Притворись моим омегой

      Проходит час или два, прежде чем Хосок может двигаться и материться уже не севшим капризным тоном, а более менее строгим и в меру дотошным. Только Намджун не реагирует на это, смотрит на него влюблёнными глазами, хватает каждое нецензурное слово и улавливает, как в смущении омега отворачивается, пряча улыбку.       — Наконец-то, — с гордостью выдыхает Намджун, натягивая носки, — не один я улыбаюсь, как придурок, — намекая на глупую и влюблённую улыбку Хосока, шутит он, за что получает пинок и падает с края кровати, вскрикивая невообразимо высоким для себя голосом.       — Попизди мне тут, — хмурится Чон, но тут же приседает и берёт альфу за щёки, вытягивая губы, что недавно упоительно целовал — уточкой. — Не ударился? — обеспокоенно, с заботой спрашивает и смотрит внимательно, словно и вправду мог нанести травму одним движением.       Намджун готов растаять и остаться в этой комнате жалкой лужицей, высохнуть и оставить после себя целое ничего. Выдержать милого Хосока куда сложнее, чем язвительного и озлобленного. Ему необходимо время на то, чтобы осознать их новый уровень отношений. Досконально изучить новые привилегии, провериться у кардиолога на нарушения в работе сердца и записаться на тренинги личностного роста.       — У тебя же нет ЗППП? — внезапно восклицает Чон, снова нахмурив свои брови. Намджун не успевает следить за нитью диалога, как же быстро функционирует мозг омеги. — Мы презерватив не использовали! — он вскакивает на ноги. — Я сошёл с ума! Ты же весь такой обольстительный, король траходрома, — Намджун кивает с довольной улыбкой, да, это о нём, верно подмечено, — наверняка, кому-то удалось затащить тебя в постель без него, кошма-а-ар, — последнее слово он буквально завывает, вызывая умиление у Намджуна своей драматичностью.       — Мне льстит, — улыбается Ким, вставая с пола, заканчивая с несчастным носком, терпеливо, с нотками гордости объясняет: — Но ты первый, кому предстала такая возможность. Никогда не спал без него.       — Поверю на слово, — Хосок не находит причин не верить. У альфы внешняя оболочка чересчур чистая и правильная, а в борделе за ним числится лишь одна омега.       Он успел словесно опустить невинных работников заведения и изучить данные Намджуна о его похождениях в местах распутства. Денег за неразглашение и содержание одной девушки альфа вложил нехилые. Хорошо, что Чон не вспомнил об этом во время их личного момента уединения, иначе бы не смог перестать думать о своей неопытности перед мужчиной, что способен довести любого до ярчайшего оргазма не только в старой-доброй и приевшейся — миссионерской позе.       Намджун кусает губы, подумывает задать неприличный, но волнующий его вопрос про секс самого Хосока, но непонятно откуда взявшееся стеснение не даёт открыть рот.       — Не-не, не думай, я примерный юноша, ты у меня первый, — во второй раз опережает Чон вопрос, сразу выпаливая ответ. Ким пугается. Либо по его лицу можно считать всё, о чём он думает, либо Хосок умеет проникать в мозг и штурмовать мысли, и как-то оба варианта Намджуну не по душе.       — У тебя ребёнок, — не понимает Намджун, лицезрея, как Хосок вспыхивает щеками, с которых до сих пор не сошёл послеоргазменный румянец. — Не хочешь — не говори, вишенка, не буду же я тебя заставлять, — нервно закусив нижнюю губу, бубнит альфа, принимаясь поправлять на себе ремень на брюках.       Сдерживая писк от услышанного «вишенка», Хосок отмахивается от своего стеснения перед тем, кто пару часов назад вылизал его. Он готовится к откровениям, на которые трудно решиться после долгого пребывания за выстроенным в голове забором из колючей проволоки.       — Первый в том в смысле… Ну, после… — почему-то сознаться в чём-то настолько обыденном кажется смущающим. — После отца Чимина, вот.       — Ох, — Намджун такого не ожидал. Он ожидал очередную шутку, или того, что Чон постарается уйти от ответа с помощью замысловатых отговорок. Но нет, Хосок открывается ему и, скорее всего, ждёт адекватной реакции, а не минутного молчания, которое, очевидно, затягивается, пока в мозгу альфы крутятся извилины. — Эм, я…       — Подожди, — мягко перебивает Чон, складывая ладони на груди альфы. Он чувствует, что Ким всё ещё горячий, и воспоминания, где он был без скрывающего всю красоту бадлона, вновь вызывают слабое предвкушение. — Влюбляться страшно, но страшнее обычной влюблённости — влюбиться так быстро и остро, когда не знаешь, что будет с ярким чувством. И я совершенно не знаю…        — Сможет ли эта быстрая и опасная влюблённость, что связала нас в одном воспоминании, трансформироваться в перманентную и глубокую любовь, что станет сопровождать нас в следующем остатке жизни? — на одном выдохе выпаливает Намджун, хватаясь за ладони омеги на его груди, мягко сжимая.       — Мда, — качает головой Чон, не зная, как ему привыкать к такому пафосу своего будущего парня. Но от таких слов сердце заходится в быстром ритме, раззадоривая омегу внутри. — Почирикаем потом, да? В менее прециозной обстановке, — Хосок не станет позорить свою честь рассказом о том, как прошерстил словарь умных слов, чтобы, если выдастся возможность, сразить Кима наповал. Это у него получается, замечая, как на сложном слове глаза Намджуна округляются.       — Поговорим, — серьёзно соглашается Ким, отдавая себе отчёт в том, что конкретно он обещает.       Намджун переплетает их пальцы, наслаждаясь теплом внутри от контраста их ладоней. Они выходят из комнаты, не заботясь об оставшемся беспорядке и спешат на выход, домой. На пути им встречается Чонгук, готовый подойти, но Намджун не ведёт глазом, делая вид, что не замечает. Друг наделён выдающимся даром собирать все свежие сплетни и скорее всего уже наслышан о перепалке с Тэхёном, наверное, он теперь хочет вырулить ситуацию, протянув руку утопающему. Но пассия Тэхёна вполне могла догадаться об обмане и подстроить новое испытание, на которое Намджун не хочет тратить силы.       — Чон Хосок? — незнакомый мужской голос припечатывает Хосока к месту. Намджун не услышал, не обратил бы внимания на чужой возглас, если бы окликнутый спутник не остановился посреди коридора. Конечно, когда у него всё будет легко и окрылённо с миром, что в любой момент с радостью сожрёт Намджуна и глазом не моргнёт?       Несколько заинтересованных лиц смотрят в их сторону, всем вокруг жизненно важно породить новые сплетни про холостяка, пришедшего на мероприятие с омегой, которого ни разу не видели в их кругах. Первый человек, узнавший Хосока, привлекает внимание, и вкусно пахнущие закуски, разносимые официантами, теряют свою актуальность. Их ждёт цирковое шоу куда интереснее.       — Хосок? Да! Эй-эй, как сам? — мужчина подходит ближе, напрягая Намджуна, успевшего притянуть омегу к себе. — Ты и… Ким Намджун? — незнакомец выглядит поражённым. Его удивление не из приятных, словно, секунда, и он разразится грубым ядовитым смехом. Намджун не понимает, над чем веселится мужчина напротив, Хосок же смотрит вниз, сжав руки на груди в привычном защитном жесте. Он не огрызается, впервые теряется на памяти Намджуна.       — Можно узнать, с кем имею честь разговаривать? — вложив в голос всё пренебрежение, начинает Намджун, испепеляя его взглядом. Он считается миролюбивым альфой, что умеет тихо улаживать конфликты, и сотрудники частенько ставили его в пример образцового директора. Но так же всем было известно, что Ким Намджун умеет терять терпение и быть не самым приятным человеком. Когда такое случалось, никто не изъявлял желания испытать его гнев на своей дорогой, но не менее жалкой шкуре.       — Я одноклассник Вашего… А кто ты? Чем ты занимаешься, Хоби? Проститутка, что ли?       Ким отпускает задрожавшего Хосока, что не вступает в диалог. Намджун краем глаза замечает самодовольную ухмылку подошедшего Тэхёна. Конечно. Какова вероятность, чтобы парень, с которым мог учиться Хосок, оказался на вечере, где будет решаться судьба компании? Абсолютно нулевая. Без подстрекательства третьих лиц, что заинтересованы в провале Кима, здесь не могло обойтись. Намджун даже в страшных снах не мог подумать, что его настолько не любят в модной индустрии.       — Ты чё вякнул? — злится Намджун, потемневшие глаза пугают собеседника, но он не торопится отступать, только заводится от защиты известного альфы. Ему Хосок с детства известен, ему лучше знать, что из себя представляет Чон Хосок, и насколько бывший одноклассник — блудливый омега.       — Тебя так защищают, неужто ты так хорош, Хоби? — насмехается мужчина, желая добавить следом ещё одну колкость, но Намджун резко припечатывает его к стене и выбивает гортанный звук вместо слов.       — Ты на кого вздумал кукарекать? — шипит Ким, сжимая чужую шею и чувствуя под пальцами бешено бьющуюся жилку. Хосок забывает о своей неловкости, прыская с угрозы своего супруга, и немного тает от его властного, уверенного голоса. Рассыпается от наивного осознания, что его защищают, как в глупых ромкомах.       Но Хосок замечает, как окружающие обеспокоенно, но с толикой ехидства посматривают, перешёптываются, и кто-то даже вызывает охрану. Некоторые имеют совесть фотографировать происходящее, что с вероятностью в сто процентов сыграет с ними злую шутку. Он мягко гладит Намджуна по плечу, расслабляя его, шепчет о том, что надо уходить и оставить этого недоумка.       Мужчина злостно пыхтит, пытается вырваться, но его только сильнее прижимают к стене, не давая больше шелохнуться. Но мужчина продолжает выплёвывать оскорбления, несмотря на нависшую угрозу.       — Послушай меня, Джуонг, — неожиданно для всех встревает Хосок, расчленяя своим взглядом растерянное лицо бывшего одноклассника. Данный индивид ещё в школе потрепал ему нервы, вставляя палки в колёса за всё хорошее и не очень. — Увижу тебя ещё раз, проверну с тобой тот же фокус, как на выпускном. Забыл, чем пахнет вода из унитаза?       Хосок, будучи беременным, умудрился уделать надоедливого альфу и глазом не моргнул, наверное, из-за этого теперь и Чимин немного экстраординарный. Он предупреждал, чтобы его не доводили, у него гормоны, и он немного не хрупкий омега, что не может постоять за себя или опустить обидчика на глазах его свиты.       Альфа хватает ртом воздух, возбуждаясь от низкого голоса омеги, и хочет оказаться в красной комнате для бдсм и принять свою участь сабмиссива.       — Повторяю, увижу тебя около моей семьи и я не посмотрю на закон, — слабо, уже не так грозно напоминает Ким и, метнув взор на коварные ухмылки и колкие взгляды, берёт ладонь Хосока в свою. У Намджуна трясутся руки не столько от страха, что он снова омрачняет собственную репутацию, сколько от нахлынувшей обиды за Чона, которого посмели задеть на виду у тех, кто только рад новым сплетням. Им предстала новая возможность перемыть чужие кости.       Рин машет им на прощание с кривой улыбкой, будто её саму тошнит от неумелого Намджуна, что проёбывается из-за неумения принять холодный и расчетливый рационализм. Он уже не думает о заветном контракте, способном спасти его от утопления. Банкротство дышит в спину всё ощутимее и обязательство перед людьми, что работают на него не один год, спускается на самую последнюю ступень пирамиды его ответственности.       Журналисты не оставят в покое сенсацию, где долго скрываемого мужа обвиняют в проституции, а Ким Намджун — владелец крупного дома моды Кореи — проявляет агрессию на виду публики. Завтра в каждом доме станет известно, что они находятся на грани разорения, и тогда ни один репортёр не станет отказываться от вкуснейшего мяса перед голодными глазами.       Намджун в этом бизнесе не один год, тонкости сарафанного радио он познал ещё в свой первый скандал.       На утро, когда Хосок сквозь сон жмётся к нему, а чувство лёгкого пробуждения всё ещё витает в воздухе, Намджун с трудом разлепляет глаза. С этого момента всё катится по наклонной, окончательно утаскивая его за собой на самое дно скорейшей нищеты.

      Мы разорены. Тэхён отказал в сотрудничестве, ещё три компании разорвали контракты. Акции упали. Сотрудники увольняются. Газеты не читай.

