Тишина между нами

***

Он вздрогнул и проснулся, когда поезд, приближаясь к станции, загудел. Вынырнув из сна, он оказался в том состоянии, когда человек понимает, где находится, но всё ещё чувствует ауру другого места или времени. Холмс был там, во сне, и что-то ему объяснял. Это было важно, но Уотсон ни за что на свете не смог бы вспомнить, что тот говорил. Что он помнил, так это то, как Холмс смотрел на него, будто он был чем-то бесконечно ценным. Поезд подъехал к станции, и он быстро собрался, чтобы сойти. Поезд прибыл вовремя; платформа была заполнена оживлёнными пассажирами. Поймав кэб, он назвал адрес. Поездка была короткой, и его разум всё ещё был немного затуманен после сна. Когда он увидел проплывающие мимо знакомые места, его сердце забилось в предвкушении. Он всё ещё не планировал, что скажет. Когда он позвонил в колокольчик, миссис Хадсон впустила его, обняв с такой радостью, что он не мог не пожалеть о своём долгом отсутствии, каким бы оправданным оно ни было. Он почувствовал себя как дома, как только вошёл в холл и посмотрел вверх по лестнице. − Идите к нему сейчас же, − сказала она, вытирая слёзы передником. − Он так долго ждал. Звуки скрипки плыли вниз по лестнице, и Уотсон вспомнил эту пьесу. Холмс обычно играл её по ночам, когда слышал, как Уотсон ворочается в кошмарном сне. Успокаивающая мелодия вызвала слёзы на его глазах. Смутившись, он вытащил носовой платок и вытер их, а потом стал подниматься по лестнице. Когда он подошёл к двери квартиры, на него нахлынуло ещё больше воспоминаний. Он изо всех сил пытался восстановить самообладание, поэтому постоял там мгновение, глубоко дыша, прежде чем постучать. Музыка остановилась на середине такта. Холмс услышал звонок и понял, что он здесь. Уотсон постучал. Крик радости: − Войдите! Собрав всё своё самообладание, Уотсон открыл дверь. Холмс выглядел так же, как и всегда, но был немного худоват, одет в тот же старый потрёпанный халат, а волосы растрёпаны. Уотсон отметил, что на висках прибавилось седины. Большего, чем это, он не заметил. Его сердце бешено заколотилось. Холмс, улыбаясь, захромал к нему. − Дорогой мой, как хорошо, что вы пришли, − пробормотал он, неожиданно заключая Уотсона в объятия. Он стоял там, обнимая Холмса, вдыхая знакомый запах масла макассара и лайма. Его собственные руки обмякли, и он понял, что понятия не имеет, что с ними делать. Холмс отпустил его, всё ещё улыбаясь. − Извините, старина. Я скучал по вам. Идите сюда и сядьте. Миссис Хадсон сейчас принесёт нам чаю. Ваше путешествие было долгим, но не трудным, я надеюсь? Он прыгал на одной ноге, пока не оказался в состоянии опуститься в своё кресло. Уотсон обратил внимание на гипс, который не доходил до его коленного сустава. − Вы зацепились ногой за решётку и подвернули её, когда приземлились на правый бок, пытаясь остановить падение, − сказал он. − Это плюсневые кости или... Холмс усмехнулся. − Несколько костей, ступня и лодыжка. Повезло, что я больше ничего не сломал. Я бы сошёл с ума от скуки, если бы в последние недели не смог играть на скрипке. Но я пригласил вас сюда не для консультации, доктор. Давайте поговорим о менее скучных вещах. Миссис Хадсон подошла к двери с чайным подносом, и Уотсон вскочил, чтобы помочь ей. Она поболтала с ними несколько мгновений, которые потребовались, чтобы расставить всё на турецком столике, стоявшем между креслами. Она налила им чай, не нуждаясь в напоминаниях о количестве сахара или молока в каждой чашке. Затем она одарила Холмса понимающей улыбкой. − Итак, мистер Холмс. Что бы вам ни понадобилось, пошлите за мной доктора Уотсона. Мне не нравится слышать, как вы спотыкаетесь, рискуя снова упасть. Возможно, наш доктор сможет вразумить вас. − Она похлопала Уотсона по плечу, уходя. Уотсон поднял свою чашку