и как бы глубоко я ни обидел вас, я думаю, что мы обязаны друг другу не забывать об этом. Вина явно моя. Вы не сделали ничего плохого. Я умер, как вы и думали, и вы оплакивали меня. В то время я не понимал, как это повлияет на вас, и вот тут я ошибся. Когда я прочитал ваш рассказ о моей смерти «Стрэнде», ваши слова, хотя и сдержанные, сказали мне, насколько сильно вы страдали после моего Падения. Я не оправдываю себя, но когда я сделал этот выбор, я плыл между Сциллой и Харибдой, и у меня не было без третьего варианта. Я находился в опасности, да, но вы тоже были в опасности, и любой выбор, который сделал бы вашу смерть более вероятной, не мог быть рассмотрен. Некоторая жертва была необходима, и я сожалею, что наша дружба была тем, что я потерял. Я также сожалею, что у меня никогда не было возможности в полной мере выразить вам свои соболезнования. Мэри Уотсон была прекрасной женщиной, и потеря такой жены, должно быть, сделала горе, которое вы испытали в связи с моей смертью, незначительным. Мне искренне, глубоко жаль, что я не мог быть вам другом в то скорбное время. Я слышал, что вы хорошо зарекомендовали себя в Эдинбурге, преподаёте анатомию и являетесь партнёром успешной практики. Стэмфорд сообщил мне, что вы, скорее всего, скоро сделаете радостное объявление. Я не знаком с мисс Белл лично, но желаю вам всего того счастья, которого вы так достойны. Я был раздражён, когда вы объявили о своём браке с мисс Морстан; это было невежливо с моей стороны. За это пренебрежение я никогда не извинялся, хотя вы, всегда великодушно снисходя к моим недостаткам, простили меня и продолжили вашу дружбу со мной. На этот раз я не ожидаю такого прощения. Боюсь, рана слишком глубока. Но это молчание между нами длилось слишком долго. Я скучаю по своему Босуеллу. Ещё больше я скучаю по своему старому другу. Конечно, между нами двумя достаточно снисхождения, чтобы преодолеть этот разрыв. Я не прошу, чтобы меня вернули на тот пьедестал, на который вы меня всегда ставили; я только прошу, чтобы мы могли время от времени писать друг другу. Но, возможно, это то, к чему мы должны обратиться как мужчины, лицом к лицу, а не с помощью чернил. В данный момент я лежу со сломанной ногой, по глупости споткнувшись о решётку − чтобы вы не упрекнули меня за мою беспечность, я не был вовлечён в безрассудную погоню. Я узнал, что просто переходить улицу может быть опасно. Доктор Анструтер говорит, что я должен беречь ногу ещё месяц или около того, а это значит, как вы знаете, что мне скучно и беспокойно. Если бы вы могли... могу я попросить? Приезжайте в Лондон, дорогой Уотсон, и давайте поговорим. Ваш, Шерлок Холмс» Уотсон положил письмо на свой стол вместе с другой почтой. Он, конечно, открыл его, но для этого потребовался укрепляющий стакан портвейна. Теперь, когда оно было прочитано, ему, возможно, понадобится ещё один. Большая часть десятилетия прошла с того дня, когда в его кабинете появился Холмс, призрак, восставший из могилы. Это был последний раз, когда он видел Холмса; слова, которыми они обменялись в тот день, были последними, что они сказали друг другу. Минуты, когда он стоял над водопадом, глядя вниз в эту бурлящую бездну, Уотсон никогда не мог забыть. Лучший человек, которого он когда-либо знал, мудрейший и рациональнейший из людей − Шерлок Холмс не мог быть мёртв. Это противоречило здравому смыслу. Он не так хорошо помнил дни, последовавшие за падением. Допросы в полиции, приготовления к его возвращению в Лондон, путешествие домой − все эти события были размыты в его сознании. Хотя он больше не жил на Бейкер-стрит, 221Б, он привёз туда дорожный чемодан Холмса и поговорил с миссис Хадсон, сообщив ей печальную новость. Потом он вернулся домой к Мэри. Она заплакала, когда он сказал ей об этом. Она всегда чувствовала себя в большом долгу перед Холмсом за раскрытие её дела. Даже если бы это не принесло ей состояния, сказала она, это дало ей ещё большее сокровище в лице Джона, её дорогого мужа. У неё было нежное сердце, и она оплакивала их обоих в связи с кончиной его друга. В своей жизни он потерял многих дорогих ему людей, обоих родителей и брата, а также некоторых товарищей, на чьей стороне он сражался в Афганистане. Он знал, что значит огорчать друга. Это