      Чонгук как обычно успевает предупредить обо всём заранее, скорее всего он и не спал, мониторя последние изменения. В отличие от Намджуна, который сразу после банкета увёз Хосока и, успокоив в безопасной обстановке без лишних вопросов, заснул, как только заслышал омежье сопение. То, что их чувства оказались не безответны, не означало, что теперь Намджун может взять и расспросить омегу обо всём, что его терзает. Он не до конца понимал, где заканчиваются границы Хосока, за которые он не способен сейчас подпустить.       Ким листает новости, натыкается на свежую статью «Вся правда о муже Ким Намджуна: что за новый зверёк у бывшего работорговца?». Он чертыхается. Какие громкие слова подбирают в прессе, не заботясь о том, где таится истина... Намджун не открывает, пересиливая любопытство, считая, что Чон, если захочет, расскажет правду без прикрас, благодаря которым журналисты получают сенсации.       — Ты уже проснулся… — хрипит Хосок, интуитивно прижимаясь ближе. Он горячо выдыхает в район ключиц и сжимает пальцы на талии Намджуна. — Что-то произошло? — голос сонный, не до конца ещё проснувшийся, но уже весь во внимании и готовый к любым поворотам событий. Он не дурак, знает, что именно сделал Намджун, и кем является Хосок в бизнес цепочке.       — Я всё ещё питаю к тебе самые нежные чувства и надеюсь, ты лежишь здесь со мной, такой лапочка-милашечка, не из-за денег, потому что я теперь, — он делает небольшую паузу и признаётся с горькой усмешкой: — нищий. — Всё его детище сгорает не медленно и постепенно, а неуловимо быстро, захватывая все сферы жизни.       Хосок резво поднимается, выглядит всё ещё помятым, на волосах гнездо и опухшие от слёз глаза напоминают о вчерашнем — смотрят с секундным сожалением, но тут же загораются опасным вызовом.       — Намджун, я не виноват… Это ты кинулся, я не просил…       — Ты ничего не сделал, — отрезает Ким, мягко поглаживая щёку любимого. Омега стопорится, но закрывает глаза, ластится, как прирученный котёнок, вызывая трепет в животе Кима. — Я похож на придурка, чтобы винить в собственном провале тебя?       Он не станет сейчас грузить своими догадками, что его уход с рынка, по всей видимости задумывался давно. Если бы не сейчас, то завистливые лицемеры провернули бы это через месяц-два или ещё какое-то время. Злиться на то, что было неизбежным — тратить нервы, которых и без того жалко. Фиктивный брак стал неким катализатором в уничтожении империи Намджуна.       — Ты прав, — улыбается Хосок, открывая глаза, и хитро добавляет: — Я не виноват, что ты выглядишь, как придурок.       Ким в притворном удивлении поднимает брови и в отместку хватает омегу за ягодицы, утягивая на себя. Чон приглушённо смеётся ему в грудь, а Намджун крепче обнимает и не может сдержать счастливой улыбки. Сколько лет он был лишён простой радости — лежать в обнимку с кем-то, к кому испытываешь рой чувств. Скитания в поисках самого себя, когда смотришь на каждого, кто обращает своё внимание на него, и каждый раз обжигаться, понимая, что снова не твоё, не родное. Все испытания, чтобы дожить до момента, когда его обнимает кто-то настолько чудесный и реальный.       — Я не проститутка, — тихим шепотом разрушает спокойствие Хосок, напрягаясь под поглаживанием Намджуна. Возможно, Намджуна и волновали слова незнакомца, но он собирался ждать столько сколько потребуется. — Я рано вышел замуж, в семнадцать. Окончил школу, было много насмешек, что залётный омега с пузом пытается сдать то, что они уже прошли.       