signals

я думал, что я внимательный. мы были у залива, когда сосед юнги позвонил сокджину. последний попросил нас разъехаться по домам, мол, что-то случилось у семьи. мы знали, что он врёт. намджун забрал чонгука и повёз его к матери, хотя он упирался. хосок взял на себя тэхёна, но тот и не протестовал. мы все понимали, что что-то не так. я чувствовал себя незащищённо, потому что не мог ничего понять, и даже вопросы не помогали — сокджин просто отмахивался, дрожащими руками пытаясь достать ключи от машины; я чувствовал себя незащищённо, потому что единственного человека, который давал защиту, не было там. я его упустил.

***

я не ошибся. сокджин делает вид, что происходящее его не ранит, чтобы держаться ради нас. это очень похоже на него. намджун солидарен в этом вопросе, и только с друг другом они искренни. тэхён постоянно молчит, потому что он — тот, кто чаще всего говорит что-то неожиданное, а от того смешное. в такой ситуации он предпочёл молчание, чтобы никто не подумал, что ему всё равно. хосок тяжело перенёс это, и не оставлял нас ни на секунду — то ли ради нас, то ли ради себя. чонгук не поднимает взгляд всю похоронную процессию, хоть таковым это назвать сложно. всё организовывал сокджин и брат юнги, и я благодарен за это. намджун много времени проводит с его родителями, и я не знаю, для кого он это делает. мне кажется, что он тоже, как и я, ищет причины. мы не послушались хёнов и поехали всей толпой в дом чонгука. как мы делали раньше. когда сокджин позвонил нам, у него дрожал голос. он не рассказывал нам подробностей того, что он увидел, но мы и не требовали. мы едва ли могли просить о чём-то кроме того, что бы это оказалось шуткой. хосок ходит за мной хвостом, и я чувствую себя дерьмом из-за того, что не принимаю его помощь, но я не могу. и врать мне больше не хочется. я злюсь на него. за то, что он сломал сокджина, что мало спит и едва ли ест с того дня. за то, что повесил на намджуна ответственность за его семью. за то, что хосок больше не улыбается. за то, что тэхён молчит. за то, что чонгук попросил меня забрать гитару из его комнаты. за то, что он меня оставил. хосок прорыдал всю дорогу до дома сокджина, чонгук держался до ночи, но я слышал его слёзы за стенкой. намджун и сокджин не сдержались на похоронах. тэхён постоянно трёт лицо, будто мы ничего не понимаем. я даже плакать не могу. во мне всё выключилось. во мне осталась только злость и пустота. даже злость притуплённая, будто я наблюдаю со стороны в каком-то фильме. я никогда не думал о том, что кто-то из моих друзей может умереть. вернее, думал, но это не переходило в страх. мысль меня пугала, но она не держалась долго в голове. никто из них ничем не болел, все материальные трудности — решаемы, а в остальном — мы были друг у друга, чтобы помочь. я искал причины, и находил их во всём, где видел юнги. в его родителях, в его брате, в этом городе, где он был заперт, в музыке, которая не спасала. даже в нас. я тоже был виноват, что не помог ему. джин сказал мне на похоронах, что это не наша вина, и, наверное, так оно и есть. наверное, мы ничего не могли сделать. намджун бы понял меня, если бы я рассказал, но я молчу; молчу о том, что, кажется, отношусь к этому как к простому соотношению: ты делаешь что-то хорошо, ты получаешь то, что хочешь; делаешь плохо — потеряешь. выходит, что другом я был плохим. если бы я рассказал юнги, как отношусь к нему на самом деле, изменилось ли бы что-то? остался бы ли он? теперь мне остаётся только догадываться, и это моя вина. бездействие — это ведь тоже содействие. я не сделал ничего, чтобы предотвратить это. значит, я виноват. я не знаю, так ли это важно. кто бы ни был виноват, я ничего больше не исправлю. я упустил слишком многое. — чимин, — я услышал голос чонгука сзади. даже не помню, как я остановился на полдороги к машине сокджина. всё закончилось. вся официальная часть закончилась. мы оставили его там. я поднял взгляд на чонгука, и увидел его сопереживающее лицо. — я в порядке, — я вру даже сам себе. более того, я даже не понял, что чонгук меня ни о чем не спрашивал. никто из стоящих у машины нас не прерывает, и чонгук только хмурится, а затем слегка улыбается. — а мне очень больно, — говорит он честно, и я только удивлённо открываю рот. он плачет, и говорит о своей боли так, как я не решаюсь сказать. он хотя бы говорит. — я не знаю, почему это произошло, и теперь никогда не узнаю. я анализировал себя. я не понимал, почему я не позволял себе горевать. наверное, я помогал так кому-то? вряд ли, тогда бы я принял помощь хосока. может, так я считал, что кому-то больнее, чем мне? нет, я понял, что боль нельзя сравнивать. а потом... чонгук дал мне понять. если я начну горевать, значит я принял то, что... — он не вернётся, чимин. юнги умер.

юнги останется. юнги останется. юнги останется.

— он соврал мне, — только и смог сказать я и чонгук молча меня обнял. теперь у нас был ещё и юнги, и мы казались непобедимыми. я молчал, глядя на профиль юнги, и подумал, что будет с нами, если тот, кто появился так внезапно, так же неожиданно и исчезнет. — он никогда не хотел оставаться, чонгук, — я чувствовал только слёзы на щеках, слабо отдавая отчёт о том, что я говорю, но это казалось правильнее. я никогда не боялся чужой смерти, потому что знал, что есть вещи, в которых я не имею веса. но теперь я знал, каково это. сама мысль о том, что я больше никогда его не увижу, была страшной. мои мысли путались, и я не знаю, сколько мы с чонгуком так простояли. я не знаю, молчали ли мы или что-то говорили. наверное, я тогда просто себя отпустил. не знаю, смогу ли его.

он никогда не вернётся.

я ничего не успел сказать он всегда хотел уйти

он не остался

я его больше нигде не найду

он соврал мне

я боюсь смерти

пусть он заберёт меня с собой

может ли он вернуться

пожалуйста, пусть он вернётся

я упустил сигналы

это не моя вина

пусть он вернётся это всё не правда это шутка пожалуйста, останься