Не могла она стать, как Йеннифер, что там уж, она и тенью её стать не могла.

      Черт, не вышло из неё сильной женщины.       Не вышло из неё того гордого мраморного изваяния, внутри которого пустота, пустота пустющая, такая, что аж гулкий звон идет. Не умела она приколачивать на лицо ту равнодушно-безразличную улыбку, и прятать слезы прежде, чем они так безрассудно накатят на глаза. Не могла она стать, как Йеннифер, что там уж, она и тенью её стать не могла. Ведь звезды в поверхности пруда — вовсе не звезды, так, всего лишь рябь на воде, которая исчезнет неприменно, стоит лишь прикоснутся рукой и искорки пропадут, останется только пробирающий насквозь холод воды, студеная свежесть. Глупая, глупая девченка с ромашками в медных волосах, ты так и не повзрослела, так и не набралась ума, всё так и гонишься за любовью и веришь в неё, как дурочка деревенская. Хотя, наверное, такова ты и есть, всегда была. Поэтому сейчас и рыдаешь, рыдаешь, зажимая рот аккуратной ладонью, лишь бы не прозвучал ни единый всхлип. Чародейки ведь не плачут, нет зрелища более жалкого и противного? Она тихо оссувалась по беленной стене всё вниз и вниз, не замечая, как старое белило тянеться за темным бархатом платья она слышала за дверью каждый его шаг. А он шел размеренно, спокойно, не торопился, половицы скрипели. Скрип-скрип-скрип. И Трисс дрожала, она ломалась, по коже щеки бежали слезинки-трещинки, вместе с ними слой идеально наложеной пудры и румян. — Геральт… — То ли всхлип, то ли стон, а может последняя мольба человека утерявшего надежду. Ей не заслужить его любви, не вымолить её на коленях, не выменять даже за все богатства этого мира. Может, она и вовсе не достойна любви этой, потому что за красотой чародейки её истинная сущность. Такая… такая наивная, глупая до простоты. Её никогда не любили взаимно, они не хотели её любви, они отбрасывали её, как никому ненужную безделушку. А любить она умела, так отчаянно, так преданно, так чтобы раз и пропустить эту любовь сквозь себя, сквозь всё тело. Только мужчины хотят брать неприступные крепости, а не входить туда, где двери настежь и очаг открыт. Всё дело в гордости, честолюбии, ценичности, которых у неё отродясь не было и быть не могло, откуда же? Этому её никак не научили. Да и гордости у неё… чуть больше, чем у половой тряпки. В жизни бывает разное, слишком разное. Такое, что услышав об этом думаешь: «Ах, какая же чушь собачья, вот же люди придумают себе дурь несусветную и после ещё не стыдятся разносить её другим». Но… всё же бывает. Бывает единственный сынок барона выезжает в лес на охоту, бывает встречает там нескладную и неотесаную кметку с такими… с такими до нелепости рыжими волосами, что на солнце отсвечивают расплавленной медью и с россыпю таких же нелепых веснушек на пунцовых от румянца щеках. В хорошей сказке он женится на ней, увезет её в свой распрекрасный замок на горе и заживут они долго, а в придачу обязательно счастливо. И её, деревенскую отнюдь не красавицу станут величать баранессой, наряжать в шелка, кланятся низенько, когда она проплывет мимо вздернув остренький подбородок. Но в этой сказке что-то пошло не так. Должно быть расказчик перебрал с медовухой и что-то напутал. Свадьбы не было, был лишь лес. Поздняя осень и огненная листва на которой рыжые волосы смотрелись так… так тускло. Был жар, был приглушенный стон и море похоти. А ещё было дитя — девочка, которая по злой воле богов увидела мир в средине августа следуюющего года в маленькой, спрятаной на окраине села халупе. В той халупе отчаявшася кметка Агнешка намеревалась дитя это удушить, но не смогла, то ли рука дрогнула, то ли богов побоялась. Лучше бы удушила. Но нет, забрала, укутала в шаль, прижала к сердцу, поцеловала. И дала имя, дурацкое такое, слишком вычурное для деревни и чересчур режущее слух для кого-то поблагородней. Беатриса — та, что приносит счастье, хотя Трисс его никогда никому и не приносила, а если и получалось то было оно каким-то бледным, невзрачным, тусклым, будто поддельным, иначе она не умела, не могла. Когда ей было три мать начала продавать котелки из дома, когда сравнялось пять чтобы не подохнуть с голоду за три золотых продала собственные сапоги, а ещё за два и сундук в котором когда-то хранились платья, в ту пору, когда Трисс проважала седьмые именины мамка начала торговать собой. И когда поздней ночью возвращалась в их покосившуюся от времени лачугу падала на тюфяк, что заменял постель и рыдала, рыдала проклиная весь мир и то, на чем он стоит, рыдала, а ещё говорила страшные вещи от которых в жилах кровь сворачивается в комок. Вот только одним пригожим вечером, когда так сладко выводили трель сверчки у частокола, что порос кропивой и кустарником, забили копытами кони. Загремели доспехи парочки рыцарьков и во двор вошел тот, от вида которого у тощей нескладной девчонки серце заколотило в ушах, как шальное, а после резко рухнуло в пятки. Он смотрел на неё, смотрел оценивающее и почти брезгливо, как же ещё благородные господины глядят на своих ублюдков. Тогда он, кажется, разок назвал её дочкой, один единственный раз, но благодарность за это слепила её и заставляла голову кружится. Позади остались и старый дом и прохудившаяся крыша и матушка на соломенном тюфяке, Трисс в ту пору считала себя почти что счастливой принцесой, и будто не знала, что всё её сказочное королевство из до жути непрочного хрусталя. Раз дотронешся — развалится к чертям. А она, она, будто дурочка носилась не чуя земли под ногами. Лучшая в танцах, лучшая в вышивке, лучшая в пении. Это — будто неравный бой, за одобрение, за ласковый взгляд, за одобрительный кивок, и стражение это заведомо было проиграшным. Ей тогда глупенькой и несмышленой было не понять, что она всего лишь временная, непостоянная, без титула, без прав, без знатного имени, и всё, что держит её в этом замке — желание молодого барона разыграть спектакль отцовства. Спектакль на пару актов, который кончился в августе, когда она как раз расцвела, как раз превратилась из тонкой угловатой девчонки в некое подобие женщины. Ей было четырнадцать. Всего лишь четырнадцать. И разочарование тогда ударило больно, прямо под дых. Её уничтожили, раздавили, растоптали, точнее… просто сослали в Аретузу, на край мира, которого она тогда толком ещё и не познала. Ведь она не справилась, не стала хорошей дочкой, не заслужила любви. Тогда она, кажется, поклялась никогда не унижатся. А теперь вот, теперь унизилась опять, плачет и шепчет пересохшими от рыданий губами то проклятое имя, как когда-то шептала имя отца.