и сделал глоток, чувствуя себя странно смущённым. Ему нужно было успокоиться. Он попытался придумать, что бы такое сказать. − Расскажите мне о мисс Белл, − попросил Холмс. − Стэмфорд упомянул, что вы встречались с ней, но он ловил кэб, когда мы встретились, а я направлялся на неудачную встречу с канализационной решёткой. Это было несколько недель назад, и с тех пор я его не видел. Рука Уотсона дрожала, когда он ставил чашку на блюдце. − Ну, тут и рассказывать нечего. Боюсь, никакой помолвки. Жаль вас разочаровывать. Однако он был полностью разочарован. Он знал племянницу Джозефа Белла несколько лет. Умная, изучавшая медицину и ставшая медсестрой, начитанная женщина, которая могла обсуждать науку с таким же энтузиазмом, как Холмс, но была столь же сведуща в литературе. В тридцать восемь лет она была уже стара для того, чтобы всё ещё оставаться незамужней, но, похоже, не возражала против своего статуса. «Я старая дева, доктор Уотсон», сказала она ему, «но я не несчастна, что осталась такой». Он подумывал о том, чтобы снова жениться. Всё казалось таким правильным в течение тех нескольких лет, что они с Мэри прожили вместе, и он снова хотел такого покоя. Одинокий холостяк, он страстно желал посидеть у камина в бессловесном общении с родственной душой в другом кресле. − Вы не спросили её? − Холмс сел и поставил чашку на стол, совершенно не заметив блюдца. Он бросил на Уотсона тот проницательный взгляд, которым видел всё. Его лицо вспыхнуло. Холмс увидел это: Уотсон спросил, а мисс Белл отказалась. Вот и всё. После этого он был смущён. Очевидно, он неправильно истолковал ситуацию; она не интересовалась им в этом смысле. Его задел не отказ, а её слова. «Вы не любите меня, доктор Уотсон. Большинство женщин моего возраста, оказавшись всё ещё одинокими, хотели бы выйти замуж, но я не отношусь к большинству женщин. Я довольна тем, что живу той жизнью, которую заслужила. Это не одинокая и не бесплодная жизнь. Если бы я любила вас...» Если бы... она не любила его. Почему-то такая возможность не приходила ему в голову. Это ранило. «Значит, я ошибся», сказал он довольно сухо. «Наши беседы всегда были дружескими, и я верил, что мы с вами друзья». «Да», ответила она. «Но мне не нужен муж или компаньон, как вы выразились. Я счастлива оставаться вашим другом. Однако очевидно, что вы не хотите, чтобы я была вашим другом». Она вздохнула и накрыла его руку своей. «Дорогой Джон, мне так жаль. Вам нужна жена. Я не смогу быть ей для вас». Он ничего этого не сказал, но Холмс, всегда наблюдательный, всё увидел. − Ах, − сказал он. − Мне жаль. Его лицо словно горело огнём. Если бы у Холмса была хоть капля милосердия, он не стал бы настаивать. Когда его лицо немного остыло, он понял, что настала его очередь затронуть новую тему. − Что ж, я вижу, что вы ещё не прекратили заниматься делами. Лестрейд всё ещё работает в Скотленд-Ярде? − На пенсии. Грегсон тоже. И их преемники делают их обоих похожими на гениев. Однако у меня достаточно частных клиентов, чтобы занять себя. Некоторые из них хорошо вознаградили меня, так что я не беспокоюсь об оплате своих счетов. Работа не такая интересная, как то, что приносил мне Ярд, но этого достаточно. − Это хорошо. Но вы, должно быть, скучаете по убийствам. − Он улыбнулся, не в силах представить, чтобы он говорил такое кому-то, кроме Холмса. Холмс громко рассмеялся. − Скучаю. Ничего похожего на двойное убийство, желательно с запертыми дверями и без орудия убийства. У нас было несколько таких, не так ли? − Было. − Расскажите мне о своей работе, Уотсон. Он рассказал об операции, в которой он ассистировал. В большинстве случаев было довольно скучно, но несколько занятий в медицинском колледже позволили сменить темп. Он наслаждался своими молодыми учениками, их энтузиазмом и