было совсем другое дело. Его смущало, что через несколько месяцев после смерти Холмса боль была такой же острой, как и в день его смерти. Он перестал ходить в свой клуб, потому что люди спрашивали его, как у него дела, отмечая, как ужасно стыдно за Холмса. Он не мог этого вынести. Он налил себе ещё стакан портвейна и закурил сигару. Письмо пролежало там неделю, прежде чем он решил, что ему нужно ответить на него. Не в его характере было быть нелюбезным. Он не считал, что на самом деле чем-то обязан этому человеку, поскольку то, что сделал Холмс, было непростительным − тот солгал Уотсону и сделал его свидетелем своей предполагаемой смерти. Но мужчина никогда не должен говорить в гневе. Упорство могло быть похвальным; упрямство не было добродетелью. Его долгое молчание выглядело как упрямство. Он вспомнил, что его отец всегда говорил, что лучше простить своих врагов, чем изнурять себя ненавистью к ним. Он не ненавидел Холмса, он не был его врагом. Молчание было лучше упрёка, но гнев его остался. Это было снисходительное чувство, и он слишком долго поддавался ему. Возможно, ему следует хотя бы поговорить с Холмсом. Однако увидеть его снова может оказаться чересчур. Он ненавидел думать о себе как о слабом, но Холмс всегда оказывал на него эмоциональное воздействие. Действительно, иронично, как человек, столь преданный разуму и логике, мог вызвать у Уотсона такую сентиментальную привязанность. Отец предупреждал его, что верность и преданность − это хорошо, но проявлять сентиментальность по отношению к другу − это слабость. Это приводило к другим слабостям. Он макнул перо в чернила и начал писать. «Мой дорогой Холмс, Ваше письмо пришло в неподходящее время, так как осенних случаев заболевания гриппом оказалось больше, чем ожидалось. Увы, я не смогу приехать в Лондон. Я желаю вам скорейшего выздоровления. Спасибо вам за ваши добрые слова. Пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что я никогда не был ранен...» Он скомкал бумагу и бросил её в камин. «Мой дорогой Холмс, Неужели действительно прошло восемь лет? Жизнь закрутила нас обоих. К сожалению, в настоящее время я слишком занят, чтобы...» Второй лист был потрачен впустую, он сидел и думал о том, что должен был сказать. Раненый − не то слово, которое ему хотелось. Возможно, обиделся. Холмс сыграл с ним злую шутку, появившись в его кабинете переодетым. Уотсон, к своему вечному унижению, упал в обморок, когда парик был снят и Холмс поднялся во весь рост. Однако он огорчил Холмса больше, чем следовало, и в этом была его собственная вина. Он носил шляпную повязку из крепа в течение четырёх недель − рекомендуемое время для траура по двоюродному брату, самому дальнему родственнику, заслуживающему такого траура. Горевать о друге дольше, чем сейчас, было неприлично. К тому времени он уже вернулся к своей практике и другим обычным занятиям, но снять повязку на шляпе было нелегко. Ему следовало бы покончить с трауром, но он не чувствовал себя готовым снять его. «Мой дорогой Холмс, Очень мило с вашей стороны написать; я благодарю вас за ваши соболезнования, какими бы запоздалыми они ни были. Должен признаться, я удивлён, что вы считаете, что я был ранен вашими действиями. Я ценил нашу дружбу и сожалел о вашей потере, но жизнь продолжается, хотим мы этого или нет. Вас не было в моей жизни три года. Так ли удивительно, что у меня есть...» Два дня спустя он сел за свой стол и написал: «Холмс: Я приеду на четырёхчасовом поезде из Эдинбурга первого августа. Со станции я возьму кэб до Бейкер-стрит. Ждите меня не позже половины четвёртого. Искренне ваш Дж. Х. Уотсон» Он послал телеграмму в отель «Мэрилебон» с просьбой предоставить ему жильё на две ночи, рассудив, что было бы лучше не останавливаться на Бейкер-стрит, даже если бы у Холмса нашлась для него комната. Его старая спальня, несомненно, была бы свободна, если бы Холмс не превратил её в лабораторию или что-то в этом роде, но он не стал бы навязываться этому человеку и не стал бы претендовать на фамильярность, которой между ними больше не существовало. Укладывая свой саквояж, он вспомнил отель в Мейрингене, где собирал вещи Холмса для обратного путешествия. Серебряный портсигар, который Холмс оставил на выступе у водопада, он сохранил