❀❀❀нарисованный дом ❀❀❀

Элиасу было просто прекрасно на чердаке. Да, на пыльном и темном чердаке. Для него он был чистым, теплым, с причудливыми узорами дерева под пальцами, большой и гулкий, с тихо скрипящим полом, ограниченный от всего мира лестницей и толстыми стенами. Элиасу жилось там просто прекрасно — тем более, к его приезду тут не осталось хлама за некоторым исключением, что впрочем, нисколько не мешало и даже добавляло какого-то уюта. Однако мать Ганса была совсем другого мнения, периодически вздыхая на тему болезненности парня и его крайне редкого выхода на улицу. Каждый раз Элиас понимающе кивал, отчитывался по телефону бабушке, а потом снова сбегал наверх к краскам и холстам. Впервые у него была возможность безвылазно сидеть и писать. Порой он с Гансом все-таки уходил за пределы фермы, но даже тогда в переносной сумке обязательно лежали, на худой конец, пара карандашей и потертая изрисованная тетрадь. Однако, когда Элиас заходил в кухню за водой, звонкий голос по радио объявил двадцать третье число. Это несколько выбило парня из колеи — не мог же он несколько дней подряд просидеть за холстом? Но данный розыгрыш никак не прекращался, озвученная во второй, и даже в третий раз дата оставалось той же. Двадцать третье число. Элиас с грустью признал, что, возможно, ему правда стоит сделать перерыв. Оставить картину незаконченной казалось какой-то дикостью; парень даже не поднялся наверх, оставив измазанную в красках баночку для воды на кухонном столе. Дверь со скрипом отворилась, пропуская на крыльцо. Жаркий день навевал некоторые воспоминания- Элиас вышел, с некоторым удовольствием подставившись солнцу, полностью погружаясь в них. Он почти услышал эти похоронные мелодии и тихую молитву бабушки, как что-то с тихим яростным свистом прилетело откуда-то сверху. Элиас покачнулся, но на ногах удержался, потерев ладонью ушибленное место. Наигрубейшим способом парня вернули на залитую солнцем ферму — без овец немного затихшую, пахнущую клевером, сеном и шерстью. Парень присел на ступеньку крыльца. Вышло несколько резко и немного больно; от удара слегка кружилась голова. Он сильнее сжал трость, боясь лишиться последней опоры, как к этому присоединились еще и громкие покрикивания. И почему младшие братья Ганса такие шумные? На перебор перекрикивая друг друга, они замельтешили прямо перед Элиасом, выискивая в траве упавший мяч. Вид озадаченного художника их мало смутил. Парень обреченно вздохнул и наугад ткнул тростью в густую невысокую траву. На удивление, ее конец с глухим стуком сразу ударился о небольшую зеленую игрушку, и дети с восторгом заверещали. От причитаний, насколько он крутой и слепой одновременно становилось неловко; Элиас выставил перед собой руку в останавливающем жесте. — Вы играете в мячик? Вытерев рукавом нос, один из них гордо ответил: — Нет, это файрбол. — ..Что? Элиас недоуменно склонил на бок голову. Послышалось хриплое дыхание, и через пару секунд к компании присоединился еще и Ганс. — Т-так, вы, м-мелкие па... Элиас? Все в п-порядке, не б-больно попали? Художник улыбнулся другу, но головы не повернул. Его всегда забавляло, как Ганс с братьями переругиваются, на ходу выдумывая прозвища и дергая друг друга за уши. Как новая грань человека, которую ты не замечал ранее. Элиас представил, как набравшийся смелости Ганс начинает перебранку с Руф или Яковым, и звонко рассмеялся. Это было бы презабавно, и даже достойно отдельной баллады в дневнике Вольфганга. Ганс же с непониманием переводил взгляд то на Элиаса, то на своих братьев. Он несколько сконфуженно оперся на крыльцо, переминаясь с ноги на ногу. — А ч-то с-смешного? Теперь смущен был Элиас. Парня перебили чересчур активные братья. Они подсели по краям от Элиаса, с некоторой надеждой заглядывая в глаза. — А поиграешь с нами? Ну пожалуйста? Не нужно было иметь зрения, чтобы догадаться, как тряслись сложенные в упрашивающем жесте ладошки. — Я не буду мешать вам? — художник грустно постучал пальцем по своей трости. — Неа, тут не нужно видеть, Га-а-анс расскажи! Парень кашлянул в кулачок, несколько смущенно отводя взгляд в сторону. — Ну-у. Это игра в а-аристократов и р-рыцарей. и рыцари с-сражаются как