❀❀❀нарисованный дом ❀❀❀

—Т-ты не с-спустишься вниз? Моя м-мама сделала яичный пирог и яб-блочную свинину. Она об-брадуется, если т-ты п-поужинаешь вместе с нами с-сегодня. —Я не голоден. Спасибо за беспокойство. Не слишком ли формально и грубо это прозвучало? Элиас прислушался: судя по тяжелому вздоху, больше напоминающего покашливание, парень оборвал еще не начавшуюся фразу. Сейчас Ганс хмуро стоял в ожидании, и художник слышал, как нервно стучат пальцы по перилам. Совсем некстати проснулась совесть, но в этот раз юноша не собирался ей проигрывать — он закончит этот пейзаж сейчас, пока еще ощущает лучи солнца на своем лице, и точка, все остальное может подождать. Можно спуститься к ним завтра, может даже утром. Все равно в семье Ганса встают рано — таковы правила проживания на ферме. Кроме того, сейчас ему бы наверняка надоедали с излишней опекой, подсовывая в тарелку все новую и новую еду. Элиас был слеп, но не настолько, чтобы не не замечать махинаций прямо перед своим носом. Кроме того, он был горд и в состоянии позаботиться о себе сам. Вместо такой раздражающей и бесполезной помощи лучше бы следили друг за другом — Ганс в последнее время страшно хрипит и тяжело дышит, не лучше ли тогда подкладывать дополнительную порцию своему кровному сыну и брату? Тц. —Я спущусь чуть позже. Совесть-Элиас один-ноль. Ганс широко улыбается, прежде чем поблагодарить его и спуститься вниз. Элиас даже не поворачивает головы на прощание, но прислушивается к легкому скрипу ступенек, дожидаясь, пока он не стихнет. По странной причине, семья Ганса только радовалась появлению слепого художника, тут же начиная суетиться. Элиас не чувствовал подобного, когда болела его сестра. И все же, их забота была до гадкого и смешного приятна. Юноша покачал головой, отмахиваясь от непрошенных мыслей. Все, на чем ему действительно стоило сосредоточиться, это уходящее солнце. Он помнил его как что-то желтое и розовое. Может, сиена жженая? Художник потянулся к банке с краской, аккуратно проводя длинными пальцами по крышке. Взять ли ему красный в качестве локального цвета или лучше подойдет оливковый? От окна веяло прохладой, бодрящей, оставляющей напоминание в качестве гусиной кожи. Она старательно прогоняла все накопленное за день тепло, но до ее победы еще было рано. Элиас еще ощущал на лице солнечные лучи, пусть уже и фантомные. Он коснулся босой ногой горячей трубы, нагретой, и потому еще теплой деревянной оконной рамы, прислушался к своим ощущениям. Свежо. Еще не холодно, разве что чуть -чуть. Мягкий ветерок тихо заходил в комнату, легонько, еще смущаясь трепал белые волосы и шелестел обрывками бумаги. Он приносил с полей терпкий, горьковатый запах трав, смешанный с запахом скошенного сена и земли, что приятно щекотал ноздри. Немного отдавало дымом и мазутом, сладким ароматом парного молока, овцами, свежим навозом. С улицы доносились неясные вечерние шорохи, блеяние, треск кузнечиков, пастушья собака радостно и игриво лаяла, завывала, гремя цепью на весь двор, внося в эту спокойную атмосферу немного суматохи. Элиас затих, растворяясь в атмосфере наступающих сумерек. Какой локальный цвет он бы взял, если бы мог видеть? Юноша постучал по баночке с синим цветом, отодвинув от себя красный. Теперь мир вокруг ощущался более спокойным и холодным, чем до прихода Ганса. Может, тогда не оливковый, а гранитовый серый? Когда Ганс поднялся снова, Элиас уже сосредоточенно возил кисточкой по холсту, то и дело макая ее то в желтый. Художник не отвлекся от процесса — но даже так ощущалось его пристальное внимание к подошедшему юноше. Ганс убрал со стула пару банок, явно не нужных сейчас (на что он очень надеялся) и поставил на их место поднос. В идиллию наступивших сумерек ворвался запах жаренного бекона, свинины и зеленого лука. —Т-ты так и не с-спустился.М-мама просила, чт-тобы ты п-поел немного. И я-я т-тоже прошу. —Ты сейчас пытаешься подсмотреть? Ганс икнул и прикрыл рот руками. Его намерения провалились еще когда парнишка встал на цыпочки, что никак не могло быть незамеченным Элиасом. Обычно он бы разозлился на это, возможно, даже повысил бы голос. Но атмосфера покоя засыпающей фермы еще не до конца отпустила художника, так что Элиас раздраженно выдохнул и аккуратно поставил картину к стене. —Из-звини. Элиас проигнорировал извинения, присев около стула с подносом. Матушка Ганса бы разозлилась, заметь его за этим, но сегодня ему хочется нарушить немного нарушить правила и проигнорировать стол. Художник прикрыл рукой тихий смешок, вспоминая легкую брань женщины. Он спиной почувствовал, как Ганс подходит к окну и дергает за верхнюю раму. Окошко с тихим глухим грохотом закрылось, окончательно отрезая ночной уличный мир от теплого домашнего. На плечи художника приземлился оставленный им же на подоконнике плед. Кружка чая приятно грела успевшие замерзнуть руки, а аромат прожаренной сочной свинины вытеснял запах чабреца и полыни. Только сейчас Элиас понял, насколько был голоден — он с большим аппетитом разломал кусочек посоленного черного хлеба. Тот издал короткой хруст перед тем как разделится пополам.  — Я с-скажу м-маме, что т-тебе понравилось.   — Она еще не спит?, — Элиас с удивлением посмотрел на Ганса, оставив яичный пирог. Ему казалось, что все здесь рано встают и рано ложатся.  — Н-нет, она ч-читает сказку м-младшим. Им не с-спится с-сегодня. —Вот как. Тогда не надо, я сам скажу когда понесу поднос вниз, можешь не ждать. — Ес-сли с-спущусь, то читать им б-буду уже я. Ганс недовольно и испуганно хмыкнул, а Элиас снова тихо рассмеялся, чуть не подавившись откусанным кусочком помидора. — Ус-слышь т-ты что б-братишки за столом б-болтали, тоже не з-захотел бы с ними с-сидеть, — Ганс сделал круглые глаза и лукаво улыбнулся. Элиас не видел, но был готов поспорить, что щеки друга покраснели. С Гансом такое случалось нечасто, а если исключить все моменты с их знакомой Хельгой, то не случалось некогда. Так что юноша приготовился слушать, попутно набивая щеки сделанному на пример пирога омлету.