энергией. − Вы хорошо выглядите для мужчины пятидесяти лет, − сказал Холмс. − Вы не утратили атлетическую осанку своей юности. − Я много хожу пешком, а моя экономка не так хорошо готовит, как миссис Хадсон, поэтому я остаюсь в форме. − На самом деле, то, что миссис Литл не очень интересовалась выпечкой, было скрытым благословением. Он прибавил в весе под присмотром миссис Хадсон и снова после того, как женился. Так вот теперь соблазнов было немного. − Вы счастливы, Уотсон? Вопрос застал его врасплох. − Счастлив? − Да, мне интересно, счастливы ли вы. Мы сосредотачиваемся на своих обязанностях, и они приносят нам удовлетворение, но в наши дни я чаще ищу радости, чем гордости за хорошо выполненную работу. Когда я нахожу её, я заставляю себя пройти долгий путь, не зная, что ждёт меня впереди. − Он улыбнулся. − Я не хотел показаться таким мрачным. У меня впереди много лет, как и у вас, я уверен, но в нашей жизни должно быть важно путешествие, а не пункт назначения, который одинаков для всех нас, независимо от того, прибываем ли мы счастливыми, злыми, удовлетворёнными или разочарованными. Сколько он знал Холмса, этот человек колебался между приступами глубочайшей депрессии и моментами нарастающей радости. Жизнь, которую он вёл, никогда не была послушной работой, а бесконечным поиском разгадки тайн. Это была захватывающая жизнь, временами изнурительная, и Уотсон часто боялся, что она закончится раньше времени. − Я... полагаю, я так же счастлив, как и любой другой мужчина, − сказал он. − У всех нас бывают свои взлёты и падения. Холмс кивнул. − Бывают. Но я всё больше и больше убеждаюсь, что счастье − это не совсем случайность, когда оно случается. У нас только одна жизнь, и мы должны провести её хорошо. − Я согласен, − сказал он. − Я всегда стремился жить по своим идеалам. − Я знаю, что у вас они есть, − заметил Холмс немного грустно. − Боюсь, я причинил вам больше горя, чем вы заслуживали. Я только надеюсь, что раз или два я доставил вам и радость. Он был поражён, почувствовав, как его глаза наполнились слезами, а горло сжалось. − Простите меня, − сказал он. Идти было некуда; он просто должен был уйти. Каким глупым он был, придя сюда, думая, что они смогут поговорить и снова разойтись, безразличные. Холмс всегда оказывал на него такое влияние, всегда говорил вещи, которые его возбуждали, злили, удивляли или... Он сидел на лестнице, сознавая, что ведёт себя странно, привлекая к себе внимание. Он съёжился, пытаясь представить, о чём, должно быть, думает Холмс. Но пока он не научится контролировать себя, он не сможет вернуться в ту комнату. Дверь миссис Хадсон открылась. Она подошла к подножию лестницы и посмотрела на него снизу вверх. − Вам что-то было нужно, доктор? − Нет, миссис Хадсон, я в порядке. − Держась за перила, он поднялся на ноги. − Просто нужно было... подышать свежим воздухом. Там немного душно. − Глупый. На лестнице было ничуть не более прохладно, чем в комнате, где он только что сидел. Он выглядел немного глупо, сидя здесь. Как своенравный школьник, боящийся столкнуться с наказанием. − Хорошо, − сказала она. − Вы, без сомнения, скоро захотите поужинать. Я уверена, что в поезде вас не кормили. Я позволю вам с мистером Холмсом немного поговорить, а через час кое-что проясню. − Спасибо, миссис Хадсон. Наказание. Ожидал ли он, что Холмс рассердится на него, накажет за то, что он так долго отсутствовал? Он ушёл не для того, чтобы причинить боль Холмсу, отплатить ему за то, что тот сделал. Было просто ясно, что они не подходят друг другу, что это больше не дружба после всего, через что они прошли. Требовалась дистанция. Он планировал держаться отчуждённо, когда увидит Холмса, но теперь... он просто не мог. Он не знал, что сказать. Он должен был быть счастлив, но не был. Он сделал