Притворись моим омегой

      Что им делать? Через сколько возвращаются пары, которые только что обнюхали задницы друг друга, и могут выйти в миролюбивый мир, готовый вставить им палки в колёса? Почему в жизни Намджуна с каждым днём появляется столько вопросов, которые Хосок только прибавляет своим болтливым ртом? В обычных парах один косячит, другой исправляет, у них же всё происходит таким образом, что косячат оба, а решает… Никто.       — Ты мне объяснишь, почему эта… — Чон замолкает, пытаясь придумать для Рин определённое слово, чтобы красиво оскорбить, но не чересчур обидно. Ранее ему приходилось составлять список обзывательств в сторону противных альф, а не миловидных омег, что ставят его в положение, в каком он находится сейчас. Уйти в разгар вечеринки под ручку альфы, как снятый омега. Муж, не муж, для него это имеет слабое значение.       — Как я сразу не догадался, что ты из тех омег, что борются за равные права, — вздыхает Намджун, присаживаясь в мягкое кресло, расставляя ноги, как крутой парень в тех самых фильмах про крутых парней. В комнате из освещения только один настольный светильник и лунный свет, что идеально ложится на лицо омеги. — Ты же этот, как их, яжепапа?       — Ты так завуалировал яжматерей? — злится Чон, нахмурив брови. Хосок не считает себя героем только из-за факта, что когда-то из него вышла новая жизнь, но, собственно, почему и нет? В мире много людей, что могут преодолеть эти пытки, а после достойно воспитать маленькое чадо? Нет. Но Хосок, как раз-таки, из таких и есть. И нет, корона ему не жмёт. — Короче, не суть. Разложи меня фактами.       — Чего? — Ким в страхе, что он не ослышался, ноги сводит от двояких слов. — Разложить? Тут?       — Я ог-говорился! — заикаясь, причитает омега, резко отворачиваясь к окну. Щёки горят от собственной глупости, что вырывается необдуманно. — Разложи мне факты. Ты вообще не в моём вкусе, придурок.       «Оговорочка по Фрейду», — думает Намджун. Потом до него доходит вторая часть сказанного, и он в изумлении поднимает брови, как это не в его вкусе? Намджун? У него стабильная самооценка, проработанная не на одном сеансе психотерапии, так почему же его так задевают необоснованные колкости?       — Это ты не в моём вкусе, говорил же, что пышек люблю, — ворчит он, ёрзая от чего-то в уже неудобном кресле. Намджун не станет признаваться, что никакие пышные тела его не интересуют с того момента, когда перед глазами маячили худощавые щиколотки, вокруг которых хотелось обернуть кольцо из пальцев.       — А я говорил, что…       — Да нормальный у меня член! — прерывает Намджун, повышая голос, задетый очередным неоправданным (!) фактом в его сторону. Никто никогда не говорил хоть что-то негативное в сторону его прибора, были исключительно хвалебные комплименты. Когда-нибудь он сойдёт с ума и собственноручно откроет сайт, посвящённый его детородному органу, где все, с кем он спал, смогут оставить одни положительные отзывы и влепить полные пять звёзд.       — Да-да, я помню. Так что там с объяснениями?       Омега не сердится, но заметно переживает и принимается ходить по комнате в попытке занять мозг неописуемой красоты тумбой или о, какой удивительный ковёр. Спасает неловкую атмосферу полумрак в комнате, скрывающий красные кончики ушей у обоих мужчин.       — Господь. Твой омега немного раззадорил моего альфу, — Намджун с любопытством смотрит на свои пальцы, словно они у него впервые в жизни появились. — Он немного того... ну, застолбил тебе место.       — Место застолбил? — останавливается Хосок и тут же быстро преодолевает расстояние, оказываясь около кресла. Намджун пугается прыткости и сглатывает от того, как над ним возвышается Чон. — Джун, это называется «временная метка территории», ты меня за дурака держишь?       — Ключевое слово — временная. Это пройдёт, как только мы разбежимся, — чеканит Намджун, вскипая глубоко внутри. Он в курсе значения и знает, что альфа будет долго трепать ему нервы из-за отсутствия полюбившегося омеги. Ему придётся лечь в больницу и привести альфу в порядок, но это не смертельно, и такое случается со многими представителями его гендера ещё в подростковый период. Гормоны бушуют, концентрация внимания и работоспособность снижается, по мере увеличения расстояния между альфой и омегой. Опять же, данные заскоки происходят у альф в юном возрасте на фоне первых влюблённостей или уже у взрослых и окрепших, но излишне впечатлительных.       — М, да, точно. Ты же теперь знаешь, что я не тот омега, — сужает глаза Чон. Он выводит из себя. Намджун, как бы не старался, не может уловить, почему даже сейчас, в ситуации, когда Хосок явно виновен в своём проступке, ведёт себя так, словно это его обидели, а не он нанёс удар в спину, как последний негодяй. Иуда нервно курит в сторонке, отдавая своё почётное место искусного предателя тощей заднице Хосока. — Денег лишишь?       — И не думал, — Ким неотрывно смотрит в глаза Хосока, и ни один не готов отводить взгляд. — Чиминни не виноват, что его папаша редкий жулик. Ты ведь и его подговорил, чтобы был паинькой и улыбался мне, пока у бедного ребёнка лицо не треснет?       — Конечно, это же мой сын. Он и за Юнги так бегает, потому что его родители свято верят в счастливую жизнь двух влюблённых с пелёнок, — с пренебрежением отвечает омега, складывая руки на груди. Показательная защита. — Тошнит от таких, как вы. Рабский труд, серьёзно? Ваши империи выстроены из пота и слёз таких же бедняг, как я и мой сын.       — Тошнит? — хмыкает Намджун и не замечает за собой, как его же ладонь опускается на колено омеги. Хосок не реагирует, и по нему нельзя сказать, что он хоть как-то заметил чужое прикосновение. — Сильно тошнит?       — Смеёшься надо мной? Мне омерзительно ваше общество, — Хосок плюётся ядом и не стесняется в выражениях, ему ничего не стоило сказать правду. Он относится с пренебрежением к богатым людям с самого детства и признать, что он не прав, значит подвергнуть все свои убеждения за двадцать с хвостиком лет.       — И моё неприятно? — он увереннее ведёт вверх по внутренней стороне бедра и, сжав ткань брюк, понимает: Хосок играется. Он хочет переложить ответственность на кого-то другого, чтобы потом слиться при первой возможности с громкими обвинениями, что никому ничего не обещал.       — Не тупи, обалдуй. Ты мне неприятен с нашей первой встречи, — он говорит ровно, делая вид, что ничего запредельного не происходит. Так можно, так даже необходимо. — Пришёл весь такой высокий, с улыбочкой и ямочками, будто у ребёнка их спиздил, — Он пытается оскорбить, задеть, но не до конца понимает, почему его слова звучат, как слащавые комплименты во время признания в любви.       Пальцы альфы вырисовывают круги на ткани, и для Намджуна становится очередной загадкой, как они оказываются на паховой области омеги. Он чувствует, как под ними пульсирует омежий член, медленно наливается кровью, но лицо омеги всё ещё бесстрастное. Игра Хосока в недотрогу раззадоривает, побуждает переходить к более решительным действиям — наступать и брать, пока горит слабый свет зелёного.       — Что ещё во мне раздражает? — в отличие от Хосока, альфа не может скрывать своего наслаждения, выдавая это в своём голосе, что становится тише от нарастающего возбуждения. — Скажи, что тебе не нравится во мне.       — Много чего, — Хосок двигается бёдрами вперёд, желая получить больше, — твой голос, к примеру. Ты слишком стрёмно разговариваешь, хоть и пытаешься говорить выше, всё равно голос низкий и слишком альфий, — Ким улыбается уголком губ, задействуя вторую руку, сминая уже любимую ягодицу. Хосок рвано выдыхает, но продолжает: — И ты высокий пиздец, это так раздражает, как ты об потолки не бьёшься, — альфа проводит двумя пальцами меж половинок, спускаясь к появившейся влажности на штанах, и грубо давит на неё. Вот оно и доказательство явного желания Хосока. Он может язвить и оскорблять Намджуна своим грязным ртом, но он не в силах справиться с тем, что хочет оказаться под объектом своей ненависти.       — Потрахаемся? — хрипит Намджун, не имея сил продолжать эту игру в кто-кого доведёт сильнее. К чему сдерживать зародившееся желание и вести диалог, что ни к чему не приведёт? Он подносит пальцы к губам, показательно облизывая кончики, на которых остался привкус вишни, и от этого феромоны омеги вырываются из Хосока, внутренний зверь не слушается человека, призывая поддаться альфе.       — Да пора бы уже, — это последнее, что говорит омега, прежде чем отбросить напускное недовольство альфой и наклониться к Намджуну, чтобы утянуть его в грубый и мокрый поцелуй. Ким не терпит, перетягивает омегу к себе на колени, устраивая так, чтобы задница Чона оказалась на его ширинке брюк, из-под которых чувствовался полувставший член. Он сжимает ладонями мягкие ягодицы, и омега отрывается от него, цепляясь за намджунову шею, царапает сильно, как хотел ещё в тот вечер, когда впервые обнюхивал его.       Хосок знает, что у него достаточно высокий рост и крепкое тело для среднестатистического мужчины Кореи, но он плывёт от факта, каким мелким кажется на фоне Намджуна. Альфа непозволительно высокий и широкий в плечах, не сутулится и на людях держится ровно, уверенно. Тогда как Чон, чувствуя эту крепкую силу, неосознанно расслабляет от напряжения не только спину, но и въевшаяся в мозг самозащита ослабляет свою бдительность, позволяя себе переложить чувство ответственности на другого человека.       Для Намджуна это всё до одурения приятно — чувствовать, как Хосок тает под его руками, хватается за него в поиске поддержки и громко стонет, когда альфа сжимает бока. Его ведёт от податливости омеги, какую он и представить не мог. В его лучших снах ни один объект влюблённости никогда не был таким отзывчивым на его касания, как это исходит от ядовитого и колючего Хосока.       Он приподнимает омегу и вновь опускает, заставляя почувствовать своей идеальной мягкой задницей его член, что вызывал у Хосока насмешки.       — Тебе он всё ещё кажется маленьким? — на ухо омеги рычит Намджун, насаживая его на себя прямо так, через мягкую ткань брюк и белья. Для них обоих это больно и влажно, грязно и пошло, но всё ещё желательно для бабочек под нутром. — Или это ты маленький? Маленький омега?       Хосок, поскуливая, прячет лицо на шее Кима, дышит его одурманивающей малиной и кусает, оттягивает кожу, преданно зализывает покрасневшее место. Его разрывает от желания кусать чужую кожу, больно цепляться за неё, чтобы оставить доказательство реальности существования этого момента.       — Маленький омега, что мечтает казаться сильным? — член ноет, но Ким продолжает двигать на себе Хосока, что помалкивает дольше трёх минут в его обществе. — Молчишь. Обзываться легче, да? — он давит широкой ладонью на омежью поясницу, заставляя его прогнуться. — А мне нравится твой голос, когда ты смеёшься, как умалишенный — так громко и сильно, что начинаешь задыхаться.       — Знаешь, — хрипит омега, облокачиваясь руками на спинку кресла, оказываясь перед лицом альфы. Его горячее дыхание опаляет кожу Намджуна, вызывая по спине рой приятных мурашек, — я мог бы сейчас задыхаться не от смеха, а от чего-то более приятного.       