Ким молчит, у него и без того были догадки о необразованности омеги, но на то они были догадками, подкреплёнными лишь стереотипным мышлением. Молодой омега с ребёнком на руках, но без кольца на пальце, щетинится на окружающих. Данная картина навевает мысли о неудовлетворённости жизнью, словно с ним обошлись несправедливо, и теперь он цепляется за то единственное, где преуспел. Рожал. Все обязаны, ведь он рожал.       — Не сделал аборт, хотел, но он… — Чон замолкает, ему трудно вспоминать бывшего, но первого мужчину во всех аспектах взросления. От первой влюблённости до первого разочарования в альфах, а после — в самом себе. — Он был старше, говорил, что мы справимся. Что я молодой, успею окончить школу, универ, ведь умный не по годам мальчик. Я поверил.       Хосок аккуратно выпутывается из объятий, привставая, и смотрит куда угодно, но не на Намджуна. Ему стыдно. Признаваться, что, ослеплённый крылатыми чувствами, повёлся на слова взрослого мужчины о шикарной жизни в любви, о том, что с любимым и рай в шалаше. Что всё будет, главное не вякать и верно ждать.       — У него ещё работа странная была, о которой я ничего не знал. Денег не хватало. Когда Чимину исполнился год, мне пришлось уехать — зарабатывать на плантации…       — Почему Чимин дёргается? — Намджун не выдерживает.       Перебивать, когда омеге с трудом даются тяжелые откровения, — грубо и некрасиво, но необъяснимая тревога в груди заставляет его спросить. Его разрывает от догадок, которые, как он надеется, не подтвердятся.       Хосок закрывает лицо, но не плачет. Он давно выплакал разъедающую злость на бывшего мужа, не умевшего воспитывать ребёнка. Чимин простил, насколько его детский мозг мог простить ошибку отца, позволившего доверить воспитание не контролирующему агрессию родителю. Возможно, повзрослев, он вспомнит об этом, будет больше думать о детстве, и кто знает, какое мировоззрение будет преобладать: ненависть к папе или жалость к тому, как сложилась его судьба.       — Он его бил. За смех, за плач, за любые проступки, — Ким кладёт руки на хлопковые домашние штаны, выданные омеге для сна, надеясь, что омеге это поможет. — Я не знал, — он убирает ладони, давая видеть своё побледневшее лицо, дрожащие губы, — мы жили в доме моего папы, и он мне рассказал. Тогда я забрал Чиминни с собой на плантации, там за ним присматривала хорошая женщина за небольшую плату. Мой папа… Он должен был уехать к родственникам, но у него случился инфаркт.        Он замолкает, сам хватается за пальцы Намджуна, стискивая их со всей силы, но альфа не чувствует боли, ослеплённый зарождавшейся жаждой поддержать.       — Я не мог вернуться, пока не закончится контракт. Этот ублюдок продал органы моего папы. Не знаю, насколько они были полезны с его-то состоянием, — он фыркает, сдерживая смех. — Когда я вернулся в Сеул, то идти в тот дом за отцом не было смысла. Папы там уже…       Оказывается, выплакал не всё. Хосок не сдерживается, падает на грудь альфы, теряет контроль над эмоциями, заходясь в рыданиях. Он плачет сильно, бьёт ослабленными руками в грудь, что стала его поддержкой, и злость охватывает, что он теперь не хочет справляться без этого человека.       Альфа молчит, сжав губы, и греет руками дрожащее тело. Ему не надо ничего говорить, хотя в голове продолжают всплывать фразы поддержки, но Намджун заталкивает их поглубже. Хосок уже пережил кошмар прошлого, он в курсе всех ошибок, за это время он успел возненавидеть себя, пожалеть. Всё, что остается Намджуну — принять его таким. Перешитым тысячу раз, сотканным из разных тканей в попытке залепить вспоротые раны.       — Т-теперь ты появился, — заикается, срывается Хосок, но продолжает говорить. — Что мне делать?       — Что бы завтра ни случилось — буду рядом, так и знай.       Намджун не знает, что с ними будет завтра, но он точно знает, что готов разделить это завтра рука об руку с Хосоком.