вместе с запиской. К своему стыду, он всё ещё был у Уотсона, хотя теперь лежал где-то в глубине ящика стола. Он подумывал о том, чтобы вернуть его сначала Майкрофту, а позже, перед отъездом из Лондона, он мог бы вернуть его Холмсу, но они не разговаривали, и это казалось мелочью. Если Холмс и пропустил это мимо ушей, то никогда не сказал. Он решил, что пробудет здесь два дня. Хотя хирургия, где он работал, не была занята, и у него не было никаких преподавательских обязанностей в течение летнего семестра, не было бы ложью утверждать, что у него были дела дома. Короткий визит, почти слишком короткий, чтобы считаться вежливым, но он не желал посвящать себя большему. «Мой дорогой Уотсон, Я рад, что вы сможете провести несколько дней в Лондоне. Прошу вас, не беспокойтесь об отеле; ваша комната здесь готова. Миссис Хадсон увлеклась выпечкой, так что ждите, что будете накормлены. Спасибо вам, мой друг. Я с нетерпением жду нашего воссоединения. Ваш Шерлок Холмс» В поезде было немноголюдно. Он нашёл себе небольшое купе и устроился в нем, засунув свой саквояж под сиденье. Он купил газету и книгу, чтобы скоротать время в пути, но обнаружил, что слишком занят, чтобы сосредоточиться на печатных словах. Он жалел, что Холмс вообще написал. Они могли бы прожить свою жизнь без того, что наверняка было бы неприятным разговором. Некоторые вещи лучше оставить невысказанными. Он был справедливо зол на Холмса; этот гнев ускорил конец их дружбы. Но если Уотсон всё ещё горевал, то это была его собственная проблема. Шерлок Холмс ничего не мог сделать, чтобы исправить это. В то же время он был странно взволнован, понимая, что увидит Холмса через несколько часов. В апреле прошло восемь лет с момента их последнего разговора, и Холмс до сих пор не пытался связаться с ним за всё это время. Почему сейчас? Возможно, встреча со Стэмфордом, о которой он упомянул, вернула ему их старую дружбу. Шерлок Холмс был человеком многих навязчивых идей, но Уотсон, хотя он, возможно, и стал для него чем-то вроде привычки, вроде скрипки, старой чёрной трубки или указателей книг, никогда не был объектом интереса. Холмс, безусловно, полагался на него, как полагаются на хорошего слугу или жену. Когда Холмс сказал, что скучает по своему старому другу, он, без сомнения, испытал это как своего рода ностальгию, воспоминание о чём-то, что когда-то считалось само собой разумеющимся. Когда Уотсон увидел возможность уехать из Лондона, он воспользовался ею. Должность в Эдинбурге была хорошей, и у него всё ещё были там связи. Он мог бы начать новую жизнь вдали от Лондона, где вероятность столкнуться с Холмсом была невелика. Однако он думал об этом, представляя, как идёт по Йорк-плейс, направляясь на лекцию, и видит Холмса, идущего к нему с противоположной стороны. Они оба были бы удивлены. Холмс мог бы объяснить, что у него было дело в Эдинбурге, и сделал бы вывод, что Уотсон сейчас преподаёт... Но это не то, что могло бы произойти. Если бы они заговорили, Уотсону пришлось бы быть вежливым, но холодным, давая понять своим поведением, что у него нет желания видеть его снова, что они не более чем простые знакомые. И Холмс бросил бы на него этот проницательный взгляд, увидев то, чего не сказал Уотсон. Тогда он кивнул бы и пошёл бы дальше. Об этом было неприятно думать. Он почувствовал знакомую боль в сердце, которую так долго пытался подавить. Это была чушь. Если он собирался завести этот разговор, ему нужно было отбросить эти мысли, пока они не усложнили ситуацию. «Как мужчины», сказал Холмс. Они разговаривали друг с другом, как безразличные знакомые, навёрстывая упущенное за годы, прошедшие с момента их последней встречи. Сознательно контролируя свои эмоции, он обратил свои мысли к своей работе. Накануне в операционную пришёл мальчик, и эта консультация почему-то засела у него в голове. Маленький для своего возраста, парень упал, играя в мяч с другими мальчиками, и довольно сильно поцарапал кожу на колене. Он плакал, когда Уотсон выковыривал песок из его раны, а отец обнимал мальчика, утешая его. В наши дни не было ничего необычного в том, чтобы видеть снисходительного родителя, но чаще всего это была мать, чьи глаза наполнялись слезами из-за страданий ребёнка. Отец, коренастый парень