Альфу подкупает смелость и решимость Хосока, медлить Намджун не готов. В сказках Диснея на плечо закидывают принцесс, чтобы спасти благородную девицу от неминуемой опасности, увести как можно скорее в безопасное пристанище. В свободное время Намджун в своё резюме добавит «в критической ситуации умело ношу на плече Чон Хосока, когда надо и не надо», потому что это он делает на раз-два, с возбуждением в штанах уверенно стоит на своих двоих и не шатается от тяжести на себе.       Хосок пищит от чувства невесомости, ожидает, что его бросят на кровать, набросятся с поцелуями, как это бывает в порыве страсти и возбуждения, описанных в романах, которые он читал ещё в четырнадцать лет. Но, на удивление мальчишеским представлениям Хосока, Намджун с осторожностью кладёт его на мягкий матрас и, с обожанием в глазах, оглаживает мужскую талию, как дорогущий хрусталь в шкафу бабули.       — Ты, на удивление, самый яркий момент в моей жизни, — шепчет Намджун, снимая чужие туфли, а следом носки. Он очерчивает косточку, давит и смотрит на омегу восхищённым взглядом, словно перед ним не обычный мужчина, а самое настоящее восьмое чудо света. Ему сложно концентрироваться на чём-то одном, чувство обожания и влюблённости распирает изнутри. Не зная, с чего начать, на чём задержаться и где остановиться — хочется всего и сразу, медленно и быстро, нежно и грубо, и всё за один раз, словно возможности повторить больше не предстанет.       — Зачем ты так смотришь? — пугается Хосок. Этот взгляд альфы он видел только один раз в своей жизни, и ничем хорошим для него это не закончилось. За ним следовал развод, судебный процесс и смерть его папы. За таким взглядом, как у Намджуна, должно быть, скрывается что-то равное по силе угрозы, как у того альфы, от которого пришлось бежать шесть лет назад. — Словно я тебя не раздражаю.       — Раздражаешь, не льсти себе, — чувствуя опасения Хосока, отшутиться сейчас — значит расслабить его, показать, что Намджун до этой комнаты и сейчас — не разные личности. Это всё он, просто беспокоится и трусит не меньше Чона. Он не знает, воспримет ли Хосок все комплименты, что просятся быть озвученными, можно ли их говорить, и не застанет ли врасплох такое откровение для омеги, что относится ко всему с недоверием и осторожностью.       — Ты хочешь что-то сказать, — констатирует Чон, замечая, что пальцы Намджуна поглаживают щиколотку безучастно и без былой нежности, огонь в глазах постепенно угасает. Хосок внезапно сердится на самого себя, ему обидно до слёз, что глаза напротив тускнеют. Так не должно быть, это неправильно, Намджуну предначертано быть счастливым, Хосок не желает видеть, как альфа поникает, хоть и пытается скрыть.       — Нет, — машет он головой, возвращаясь в реальность, проводя рукой под штанину, оглаживая идеальную гладкость ног, вызывая у омеги мурашки от контраста холодных ладоней с его горячим телом. Его губы тянутся в пошлой, заигрывающей улыбке, окончательно истребляя бабочек омеги. — Я просто рад, что ты бреешь свои чудесные ножки.       — Скажи это, — не требует, Хосок чувствует, что хочет услышать то, что в глазах Намджуна горит и просится быть услышанным. Хватка на ноге становится сильнее, словно Ким пересиливает себя. Хосок в восторге от самоконтроля альфы, как он не переходит выдуманные им же границы, как с каждым движением пытается отдать омеге всю свою нежность и ласку. Хосок скупой, жадный собственник и отдавать часть себя не в его стиле. Но для Намджуна он отчего-то готов положить весь свой мир перед ногами альфы и ждать, пока тот согласится принять эту жалкую дань, не стоящую и части того, что у Намджуна и так имеется.       — Я не собираюсь избавляться от твоей метки на моём альфе, — серьёзно признаётся Ким, ставя перед фактом. Это не понесёт вред омеге Хосока, не станет присвоением его природы, но для самого Намджуна будет большим испытанием. Ким принял одно единственное и верное для себя решение, он выбрал человека, с которым хочет идти в одном направлении. Он будет идти в этом направлении, даже если омега откажется, найдёт себе менее раздражительную кандидатуру, чем Ким.       Намджун останется с Хосоком в любом случае.       У Хосока перехватывает дыхание и неосознанно вырывается скулёж, которого он не готов стыдиться, когда перед ним такой доверчивый, открытый взгляд. Он берёт инициативу на себя и сам тянет Намджуна, откидываясь на подушки. Омега рычит и жадно целует, скрещивая ноги на пояснице альфы, не давая тому времени обдумать свои действия и, самое страшное, передумать. Хосок хочет этот член, и он обязан получить эту награду за все дни, когда мотал себе нервы в попытке понять свои эмоции.       Его злило, в какую ситуацию он попал, его злил флирт Намджуна с девушкой в телефонной переписке, и он нежился, когда тот же Намджун смотрел на него долго и задумчиво. Он привык обороняться, выпускать колючки, спасая себя и сына от едких комментариев в их сторону от любого сброда.       Самым пугающим, раздражающим стал день, когда Хосок впервые ощутил себя защищённым кем-то другим. Страшно непривычно, страшно привыкнуть и снова наступить в то же дерьмо, в какое ступал.       — Кто сверху? — прерывает Намджун, короткими поцелуями опускаясь к месту на шее, где аромат вишни ярче и насыщеннее. Он не получил ответа от Чона на своё откровение, но что-то внутри подсказывает, что это ненадолго. В животе горит от долгожданной близости, мозг же до сих пор не верит в правдивость происходящего. — Ты или я?       — Ч-чё? — Хосок в непонимании даже перестаёт тереться собственной ширинкой о выпуклость в штанах альфы, пребывая в неверии от вопроса. — Ты же альфа.       У омеги не укладывается в голове мысль, что у него может быть возможность взять крепкого мужчину. В прошлом он даже не задумывался над этим вопросом, принимая роль принимающего и кроткого омеги, как данность. Подчинение и согласие во всём было гарантом крепких отношений, конечно, до поры до времени. Только после развода устоявшиеся устои начали рассыпаться, показывая Хосоку его слабость и ничтожность. Удушающая действительность вылилась в презрение к самому себе, несогласие с начерченными рамками и в маниакальную цель изменить эту версию себя, стать тем, кем никто не сможет помыкать.       — Тебе такое не нравится? — Намджун был уверен, что омега с прибабахом будет пытаться доминировать во всех сферах жизни. Вчера перед сном он выделил, как минимум, пять минут на принятие того факта, что, если всё удастся и отношения в обозримом будущем с омегой могут случиться, то ему придётся отвоёвывать дни, когда он сможет бывать топом.       — Я ни разу не был сверху, — лепечет Чон, неудовлетворенный, что альфа снова прерывает их возможность перепихнуться ненужными разговорами. На деле разговор бы сейчас бы не помешал, но его окутала страсть, и кто он такой, чтобы перечить организму?       — Есть желание попробовать? — предлагает Ким, полностью вставая с омеги, заставляя того недовольно запыхтеть из-за утратившегося тепла. Намджун снимает с себя водолазку, от которой начинал уже потеть. Хосок сглатывает от вида намджуновой груди и шлёт нахуй все свои насмешки над альфой. — Хосок? Ты или я?       — Намджун, у меня в… — он выразительно поднимает брови, комично понижая голос, — в попе, — и снова своим привычным будничным тоном продолжает: — потоп. Ты думаешь: я сейчас хочу тебя трахать? — Он опускает тот момент, что выбривал задницу после поездки из борделя, и перед сном, как минимум, минут пять рассматривал вариант возможного секса с одним конкретным альфой. Неужели ему сейчас нужно признать свои ночные старания напрасными и упустить возможность похвастаться идеальным отверстием в заднице? — В следующий раз попробую, — тише бурчит он, расстегивая рубашку, на которую Сокджин спустил круглую сумму, но с радостью сообщил, что это деньги Намджуна, а ему совсем не в тягость тратить чужие червончики.        Ким улыбается своей излюбленной улыбкой дурачка от понимания, что омега допускает перспективу их совместного будущего, и сейчас ему надо выложиться на все сто. Это не соревнования, напоминает он себе, но его иррациональная часть с важным видом объясняет, что он обязан хотя бы продемонстрировать отличные задатки, от которых омега будет в восторге.       Но его улыбка сходит с лица, стоит Хосоку откинуть рубашку и приступить к брюкам под внимательным наблюдением альфы. У омеги прекрасное тело — не худое и тощее, как изначально думал Намджун, насмехаясь над его внешним видом. Идеальная комплекция завораживает, не потому что Хосок слеплен лучшими скульпторами или его рисовал один из талантливых художников.       Он не кукла или отфотошопленная кучей беспроигрышных фильтров фотография из социальных сетей. Хосок — самый обычный человек, с одним важным моментом. Влюблённый Намджун, наконец, разглядывает настоящую красоту Хосока — небьющееся стекло. Хрупкое на вид, но с повышенной прочностью.       — Долго будешь облизываться? — ворчит Хосок, смущаясь того, как его рассматривают с открытым ртом и при этом молчат. — Боже, Джун, у тебя уже слюна потекла!       Щёки Намджуна вспыхивают, и он вытирает с уголка губ влажность. Положенное начало уже странное, ещё парочка таких глупых проступков, и Хосок скажет, что ничего он больше не планирует. Так нельзя.       — Какую позу хочешь? Догги, миссионерская, на боку? Или начнём с римминга? — Намджун воодушевлённо вскакивает с кровати, с трудом избавляется от штанов и снова залезает к омеге, что смотрит на него глазами полнейшего ужаса. — Наездник, может? — тушуется, но не сдаётся Ким.       — Наездник, — пищит Хосок, надеясь, что по нему нельзя сказать, что это первый секс с проникновением за шесть лет после развода.       Небольшая ремарка: первый секс с настоящим членом, он же не ханжа, Хосок любит секс, но после развода предпочитал тихо за закрытыми дверями с силиконом в своей дырке. Ему не хватало кого-то рядом, когда он кончает, чувства, как чужое тело прижимается рядом. Но у него не было времени распыляться на каждого альфу ради того, чтобы тот попыхтел три минуты и свалил восвояси. С Намджуном как-то и время, и желание появилось.       Ким кивает самому себе, обрабатывает ответ в голове, надеется на милосердие высших сил, и он сможет пережить скачущего на нём омегу. Он приближается к паху омеги, удовлетворённо хмыкая от возбужденности в боксерах.       — Отсосать? — горячо выдыхая на тонкую ткань, он проводит по ней языком, наслаждаясь первым стоном омеги. Сжав бедро, он увереннее ведёт носом по вставшему члену и, медленно цепляя резинку, стягивает бельё вниз, приподняв чужой таз. — Кто бы сомневался, — ухмыляется Намджун, обводя большим пальцем головку с вытекающей предэякулятом, — даже твой член красивый.       Хосок жмурится, боясь увидеть зрелище, как альфа, на которого ещё час назад люди из высшего общества пускали слюни, отсасывает ему с наслаждением и полной отдачей. Только из чувства собственного достоинства он не позволяет себе вскрикнуть от удовольствия, когда Ким берёт в рот. Он не может противостоять себе и приоткрывает глаза, поднимаясь на локтях, чтобы увидеть это и постараться не задохнуться. Ким смотрит на него в ответ, и в этих глазах ни капли стеснения, что заводит пуще прежнего.       