всё, что должен был сделать. По крайней мере, он пытался быть таким человеком, тем, кто выполнял свой долг без жалоб. Холмс снова заиграл на скрипке, другую пьесу, которую Уотсон не узнал. Он снова сел на ступеньку, закрыв глаза. Когда он пришёл домой, чтобы сказать отцу, что собирается поступить в медицинскую школу, чтобы стать доктором, он вспомнил, как ждал у его кабинета, пока отец разговаривал с клиентом. Хэмиш Уотсон всегда ставил свой долг превыше всего. У него был долг перед своей фирмой, потому что именно так он содержал свою жену и детей. Его сыновья нуждались в том, чтобы он защищал их и направлял, чтобы у них тоже была продуктивная жизнь. Он учил своих сыновей их долгу, выполняя свой собственный. В первый раз он задумался. К чему привёл весь этот долг? Гарри умер молодым, отказавшись от наставлений своего отца. Он был алкоголиком и умер без гроша в кармане. Но когда он в последний раз видел своего брата, Гарри был доволен. Музыка была его жизнью, и даже несмотря на то, что она была легкомысленной, даже несмотря на то, что его собственная недисциплинированность привела его к ранней смерти, он был счастлив. «Не обращай внимания на отца», − сказал Гарри. Иногда Уотсон жалел, что не был больше похож на Гарри, который никогда не давал медного фартинга за службу. Временами возникало искушение отпустить всё и просто... Просто что? Гарри знал, что хотел сделать, и он это сделал. Уотсон выбрал медицинскую школу, несмотря на возражения своего отца, потому что хотел помогать. Это было действительно всё, чего он когда-либо хотел, быть целителем, тем, кто всё исправляет. Боль никогда не вызывала у него желания утешать людей, держать их за руки и плакать вместе с ними; она вызывала у него желание засучить рукава и исцелить то, что причиняло боль. Его собственную боль было труднее исцелить. Он задержался на лестнице ещё на мгновение, понимая, что ему нужно будет извиниться перед Холмсом. Может быть, он мог бы отказаться от ужина, сказать Холмсу, что остановился в отеле, потому что у него была назначена встреча утром. Никакой встречи не было, и Холмс не поверил бы ему, но и не стал бы бросать ему вызов. Они снова расстанутся, и Уотсон вернётся в Эдинбург и никогда не столкнётся с этим... что бы это ни было. Трус. Он медленно поднялся по лестнице. Когда Уотсон вошёл, Холмс продолжал играть. Он стоял лицом к окну, как часто делал, когда играл, балансируя на здоровой ноге. Уотсон занял своё место и стал наблюдать за ним. Это была грустная мелодия, но он чувствовал в ней радость. Он вспомнил, как лежал в своей постели наверху, слушая скрипку, благодарный за эти прекрасные мгновения. «Мне кажется, что наша высшая уверенность в благости Провидения кроется в цветах». Холмс однажды сказал это, созерцая мускусную розу. «Но роза дана нам сверх всего. Запах и цвет розы украшают жизнь, а не являются условием её существования. Только доброта даёт дополнительные возможности... нам есть на что надеяться из-за цветов». Музыка была цветком, дополнением, которого он никогда не ожидал. Это было благом для него в его кошмарах, маленьким мгновением радости в его жизни. Холмс предупреждал его об игре на скрипке, будто это был порок, против которого Уотсон мог бы возразить, но вместо этого это было благословением, как и многое другое в Холмсе. Он был приводящим в бешенство человеком, доводившим себя до предела, не заботясь о приличиях. Долг? Его работа была самым близким к долгу делом в его жизни, но это также было источником счастья. Уотсон видел это по его лицу, когда они преследовали подозреваемого, собирали улики, складывали решение воедино. Он понял, что тоже был тогда счастлив. В то время это не казалось важным. Холмс отложил скрипку, когда миссис Хадсон принесла им ужин. Простая еда, хлеб, холодная