из рабочего класса, был примерно одного возраста с Уотсоном. Уотсон всегда любил игры, и отец поощрял его к соревнованиям. Это приводило к незначительным травмам и нескольким серьёзным. Он вспомнил, как сломал руку, когда ему было около восьми лет, в возрасте этого мальчика. Пришёл доктор и выровнял концы кости, прежде чем наложить на неё гипс; он предложил морфий, но Хэмиш Уотсон сказал, что нет, его мальчик может немного поболеть. Боль, когда доктор выпрямил руку и пошевелил ею, пытаясь соединить концы вместе, была невыносимой. Уотсон упал в обморок. Он никогда не забудет, как посмотрел на него отец, когда он пришёл в себя. Ничего не было сказано, но Уотсон знал, что разочаровал его. Доктору заплатили и отослали. Уотсон всю ночь пролежал в своей постели, стараясь не плакать. Мэри не родила ему детей, и хотя они оба хотели иметь семью, Уотсону иногда казалось, что это хорошо, что они не добились успеха. Его собственный отец всегда понимал, чего от него ждут как от родителя, и чем мальчик обязан своему отцу. Во всём Уотсон старался соответствовать, но знал, что потерпел неудачу. Старший Уотсон не дожил до того, чтобы его сын окончил медицинскую школу; он хотел бы, чтобы его сын занялся более респектабельной профессией, которая не требовала расстёгивания пиджаков и закатывания рукавов. Наступил полдень, и он достал бутерброды, которые упаковала для него экономка. Миссис Литл была хорошим поваром, но он часто с нежностью думал о миссис Хадсон, которая столько лет присматривала за 221Б. Ему стало интересно, жива ли она ещё; а потом он пожалел, что не видел её и даже не послал ей письма с тех пор, как вернулся из Швейцарии много лет назад. После того, как он сообщил ей эту новость, она заплакала и обняла его. Как доктор, он должен был научиться лучше справляться с горем, но он никогда не знал, что делать, когда люди были подавлены. Он несколько раз присутствовал при мертворождении и не раз присутствовал при смерти молодой матери во время родов. Это всегда было трагедией для мужа, и он не мог не утешить. Но ему было неприятно видеть плачущего человека. Он не мог объяснить почему. Чтобы компенсировать это, он научил себя говорить слова утешения, смотреть скорбящему родственнику в глаза и держать его за руку. Но это всегда заставляло его чувствовать себя неловко. Один из его многочисленных недостатков, предположил он. Когда умерла его собственная мать, ему было десять лет, а его брату Гарри − пятнадцать. Хотя отец никогда ничего не объяснял, они уже некоторое время понимали, что она больна, так что в этом не было ничего удивительного. Доктор приходил и уходил из их дома. В последний раз он пришёл, чтобы объявить о её смерти. У могилы отец выглядел серьёзным, но не пролил ни слезинки. Уотсон стоял рядом с ним, наблюдая, как они опускают гроб в могилу и засыпают его землей. Он изо всех сил старался сдержаться, потому что его отец сказал, что он слишком большой для слёз, а его мать не хотела бы этого. Гарри был зол; его слёзы текли рекой. После похорон он поссорился с отцом, а затем ушёл, отказавшись жить дома или следовать указаниям отца. Он не был бы клерком в офисе. Вместо этого он стал музыкантом, играя на скрипке в пабах и танцевальных залах. Отец отказался позволять упоминать его имя. Уотсон видел своего брата только один раз после этого, когда ушёл из дома много лет спустя, направляясь в медицинскую школу. Нетрудно было понять, что Гарри жил тяжело, слишком много пил. Уотсону казалось, что как только он отказался от каких-либо обязанностей по отношению к их отцу, Гарри потерял свой компас. Но он, казалось, был доволен своим выбором. Он вспомнил последнее, что сказал ему Гарри. «Не обращай слишком внимания на отца. Он не может не быть тем, кто он есть, но это твоя жизнь, Джонни». А потом остались только Джон и его отец; Джон − в университете, его отец − дома, всё ещё практикующий юрист. Они поддерживали связь, но редко виделись. Когда Хэмиш умер, Джон получил телеграмму, в которой сообщалось об этом событии. Хотя он знал, что умирает, отец никогда не звал его домой. Заключительного разговора не было. Он немного подремал, бросив попытки читать. Поезд должен был прибыть в четыре часа, так что у него было ещё три часа, чтобы подготовиться