Намджун увлекается, не обращает внимания, как с уголков губ стекает его слюна, но это замечает Хосок, и грудь затапливает чувство бесконечной любви. Ким так старается, как никто и никогда, давит и сжимает у основания, играет с уздечкой, что вконец выбивает из омеги последние остатки хладнокровного рационализма.       — Х-хватит, — он не готов спустить прямо сейчас только от одного языка, всё ещё лелея надежду порадовать свою задницу. Он выгибается, падая на спину, и зарывается пальцами в мягкие волосы Кима. — Джун-и-и, блять, — получается протяжно, жалобно и беспомощно.       Ему приходится грубо оторвать его за волосы, Ким скалится, и от вида клыков у Хосока в животе затягивает узел.       — Не торопи события, я хочу кое-что сделать, — говорит Намджун, подхватив его за подколенные ямки. Он не может начать секс без изучения тела омеги, ему интересны эмоции и стоны, какие он может получить. — Помоги мне, малыш. Не стесняйся, — почти мурчит альфа, носом обводя круг по ноге, вдыхая запах пота и возбуждения омеги.       Хосок сглатывает, доверчиво кивает и тянет ноги на себя, краснея щеками от сумбурных эмоций внутри. Стыд трансформирует в предвкушение, но не уходит далеко, оставляя каплю стеснения и неловкости. Хосок считает, что у Намджуна едет крыша. Потому что ну какой из него малыш? Чон Хосок — машина для убийств, способный разукрасить несколько лиц, если предстанет возможность.       — Красивая, — довольно хмыкает Намджун, большим пальцем надавливая на сморщенную кожу с выделяющейся смазкой. Он не может оставить без внимания чистоту его тела, избавленного от волосков. — У меня были уроки полового воспитания, делаю вывод, что ты старался. Для кого ты так старался, а? — Хосок готов съязвить, может, даже сказать какую-нибудь глупость в стиле «Ким Тэхён ниче такой», но не говорит, плавясь от хватки альфы. Всё-таки его старания не остались незамеченными.       Намджун не дожидается ответа, мягко разводит ягодицы и нетерпеливо проводит языком вдоль ануса, заставляя омегу зашипеть от осознания, что и где именно делает Намджун. Альфа вылизывает его, собирая смазку, что продолжает накапливаться, и Хосок вновь смущается своей реакции, но Ким отрывается, хвалит. И услышанное одобрение альфы выбивает из омеги громкий стон.       — Бляя-ять, — хрипит Чон, закусывая нижнюю губу. Намджун напрягает язык и проталкивает внутрь, двигая омегу за бёдра на себя. — Можно арендовать твой язык?       Альфа двигает глубже и утробно рычит, недовольный тем, что не может продвинуться дальше, помогает себе большим пальцем. Он прекращает издеваться и показательно облизывается, поочерёдно проталкивая пальцы, растягивая тяжело дышащего омегу.       — В комплекте идёт один чрезмерно сексуальный альфа, не против? — он оставляет невесомый поцелуй на чужом животе. Он не считает, сколько уходит времени на подготовку Хосока, оно всё равно течёт слишком быстро, когда его настигает то, чего Намджун желал всем своим естеством.       — Приступим?       Хосок не успевает опомниться, как обнаруживает себя сидящим на Намджуне, что смотрит хитро, игриво и руками гладит бока. Хосок трясется, как осиновый лист, но берёт в руку стоящий член, рвано вдыхая воздух от его внушающего размера: длинный, не толстый, аккуратный и в целом правильный, как и его хозяин. Глубоко вдохнув горячий воздух, омега проводит его меж ягодиц и трётся сам, размазывая свою смазку по возбужденному члену. Намджуна сводит с ума, как плавно и нежно Чон старается подготовиться, как часть Хосока переносится на него, оставляя кратковременные феромоны. Ким дышит тяжело, словно ещё немного и у него сорвёт тормоза от накативших ощущений, но терпеливо ждёт, давая омеге время принять решение самостоятельно.       