ветчина и немного ячменного супа. − Это то, что нравится мистеру Холмсу, − объяснила она. − Я готовлю для него всё, что он захочет съесть. А ещё я приготовила яблочный пирог, который хорошо сочетается с небольшим количеством сыра. Я принесу его, когда вы будете готовы. Уотсон сидел и ел, его меланхолия не была забыта, но отложена в сторону. Было удивительно нормально сидеть за столом с Холмсом и делить хлеб. Они поболтали. Холмс рассказал ему об изменениях в районе и о некоторых своих недавних делах. Некоторое время они говорили о педагогике, Уотсон сетовал на упрямство своих учеников, на сложность тренировки их нетерпеливого интеллекта. Они поговорили о его лекциях по анатомии, хотя эта тема действительно не подходила для застольной беседы. Он улыбнулся, подумав обо всех неподходящих вещах, о которых они говорили в те дни, живя здесь вместе. − Вы кое о чём подумали, − сказал Холмс, улыбаясь в ответ. − Я скучал по этой памятной улыбке Уотсона. − Я как раз думал об этом яблочном пироге, − признался он. − Конечно, − сказал Холмс. − Давайте попросим его сейчас. − Он начал подниматься на ноги. − Садитесь, Холмс. Я отнесу эти тарелки вниз и вернусь с пирогом. Миссис Хадсон засуетилась, напомнив ему, что он мог бы просто крикнуть вниз по лестнице. − Это то, что Его Милость всегда делает, − сказала она с нежностью. − Я не знаю, как один мужчина может быть таким раздражающим и очаровательным в одно и то же мгновение. − Я думаю, это его особый талант, − ответил Уотсон. − Я довольно хорошо знаком с этим. − Да, это так. Господи, вы терпеливый человек, доктор Уотсон. Я знаю, что он часто испытывал вас. Особенно... Она колебалась; он знал, что она собиралась сказать, но не мог придумать, что сказать в ответ. Её взгляд был полон доброты. − Он заботится о вас, доктор. Может быть, то, что он сделал, было непростительно, но он сделал это ради вас. Я надеюсь, вы это видите. − Да, миссис Хадсон. − Он неловко встал, желая, чтобы она отдала пирог, и он мог вернуться наверх. − Я знаю это. − Ну вот, вы вернулись, − сказала она. − Возможно, всё можно исправить. Холмс сидел в кресле у камина, положив ногу на маленькую подушечку. Казалось, он погрузился в раздумья, потому что его лицо было серьёзным, когда Уотсон открыл дверь. Однако, увидев Уотсона, он просиял. − Ах, добрая миссис Хадсон превзошла саму себя. Если бы не её пирожные и пироги, я был бы кожей и костями. − Однако вы не поменяли размер своих брюк. − Возможно, мне придётся это сделать, если так будет продолжаться. − Он указал на свою ногу. − Я уже месяц не занимался спортом. Как только они покончили с пирогом, которого было как раз достаточно для двоих, Уотсон отнёс тарелки. Когда он вернулся, Холмс уже встал и налил виски в два стакана. − Я знаю, что вы предпочитаете портвейн после ужина, но клиент подарил мне эту бутылку; это довольно прекрасный скотч. − Спасибо, − сказал Уотсон. − Теперь садитесь. Чем больше вы будете давить на ногу, тем дольше вам придётся давать ей отдых. Они устроились в креслах, как делали это много лет назад, до ухода Холмса. До его смерти, напомнил он себе. К счастью, Холмс не сказал ничего сентиментального, как в старые добрые времена, а? Скотч был очень хорош. После нескольких глотков он почувствовал приятное тепло и расслабленность. Поскольку Холмс сделал это приглашение, он ожидал, что в какой-то момент сам начнёт разговор. Он объяснил бы (снова), почему он инсценировал свою смерть, почему он вернулся таким, каким был, и извинился (снова). Уотсон не был уверен, что сможет вынести все это. Если он не был счастлив, то на самом деле Холмса это не касалось, не так ли? Но ничего не было сказано об их размолвке. Холмс расспросил о Джозефе Белле, которого он помнил как одного из учителей Уотсона, того, кто убедил его посвятить