________________________

      Принять новый образ жизни, где бюджет приходится расписывать на несколько недель вперёд, а привычная доставка готовой еды заменяется самостоятельным походом за продуктами — трудно, но терпимо. Хосок был на готове, записывал в блокнот шутки о непригодности Намджуна в обычном мире для простых смертных. Но альфа не всегда был зажиточным, ни в чём не нуждающимся человеком. Воспоминания о том, где они делили одну булку на Чонгука и прибившегося к ним в то тяжёлое время Сокджина, были живы. Забыть часть прошлого, что сделала его тем, кем он являлся сейчас, вот это как раз-таки невозможно.       — Я умею варить рис, — с улыбкой уверяет Намджун, помешивая зёрна в маленькой кастрюле. Пока Чимин на пару с Юнги пропадают на уроках по вокалу, а Хосок помогает Чонгуку рассчитать сумму, какую они могут вложить в новое дело, Намджуну поручили приготовить ужин.       — Ага, но это пшено, — выгибает бровь Чон, отбирая ложку у нахмурившегося Намджуна. — Не переживай, малинка, зато ты умеешь жарить блины. Чимин от них в восторге.       Намджун и не подозревал о своём таланте. Всё произошло внезапно — вот Хосок с утра пораньше скрылся по делам, а рядом уже канючит Чимин, обняв слоника, и просит блины, а с трудом проснувшийся Намджун через несколько минут щурится, изучая рецепт с первой ссылки. С тех пор он готовит их для Чимина каждые выходные, и маленький льстец говорит, что они получаются всё лучше и лучше.       — А ты в восторге, когда я жарю… — Ким проводит пальцем меж лопаток омеги, надавливая на позвонки, замалчивая похотливое «тебя».       — Да, я люблю, когда ты жаришь меня, а я отжариваю тебя, — невозмутимо отвечает Чон, выключая огонь и оборачиваясь к уже настоящему, по официальным бумагам — мужу. Маленькая, но приятная мелочь знать, что теперь Намджун принадлежит себе и часть позволил Хосоку. Ким лыбится и, играючи, кусает щёку супруга, отчего омега расплывается в широкой улыбке и хватается за крепкие предплечья альфы. За время, что он живёт в мире, где вынужден экономить на здоровой пище и перебиваться дешевой, но калорийной, он поднабрал. Хосок только радуется, укладываясь на мягком животе альфы, воркуя, что это пузо у него занимает первое место в жизненных ценностях.       — Вы ужасны, четыре месяца назад из вас только яд и сочился, — хмыкает Чонгук, снимая очки и разминая глаза от долгой, нудной работы с цифрами и бесконечными расчетами. Им предстоит расправиться с долгами и начать новый бизнес, где задействовать придётся не только силы Чонгука и Намджуна. В этот раз Сокджин, что не работал с момента, как Чонгук заработал свой первый миллион, и Хосок, который ни черта не понимал в этой сфере, — станут бесплатной рабочей силой. — Я думал, мне придётся искать нового Хосока, который готов за спасибо корячиться с плиткой.       Хосок на пару с Намджуном морщатся от тяжелых воспоминаний, как они пришли к обоюдному решению, что нихрена хорошего у них не выйдет. Как Намджун впервые повысил голос на омегу, когда на него обрушились все тяготы разорения. Его дело исчезало на глазах, он не справлялся, а рядом оказался Чон Хосок, что лезет под руку и не умеет вовремя сдержать язык за зубами.       Хосок не испугался — показательно ушёл на эмоциях и пригрозил больше не объявляться в его жизни. Намджун проорал согласие, но уже через час, не готовый мириться с таким раскладом, скулил у омеги под дверью, распугивая стайку собак. Ким анализировал Хосока, заставлял того играть в психологические игры и, сидя в туалете, пыжился и одновременно размышлял, что же они упускают.       Чимин думал, что у Намджуна запор на старости лет, ведь тот занимал уборную на час с лишним, заставляя маленького омегу жаловаться Юнги. Юнги, в силу возраста, конечно, пойти против взрослого альфы не мог, но пообещал, что, когда они поженятся, у Чимина будет свой собственный горшок. Чимин на радостях даже забыл рассказать о странностях своего папы, который стал покупать всё больше мягких и красивых, но отчего-то дырявых трусов.       И пока маленький омега ужасался происходящему в доме, но всё-таки стойко принимал, понимая, что папа больше не ходит понурым, а как раз наоборот. Теперь он мечется из комнаты в комнату с глуповатым лицом, закатывая глаза над откровенно плохими шутками Кима, но как-то уж чересчур мило, и Чимин не верил этим закатываниям.       