И он принимает. Плавно подставляет головку к анусу и, запрокидывая голову, громко и нецензурно выражается. У Намджуна обнаруживается два новых фетиша: красочная брань омеги и его нахмуренные брови, например, как сейчас, когда он старается принять в себя член.       — Блять, блять, — несвязно шипит Чон, опускаясь и поднимаясь, давая себе время привыкнуть. Глаза слезятся от того, как его, по ощущениям, разрывает от давно забытой боли. Но все мысли сводятся к тому, с кем он находится, кто шепчет ему приторные комплименты, кто хвалит его, и этот «кто» именно Ким Намджун. Это осознание возбуждает сильнее, заглушая тянущую боль, и сводит с ума в сотый раз за несколько часов.       Хосок, наконец, смотрит на Намджуна сквозь пелену слёз, но взгляд открытый и ясный. Он опирается ладонями в грудь альфы в поиске поддержки и принимается насаживаться уже с пошлой ухмылкой на лице. — Замечательный член, не кажется?       — Замечательная задница, — в ответ скалится Намджун, сжимая мягкие ягодицы. Он успел начать переживать, заметив капли на порозовевших щеках, думал остановиться, но Хосок опередил, окутав своей решимостью.       Они оба стонут, когда Хосок ускоряет темп, насаживаясь резче с громкими, пошлыми шлепками ягодиц о бёдра альфы. Намджун не может отвести взгляда, бегая по каждому участку тела Хосока, цепляясь за новые детали, запоминая их на будущее. Зверь внутри скулит от влажности омеги, хлюпающей каждый раз, когда тот опускается и приподнимается.       Хосок обессиленно падает вперёд в раскрывшиеся руки Намджуна, что тут же обнимает его за дрожащие плечи. Хосок ослаб, из него вырывается плаксивый, не похожий на него шепот «помоги, я устал», и Ким срывается на рычание. Просьба о помощи даже в такой жалкой, по своей сути, ситуации обнажает душу Хосока, раскрывает потребность Намджуна — защищать.       Одной рукой меняет их местами и снова входит, помогая омеге скрестить его тонкие лодыжки на своей пояснице. Вместе чувствуют себя одним целым в этой позе, всё чего им не доставало в себе, они, наплевав на прошлые конфликты, находят в друг друге. Их недопонимание и стычки не меркнут на фоне всего, что происходит сейчас — как раз с точностью наоборот, всё становится красочнее, настоящие и живые чувства без идеального наброска.       Постепенно Намджун переходит на резкие движения, вырывая из Хосока сладкие стоны, от которых хочется стараться лучше. Ему хочется быть лучшим для омеги во всём, что бы у него не попросили. Его разрывает от желания сделать так, чтобы омега был счастлив и похвалил за старания. Ким никогда не замечал за собой быть прилежным альфой, что угождает каждой омеге, но здесь, с этим человеком, Намджуну хочется подтверждения, что он и есть лучший для Хосока.       — Так хорошо трахаешь меня, — словно услышав мысли, почувствовав потребность Намджуна, тихо бормочет Хосок, получая очередной толчок, на котором он срывается на мычание. — Я близко, малыш, пожалуйста, помоги.       Намджун смотрит на раскрасневшегося под ним омегу, что хватает воздух, и наклоняется к нему, оставляя смазанный поцелуй на щеке, а после собственнически кусает, вызывая у того блаженную улыбку. Ким дрочит его член в такт своим толчкам, силясь попадать в один ритм, всё-таки по физике у него никогда не было достаточно знаний.       Когда Хосок резко притихает и обмякает, Намджун замечает на своей ладони омежье семя.       — Пиздец, — выдыхает Чон, лишённый каких-либо сил, но превозмогает собственную слабость и подрывается к лицу Намджуна, целуя в сухие губы: легко и невесомо, передавая всю нежность, какую хранил в себе для нужного человека.