вассалы, с помощью м-магии и оружия. А аристократы за этим с-след. наблюдают из дворца. — Брат сам эту игру придумал! По прочитанной книжке! Элиас понимающе кивнул. Ну конечно, это же Ганс. Пусть мелкие бесятся и развлекают сами себя, дубася палками и мячами, пока старший будет отдыхать где-то рядом. И почему он не удивлен, что такие правила придумал именно его вечно прокрастинирующий друг? — Хорошо, я с вами. — Ура, ты слышал? Теперь он с нами, а не с Генри! С некоторым писком они обняли Элиаса с двух сторон — а тот снова усомнился в их возрасте. Им точно не по пять лет? Ганс счастливо улыбнулся, наклонив голову. На самом деле, материнская беспокойство потихоньку проникало и на других членов семьи: каждый раз поднимая голову на чердак или убирая поднос с давно остывшей едой, парень начинал волноваться. Его друг рисовал остервенело, как умалишенный, и эта настойчивость несколько пугала. Теперь же Элиас сделал перерыв, и Ганс надеялся, что тот пойдет ему на пользу. — Хорошо, тогда н-немного изменим п-правила. Раз аристократа т-т-теперь два, то можно р-разделиться на два лагеря. Кто на чьей стороне? — Я хочу быть на стороне Элиаса! — хором прокричали братья, уткнувшись в чужие плечи. А парни слегка опешили. Поняв, что сейчас кого-то без разбора отправят к Гансу, мальчики начали спорить и легонько отпихивать друг друга от художника: — Иди к Гансу. — Сам иди — Я не хочу к нему, я хочу к Элиасу. — Я тоже к нему хочу. — Я первый сказал! — А я первый подумал! — Если вы вдвоем будете служить у меня, ваш брат останется без защиты. — А можно?! Это прозвучало с такой искренней и детской надеждой, что Элиасу стало стыдно перед другом. Ганс в растерянности стоял рядом. — С-со мной же т-тоже в-весело… — Ты не крутой. И глупый. И заикаешься. А Элиас не такой, он крутой и красивый. Я хочу служить настоящему аристократу. Второй брат согласно закивал в ответ. Элиас походил на аристократа от светлой макушки до кончиков пальцев. Он казался хрупким и чувствительным, но держал голову высоко. В этом было особое благородство, оно восхищало и заставляло уважать слепого художника. Даже с тростью в руках он умело ориентировался по дому и выходил в поле. Его авторитет признавал и отец семейства, по вечерам порой ведя тихие беседы, и с уважением кивая проходящему подростку. Ему не нужно было кричать или поднимать руку чтобы быть услышанным. Еще у Элиаса были тонкие аккуратные черты лица, белоснежные спадающие пряди волос, безупречная осанка, четкая красивая речь и грациозные плавные движения. Ганс не мог противопоставить ничего в их глазах; он много ленился и порой скидывал на них свою работу, часто мерз, заикался и даже летом носил смешные вязаные шарфики. Они с презрением посмотрели на своего брата, быстро соскочив за палками, играющими роль мечей. Не прошло и секунды, как две головешки в присяге склонились перед художником. Ганс совсем поник. До этого момента он не сравнивал себя с лучшим другом, и теперь неловко тер пальцы одной руки. Осознавать, что тебя вот так легко предпочли кому-то другому было горько, неприятно и до дрожи в ногах привычно. Это он держался за всех крепкой привязанностью, привычно держась тени. Он не настолько крутой, как Хельга. Это правда. Не так умен, как Элиас. Тоже истина. Заикается, и не умеет так хорошо работать со словами как Вольфганг. Есть грешок. И разве он выглядит так плохо? Ганс потеребил пальцами торчащие в разные стороны неаккуратные прядки. Мама говорила, что он красивый. И эти выступающие зубки очень даже милые. Парень обнял себя за плечи и с обидой посмотрел на младших братьев. — Значит, так проводится посвящение в рыцари в вашей игре? Надо встать на колено и поклясться? Мальчики активно закивали. — Клянемся быть твоими рыцарями и драться за тебя.  — Тогда, — Элиас поднялся. Осторожно обошел детей, встал прямо напротив Ганса, и резко упал на одно колено — Я тоже присягаю Гансу, что буду служить ему своими деяниями и словом. Парень от неожиданности чуть не подпрыгнул, прикрыв рот ладонью. Однако это никак не скрыло заалевших щек и небольшой благодарной улыбки. — И кстати, — Элиас поднял голову — Вассал моего вассала - мой вассал. Теперь вы снова служите Гансу.