свою жизнь медицине. Он упомянул клиентов, которых Уотсон запомнил бы, и рассказал ему, чем они занимались в эти дни. Он спросил о том, что читает Уотсон, вспомнив авторов, чьи книги он всегда любил. Он может сослаться на усталость и сказать, что хотел бы лечь спать. Он отменил свой гостиничный номер во внезапном приступе бережливости и теперь сожалел об этом. Но дело сделано, и ему придётся лежать в своей старой кровати наверху, на свежих простынях, которые расстелила миссис Хадсон. В нём росло раздражение. Почему Холмс пригласил его сюда, а потом ничего не сказал о том, что разделяло их все эти годы? В своём письме он взял вину за всё это на себя, выразил своё сожаление, будто это было всё, что нужно было сказать. Но болтовня о книгах и старых знакомых не могла быть причиной того, что Уотсон провёл семь часов в поезде, не так ли? − Я останусь на ночь, − наконец сказал он Холмсу, когда на них снова воцарилось молчание. − Но я уеду утром. Холмс кивнул. − Я рад, что вы приехали, Уотсон. − Я не уверен... − ответил он. − Вы хотели поговорить с глазу на глаз. «Преодолеть пропасть», вы сказали. Если я могу спросить, что вы хотели мне сказать? Холмс долго молчал, уставившись в свой стакан. − За эти годы у нас было много бесед, в которых мы делились своими сокровенными мыслями. А теперь мы не разговаривали уже много лет. Я думаю, что некоторые пробелы состоят из слов. Мы не можем взять эти слова обратно, притвориться, что мы их не говорили, не слышали. Я просто надеялся, что мы могли бы начать добавлять несколько новых слов в эту кучу. Если мы не можем стереть слова, но, может быть, мы сможем перевесить их, уменьшить их значение с течением времени. − Вы думаете, это легко, а? − Внезапный гнев удивил его. Он попытался взять себя в руки, но как только заговорил, понял, что его слова будут гневными. − Я не могу забыть то, что вы сделали. Я не могу... простить вас. Холмс поднял свой стакан и допил последние капли виски. − Я знаю. Я просто надеялся, что вы не забыли, кем мы были друг для друга раньше. − Очевидно, я всё неправильно понял, − раздражённо сказал Уотсон. − Я думал, мы друзья. Очевидно, я был глупцом, поверив в это. Глупо чувствовать то, что я... — Он подавился словами. Холмс сел, наклонился вперёд и положил руку на колено Уотсона. − У меня не так много друзей, Уотсон. На самом деле, вы мой единственный друг. Да, я совершал ошибки. Я не тот герой, за которого вы меня принимали. Я разбил вам сердце. Но я не хочу − по крайней мере, без попытки примирения − я не хочу расставаться с самыми значимыми отношениями, которые у меня когда-либо были. Сказав это, он откинулся на спинку кресла и повернулся лицом к окну. Солнце стояло низко в небе, отбрасывая золотистый свет на его черты. От его слов у Уотсона зазвенело в ушах. Самые значимые отношения. Он не сказал «лучший друг». Он не сказал «ценный коллега». «Я разбил вам сердце». − Я... не понимаю, − прохрипел он, когда обрёл дар речи. − Что вы имеете в виду? Холмс не смотрел на него. − Не заставляйте меня говорить это, − мягко сказал он. − Если я это сделаю, вы уйдёте и никогда не вернётесь. Тишина казалась почти тяжёлой. Как будто что-то было прямо там, вне досягаемости Уотсона, за его пределами. − Что вы имеете в виду? − снова спросил он. − Всё в порядке, Уотсон. Мы поговорим о чём-нибудь другом. Урывками они говорили о вещах, которые не имели значения, ещё полчаса. Уотсон лишь отчасти обращал на это внимание. «Я разбил вам сердце». Наконец они удалились, Холмс в свою спальню, а Уотсон в свою старую комнату наверху. В темноте он лежал без сна, думая о нескольких честных словах, которыми они обменялись. Он не мог уйти утром, пока не поймёт, почему Холмс считал Уотсона самой значимой дружбой − нет, он не сказал «дружба». Он сказал «отношения». Что это значило? Он думал о своих собственных значимых отношениях. Его брат, мать, которую он едва помнил, и его отец. Они были семьёй и не могли не оставить на нём следа. Были друзья, которых он считал значимыми в то или иное время. Мальчики в школе, те, с кем он сидел рядом или играл вместе, чьи имена он теперь вспоминал с трудом. В армии был Билл Мюррей, который спас ему жизнь, и другие люди, с которыми он служил − Томас Ландри, Роберт Маквей, Джозеф Хиллиард. Все друзья ушли, никто из них не преследовал его, в то время как Холмс, всё ещё живой, был в его мыслях днём и ночью. И он подумал о Перси, мальчике, с которым он почти подружился. После того, как отец запретил ему снова видеться с Перси, он попытался забыть его и в конце концов преуспел. И вот он снова в мыслях Уотсона. В каком-то смысле он боготворил Перси. Перси, с его странным чувством юмора, его одержимостью ботаникой, астрономией и поэзией. Перси, которому нравились вещи, над которыми смеялись другие мальчики, который так возбуждался во время разговора, что иногда хватал Уотсона за руку, чтобы убедиться, что тот слушает. Одно время Уотсон представлял, как они путешествуют куда-нибудь на летние каникулы. К тому времени они станут старше и смогут путешествовать без родителей. Его отцу это может не понравиться, но... Перси оказался замечательным. Уотсон слышал, что тот женился и занимал почётное положение в обществе. Вы счастливы, Уотсон? Есть ли у вас моменты радости, которые делают всё это стоящим того? Сон ускользал от него. Он сел и посмотрел на часы. Это были те же самые часы, которые Холмс обнаружил много лет назад, когда они только въехали в квартиру. Отец подарил их Гарри, когда ему исполнилось тринадцать, в знак признания того, что тот вырос, почти стал мужчиной. ХУ, на футляре была надпись. Хэмиш Уотсон. Гарри Уотсон. Царапины всё ещё были там, где Гарри, будучи в состоянии алкогольного опьянения, пропустил замочную скважину, пытаясь завести их. Царапины внутри показывали его историю в ломбардах и за их пределами, когда его состояние росло и падало. И внутри футляра была ещё одна надпись, на которую Холмс никогда не обращал внимания, но которую наверняка видел. «Non nobis solum nati sumus». «Не только для себя мы рождаемся». Хэмиш жил этими словами и передал их Гарри. Когда Гарри умер, Хэмиш отказался увидеться с ним или прийти на похороны, поэтому часы перешли к Джону. Он взял их с собой в Афганистан, и чудесным образом они вернулись с ним домой. Если бы он мог спросить своего отца, Хэмиш сказал бы: счастье − это не то, ради чего мы живём; долг − это то, что важно для джентльмена. Достоинство, приличия − не наше личное счастье. Холмс сказал: «Я ищу радости. Мы должны найти её в путешествии, а не в пункте назначения». Он сел, надел халат, взял часы в руку и направился вниз в гостиную. Ещё не добравшись до лестничной площадки, он увидел Холмса, сидящего в кресле и уставившегося на тлеющие угли камина. Услышав Уотсона, он поднял голову. Уотсон сел напротив него. После того, как они несколько минут посидели в тишине, он сказал: − Я всегда старался быть таким человеком, каким хотел видеть меня мой отец. Холмс посмотрел на него, ничего не сказав. − Он был хорошим человеком, но не экспансивным. Он никогда не обнимал нас, никогда не говорил нам слов любви. Однажды, когда я был маленьким мальчиком, я спросил его: «Отец, ты любишь меня?» Он ответил: «Я твой отец». Это был его долг − воспитать из нас хороших людей и поправлять нас, когда мы ошибались. Не для того, чтобы обнять нас и успокоить, а для того, чтобы улучшить нас. Я любил рисовать; он сказал мне, что это пустая трата времени, что это не принесёт мне никакой пользы. Я думаю, он беспокоился, что может сделать меня мягче, позволив мне заниматься подобными