к разговору с Холмсом. Что такого было в его дружбе с Холмсом, что их последний разговор всё ещё преследовал его? Он говорил в гневе, но с годами это чувство сменилось сожалением. Он понял, что это был вопрос достоинства. Были способы, которыми джентльмен вёл себя по отношению к своим друзьям, и способы, которые были недостойны. Мужчина никогда не должен так оскорблять своего друга. Гордость Уотсона была задета. Но для Холмса гордость была глупой вещью. Он вёл себя не так, как ожидали от него другие. Ему было всё равно, чего от него ожидает общество. Единственное, что имело для него значение − это решение головоломок, поимка преступников. Возможно, это было социально ответственное призвание, хотя и не очень респектабельное, но Уотсон знал, что он делал это не ради признания. Он фактически отказался от рыцарского звания, заметив, что это бессмысленно. Безделушки, которые ему дарили богатые клиенты, пылились или собирались в его ящиках. Поскольку это приносило ему клиентов, его репутация имела значение. Кроме этого, для него мало имело значения, что думают другие люди. Когда Уотсон начал жить с Холмсом, он задавался вопросом, чем этот человек зарабатывал на жизнь. В течение нескольких недель он тихо пытался разобраться в этом человеке, собирая подсказки из своих наблюдений. Личные вопросы были грубыми; он не совал нос в чужие дела, а Холмс никогда добровольно не делился информацией и ничего не спрашивал о нём. Хотя Холмс сделал несколько довольно точных замечаний о Уотсоне, когда они впервые встретились, отметив, что он только что вернулся из Афганистана, возможно, он узнал об этом от Стэмфорда. По его произношению было ясно, что он отпрыск мелкопоместного дворянства. С другой стороны, он общался с неграмотными мужчинами и женщинами из низших слоев общества так же легко, как и с представителями высших классов, которые обращались к нему за помощью. Семья Уотсона не была из высшего общества; у него не было иллюзий, что Холмс мог видеть прямо по его генеалогическому древу до цирюльников и торговцев, которые были его предками. Хотя Уотсон считал себя умным человеком, в те первые дни он не мог понять Шерлока Холмса. Он даже составил список, пытаясь определить его, но этот человек опроверг все предположения Уотсона. Однажды утром ссора за завтраком всё прояснила. Уотсон взял журнал и читал статью. Восклицая по поводу нелепых утверждений автора, он был поражён, узнав, что статья была написана его соседом по квартире. Затем Холмс объяснил свою профессию, назвав себя консультирующим детективом, единственным в мире. Это требовало от него использовать логику и разум, а не догадки и эмоции, чтобы найти истину в деле. Сам он не предавался сантиментам, так как это могло повлиять на его рассуждения. Уотсон начал им восхищаться. Не будет преувеличением сказать, как легкомысленно выразился Холмс, что он возвёл его на пьедестал. Перед нами был человек истинного эмоционального контроля и самоотречения, гениальный человек, который сосредоточил свой разум на том, чтобы принести обществу большее благо. Иногда он был погружён в себя или раздражителен, угрюм или взволнован, и именно так Уотсон, к своему ужасу, узнал, что его друг был наркоманом. Как доктор, он знал о действии наркотиков, которые принимал Холмс, и читал ему об этом лекции. Но это было безрезультатно. Уотсон ненавидел это, воспринимал почти как личное оскорбление то, что его друг, которым он восхищался, совершил такой позорный поступок. «У меня нет иллюзий относительно себя, Уотсон», сказал Холмс после одной из их дискуссий на эту тему. «Я не мозг без сердца, как вы часто изображаете меня в своих рассказах, но я отказываюсь быть рабом своих эмоций. Как люди могут думать, когда в их мозгу бушуют все эти чувства? Наркотики очищают мой разум, позволяют мне делать свою работу». Уотсон женился вскоре после этого разговора. Мэри была прекрасной женщиной, и ему пришло в голову, хотя раньше он не слишком задумывался о браке, что жизнь с Холмсом не может быть постоянной. Как только сокровище было потеряно, Мэри Морстан оказалась в пределах его досягаемости. Он спросил, и она согласилась. Он съехал с Бейкер-стрит, оставив Холмса наедине с его кокаином. За те годы, что они знали друг друга, он