Намджун, тем временем, исписывал блокнот в попытке понять, неужели и правда они два влюблённых — абсолютные противоположности? И тогда Хосока в какой-то момент озарило осознанием, что Намджун старается ради них, умудряется разбираться с бизнесом, а после, уставший, приходит к ним с Чимином и, превозмогая усталость, предлагает испечь блины.       Хосок твёрдо решает делать шаги, а не шажочки, навстречу попыткам Намджуна, открываясь ему и показывая, что они совершенно не разные люди.       Чон для них обоих открывает, что они оба не любят шумные места и предпочтут сидеть около телевизора в растянутых трениках, высмеивая героев дорамы, и смущать Чимина, болтающего с Юнги по фейс-тайму. Намджун узнаёт, что Хосок боится, когда его обнимают перед сном, но через какое-то время омега лезет под бочок альфы и ворчит о том, как тот подванивает своей малиной, с наслаждением вдыхая и мурлыча.       Будь они разными во всём, то не смогли бы ужиться. Хосок бы не выдержал тихие истерики Намджуна на почве невроза, как альфа пытается запрятать все тяжёлые переживания и оставить омегу в догадках. Сам Намджун не смог бы мириться с тотальным недоверием Хосока.       Но они смогли.       Выдержали, и, спустя полгода трудного протирания, Ким сделал настоящее предложение руки и сердца. Хосок в свою очередь по-настоящему согласился.       — С любимым и рай в шалаше? — с грустью спрашивает Намджун, когда Хосок вошёл в спальню, уложив Чимина. Ким смотрит на свои руки, которые до сих пор не вытащили его из разорения — лишь пригвоздили на дно и утянули Хосока за собой. — Ты не этого заслуживаешь, — он по-прежнему никуда не смотрит, но, чтобы видеть старую квартиру, в которой протекает крыша, и не надо иметь орлиное зрение.       — Джуни, — омега старается быть как можно мягче с пассивным настроением мужа, что, как оказалось, лидер в принижении своих достоинств. — Рай в шалаше с любимым тогда, когда любимый не собирается останавливаться на достигнутом.       Альфа сжимает омегу в своих объятиях, прячет лицо на его груди, вдыхая запах дома и тёплой вишни, от которой сердце затапливает нежность. Мягкое поглаживание по волосам возвращает из самокопания и рефлексии в не такую и безнадежную реальность. Сколько бы Хосок не говорил, что чувствует себя в безопасности с Намджуном, альфа всегда будет думать обратное. Это он себя ощущает под защитой тёплого уюта, исходящего от когда-то язвительного омеги.       — Но если у нас не выгорит, то я отрежу твой член, заберу этот трофей и свалю в закат, — щипает за щеку альфы и толкает его на спину. — Не выёбывайся, не загоняйся и продолжай работать. Пока я буду прохлаждаться, — Намджун смеётся, поглаживая скулу омеги, и не представляет, что сказать и не знает, надо ли ему что-то отвечать.       — Хосокки, — через какое-то время задумчиво тянет Ким, перебирая мягкие локоны омеги. Хосок мычит в ответ, давая понять, что слушает, и альфа продолжает: — А как ты решился встать на место другого омеги? Тебе не показалось, что я могу засудить тебя, или ещё что? Откуда ты мог знать, что у тебя получится?       Хосок слегка трясётся от накатившего смеха и воспоминаний о том дне, когда он решился на отчаянный шаг. Ким впервые за всё время почему-то решил завести этот разговор, к которому Хосок готовился почти каждое утро.       — Джунни, ни черта я не знал. Это было типа авось прокатит. Большую роль сыграла твоя занимательная черта, — говорит омега, прокручивая в голове момент, как впервые увидел Намджуна в том кафе, в которое они с Чимином забрели по чистой случайности. Как Чимин пожелал сидеть с тем альфой, а Хосок решил согнать мешающего мужчину. Только альфа оказался миленьким, а Хосок рассыпается от всего миленького. — Ты выглядишь очень наивным и добрым, как я мог не попытать удачу.       — Пиздец, — выдыхает Ким, поворачиваясь к зеркалу на шкафу, и выгибает брови, оценивая свой угрожающий видок. Его появившиеся щёки делают его похожим больше на гангстера, который уже давно отошёл от дел и свободные вечера проводит в макдаке. — А ты выглядел, как язвительный папаша, которого давненько не трахали, но я же этого не говорил, — он вытягивает губы уточкой и хлопает ресницами, как когда-то это делал сам омега, — до этого момента.       — А ты прям мой благодетель, оттрахал, а бонусом замуж взял, — насупившийся Хосок стал чуть ли не любимым представлением у Намджуна. Раньше он побаивался и сглаживал углы, но теперь понимает, что омега частенько это вытворяет ради профилактики или своей же забавы.       — Ну я же наивный добряк, пришёл на помощь нуждающимся.       В воздухе витает завуалированное признание любви, понятное только им.