вещами − музыкой, рисованием, поэзией. Я только однажды бросил ему вызов, когда решил стать доктором. Он сказал, что я мог бы сделать лучше. Я всё равно сделал это, потому что это заставляло меня чувствовать себя полезным. Я хотел служить, спасать жизни, потому что тогда я никогда не смог бы быть никчемным, не так ли? Холмс ласково улыбнулся. − Нет, Уотсон. Вы никогда не были никчемным. Вы хороший человек. Он вздохнул, внезапно устав от таких усилий. Он просто хотел это сказать, а затем вернуться в постель. Завтра он сядет на поезд домой и возобновит свою жизнь, счастливую или нет. Он глубоко вздохнул. − Кем бы ещё он ни был, я уверен, что мой отец не был счастлив. Он всегда говорил , что «Счастье не имеет значения». Холмс всё ещё наблюдал за ним с выражением вопросом на лице. Он не мог припомнить, сколько раз ему удавалось это сделать, ставя детектива в тупик. Он продолжил. − Но я думаю... это может быть важно. Возможно, это единственное, что даёт нам волю продолжать жить. Как красота. − Только доброта даёт дополнительные возможности. − Мой отец не был великодушен. Он дал нам то, что нам было нужно, как он думал, но ничего лишнего. Он верил, что любовь − это долг. Но это не так. Он всегда исполнял свой долг, но я не уверен, что он любил меня. В какой-то момент этой речи он начал плакать. Это должно было смутить его, но не смутило. − Уотсон, всё в порядке. − Холмс стоял на коленях у его ног и смотрел на него снизу вверх. − Я понимаю. − Нет, я так не думаю. − Он закрыл лицо руками, позволяя слезам течь. − Только один раз в моей жизни я был по-настоящему счастлив, и это было, когда я жил здесь, с вами. Но я этого не знал. Я думал, что был счастлив, когда шёл на войну, потому что мог спасать жизни, и это означало, что я имел значение. Я думал, что был счастлив, когда женился, потому что мой отец одобрил бы это. − Он глубоко вздохнул и выдохнул, как всхлип. − Я прожил всю свою жизнь, упуская самые важные вещи. Я... любил вас, но не... не так, как следовало бы. Холмс заговорил мягко: − Это ваша жизнь, Джон, а не его. Чего вы хотите? Тогда он всхлипнул, так как не мог припомнить, чтобы плакал с тех пор, как был маленьким ребёнком. Он плакал, когда сломал руку. Когда умерла его мать, он прятал слёзы, но они всё равно хлынули. Может быть, он даже плакал из-за Перси, когда ему приходилось притворяться, что они не друзья. И он плакал из-за Гарри, когда получил часы от адвоката и понял, что тот умер. Его отец не хотел бы, чтобы он плакал на его похоронах; он подождал, пока не вернулся в пустой дом и не увидел закрытую дверь кабинета, будто Хэмиш был там, писал или разговаривал с клиентом. Уотсон не рыдал, но его глаза наполнились слезами, и он быстро смахнул их. Когда Мэри умерла, он уже целый год горевал по Холмсу. Но слёзы он пролил из-за неё. Но он не плакал ни тогда, когда Холмс умер, и ни разу за три года до того, как тот воскрес из мёртвых, и, возможно, именно отсюда сейчас исходили все эти слёзы. Сдерживаемая печаль, которую он носил в себе с того дня, начала немного ослабевать. Холмс сел на подлокотник кресла, обнял его и погладил по волосам. − Всё в порядке, Джон. − Мне пятьдесят лет. Мой отец умер, когда ему было пятьдесят три. − Вы не ваш отец, − сказал Холмс. − У вас могли бы быть годы впереди. − Или я могу умереть завтра. − Живите своей собственной жизнью, Джон, какой бы длинной или короткой она ни была. Пусть это будет ваша жизнь, а не его. Он дрожал под руками, которые обнимали его. Он выдохнул, затем снова вдохнул. И выдохнул. Он чувствовал лёгкость, будто сбрасывал тяжёлый груз. Он вздохнул. − Я прощаю вас, Шерлок. Холмс склонился над ним, на мгновение прижавшись губами к виску Уотсона. − Вернитесь ко мне, − прошептал он. − Да. − Уотсон сделал вдох, выдохнул. − О Боже, да.