начал видеть великое сердце, которое Холмс скрывал под этой холодной маской. Хотя он ожидал, что брак увеличит пропасть между ними, он обнаружил, что не может держаться подальше от своего друга. Любовь, которую он питал к нему... Ну, это была не любовь, не так ли? Возможно, своего рода привязанность. Восхищение его хорошими качествами, прощение его недостатков. Несмотря на очень близкие отношения, существовавшие между ними, они с Холмсом никогда не смотрели друг на друга иначе, как с дружескими чувствами. Хоронить Мэри так скоро после потери Холмса было трудно. Но даже после того, как он снова научился жить холостяком, когда он больше не думал о том, что хотел ей сказать, или чувствовал, как сжимается его сердце при виде её фотографии, его печаль по Холмсу осталась. Смерть Мэри превратилась в лёгкую меланхолию, но трагедия в Райхенбахе никогда не смягчалась трауром. Он думал о Холмсе каждый день. «Человек без друзей действительно беден», говаривал его отец. Отсутствие друзей считалось признаком плохого характера. У Уотсона были друзья в школе, в университете и в армии, люди, с которыми он мог выпить и дружески обменяться мнениями. Он нравился другим мужчинам, и он легко заводил с ними дружбу. Женщинам он тоже нравился, но он держал эти знакомства в рамках приличий. Он наслаждался мужским обществом, состоял в клубе, где мог поболтать и время от времени поиграть в бильярд. У Холмса не было друзей, кроме Уотсона. Уотсону было больно, что его друг был таким антисоциальным. Когда он ещё учился в школе, у Уотсона было много друзей, большинство из которых были такими же мальчиками, как и он сам, грубыми парнями, которые любили игры. Прошли годы с тех пор, как он думал о Перси, мальчике, настолько непохожем на него самого, что любая дружба казалась маловероятной. Уотсон играл в регби и умеренно преуспевал в учёбе; Перси был маленьким мальчиком тринадцати лет, того же возраста, что и Уотсон, но в школу пошёл учиться на два года позже. Он не был спортсменом, но хорошо учился, интересовался многими вещами. В каком-то смысле Холмс напомнил ему Перси, хотя он никогда раньше об этом не думал. Хотя ни физически, ни даже темпераментно они не были похожи. Перси был маленьким, тихим мальчиком, не привлекавшим к себе внимания. Холмс был высоким мужчиной, внушительным во многих отношениях, с драматическим талантом, который часто заставал Уотсона врасплох. И всё же было какое-то сходство, которое он не мог уловить. Однажды он привёл Перси домой, чтобы познакомить со своей семьёй. Было совершенно очевидно, что мальчик не понравился его отцу. Хэмиш ничего не сказал, мало разговаривал в его присутствии, но когда остался со своим сыном наедине, он сказал ему: «Держись подальше от этого мальчика». Озадаченный, Джон спросил, почему. «Просто сделай, как я тебе говорю. Он не из тех парней, с которыми тебе следует общаться. Как твой отец, я запрещаю тебе быть его другом». Это было неловко, но ему постепенно удалось оттолкнуть Перси, пока они наконец не перестали обращать внимание друг на друга. Он никогда не понимал, что увидел его отец. Это не могло быть классовой разницей; Перси происходил из лучшей семьи; брат его матери был лордом Холдхерстом, известным консервативным политиком. У него был талант и связи. После окончания Кембриджа он получил хорошую должность в Министерстве иностранных дел. Хэмиш часто предупреждал своего сына, чтобы он сосредоточился на учебе, если хочет продвинуться; Перси был образцом совершенства в этом отношении. Холмс никогда не был женат. Однажды у них был разговор об этом, когда Уотсон объявил о своей помолвке с Мэри Морстан. Тогда он сказал, что никогда не женится, чтобы это не повлияло на его суждения. Уотсон не стал спорить; он достаточно хорошо знал Холмса, чтобы понимать тщетность убеждения, когда человек зациклен на какой-то идее. Но это было загадочно. Мэри сделала его собственную жизнь приятной и упорядоченной. Она была подобна ангелу, сглаживая напряжение его дней, заботясь о его потребностях ещё до того, как он их осознавал. Любой мужчина хотел бы этого, не так ли? Он, конечно, скучал по Холмсу и старался часто навещать его. Мужчине нужна мужская компания, и Мэри это понимала. Не имея ответов, его разум погрузился в сон.