Великолепные пороки

Чифую шёл по грязной улице. С усилием продвигался к старому и единственному в округе магазину, переставлял деревянные ноги, подавляя желание развернуться и вернуться в свою жалкую квартиру: он ведь только— с такими стараниями — вышел. Но взгляды окружающих заставляли тело каменеть, и голова Мацуно привычно и боязливо опускалась вниз, а глаза устремлялись к чёрной земле. Мысли судорожно бились в сознании, как птицы, которых только поймали и посадили в тесные клетки. Вот только, птицы привыкли к свободе и поэтому упорно бились о прутья жестяных решёток, а Чифую — нет, он просто старался думать о чём угодно, но не о взглядах со стороны, которыми не был обделён. Он слышал перешёптывания, а порой это были пропитанные ядом и нарочно громкие слова, чтобы парень точно услышал, а после них говорившие сплёвывали, ещё театральнее демонстрируя свою едкую неприязнь. Чифую действительно был звездой всей округи. Обычно люди обсуждали внешность Мацуно или желание поиметь его разок-другой, как это делали влиятельные шишки, либо то, что этот парень ничего из себя не представлял, ничего не мог, но имел чуть ли не всё, что можно в тех условиях, в которых жил. Осуждение и, к счастью, не частые оскорбления были порождением зависти, реже похоти. Но, честно, лучше похоть, ведь зависть — это самое ужасное человеческое чувство. Оно способно сподвигнуть людей на самые ужасные поступки, лишь бы насолить объекту своей зависти как можно сильнее. Подставить, неважно каким способом, но так, чтобы в край испортить ему жизнь. Только бы, у объекта случилось такое, от чего оправиться не реально; и смерть — не самое страшное, о чём желают и мечтают завистники. Смерть — это слишком просто, через чур легко: здесь люди мрут как мухи, ничего необычного нет, а вот страдания, способные сделать из человека мерзкое животное — другое дело: это интереснее, веселее, приятнее. Разрушить всё, что тот имеет, показать ему самое-самое дно, такое глубокое, что разумное существо становится безвольной куклой. И самое любимое у таких завистников — это обвинять в тщеславии, в презрении к остальным, слишком высоком самомнении. Они выдумывают и присваивают это качество объекту, с видом великих моралистов судят его, мечтая о том, чтобы его тщеславие было задето. Ведь, как известно, задетое тщеславие ломает своего обладателя: человек натыкается на что-то, что его опускает, что-то, что ему не даётся и не досягается. И тогда он перестаёт отдавать себе отчёт о своих действиях, забывает о любом самоуважении и делает всё, лишь бы рана на его грехе затянулась. Лишь бы его проигрыш стал победой или просто оправдался. Вот только, Чифую не был тщеславен, он наоборот — не любил в себе каждую клеточку, винил себя за то, что имел, и уж точно не возвышал себя, не гордился и не презирал окружающих. Мацуно страдал от несправедливости, болезненно переживал то, что его считали не таким, каким он являлся. Чифую понимал, почему эти люди так думали, понимал, что их слова не истина, но горечь чужих речей постоянно сверлила его сознание и заставляла ненавидеть себя сильнее, оценивать себя действительно не достойным ничего в этом мире, а достойным лишь ублюдской смерти в канаве. Постоянно сталкиваясь с завистливыми высказываниями, Чифую не мог контролировать свои мысли, почти соглашался со всеми ими, гряз в омуте едкого отвращения как в зелёном вонючем болоте. Как в сказке: под гартанные звуки жаб, под их безразличными взглядами раскосых глаз, цепляясь за влажный мох и низкие кусты клюквы, пытаясь выкарабкаться из трясины, но чем больше ты барахтаешься — тем сильнее тебя засасывает. И Мацуно это знал. Так же, он знал, что нужно себя любить и ценить, что нельзя себя оскорблять, недооценивать и унижать. Он пытался себя полюбить, вспоминал хорошие слова людей хотя бы о его внешности, — а другого и не было —, крутился перед грязным и побитым по углам зеркалом и убеждал сам себя в своей же привлекательности. Даже начинал в это верить и взаправду думать, что о ценен, важен и достоин не только того, что уже имел, но и большего. Стоило ему только надоумить себя, как все долгие часы самовнушения и рефлексии бились как углы зеркала на острые и мелкие осколки об реальность. То им снова просто воспользуются, то кто-то что-то выплюнет из своего грязного рта ему в след, то произойдёт позорная ситуация, в которой он вновь прочувствует свою никчёмность и неспособность что-либо изменить. Он даже старался сопротивляться — вообще всему — когда-то, но быстро понял, что ссоры с окружающими и слова, указывающие на то, что Чифую — личность, череваты проблемами, бессмысленны и не приносят никакого результата, только разрушения. Чифую смирился, перестал барахтаться и перестал тонуть. Перестал тонуть в чём-то одном, но на месте старого болота всегда образовывалось новое. Самым крайним таким болотом стала смерть соседа и друга Чифую Ханагаки Такемичи. Его тело нашли четыре дня назад: бедного парня убили. А вот, кто убил было неизвестно. Можно было сразу подумать на местные группировки, но так называемый «почерк преступления» был совсем отличным от бандитского. В груди соседа была колотая рана: просто ударили ножом один раз, а местные всегда стреляли в голову, а особо провинившегося мучили так, что узнать в куске мяса человека было уже невозможно. Да и нарваться на гнев группировки, которая хозяйствовала в рейоне, где Такимичи и Чифую жили, друг не мог. Хотя бы потому, что Ханагаки вообще был тихим и никуда не высовывался, старался меньше кантактировать с окружающими; хотя бы потом, что его «женственный» друг под них ложился, да и сам Такимичи тоже. Сосед был неконфликтным, покладистым, пусть и весёлым, да и из дома выходил весьма редко. Если бы он имел с «покровителями» какие-то иные дела, кроме секса за деньги, кто-то бы об этом знал, хотя бы Мацуно. Такимичи, конечно, мог быть убитым каким-нибудь неадекватный прохожий, коих на улицах водилось очень много, но удар был слишком точным, сильным и аккуратным для того, кто действовал бы импульсивно. По крайней мере, так Мацуно рассказал один из мужчин, что видел труп, сам же Чифую не решился посмотреть; но от безразличия, с которым ему об этом говорили, в Мацуно просыпалась злость и слишком сильное чувство безысходности, чувство, от которого он вставал в ступор, и в глазах его читалась глубокая печаль. Ну а местные от скуки и от любви к грязным сплетням недолго пообсуждали и быстро обо всём забыли. Пришли к выводу, что Ханагаки убил какой-то неизвестный из-за алкоголя или злости. Таких случаев здесь происходило огромное количество, поэтому мусолить и думать об этом никто не хотел. Всем казалось очередное убийство обыденностью, ничего интересного или необычного в этом не было. Но Мацуно казалось иначе: он не думал об убийце, но будто видел призрак друга везде. Он мерещился ему в тёмном углу и снился глубокой ночью. Мацуно вспомнил Ханагаки, который, как всегда, сидел на старом диване на кухне и при виде Чифую лучезарно улыбался, похлопывал ладонью по месту рядом, призывая присесть, отчего на его изношенной и слишком растянутой кофте образовывались глубокие складки, и в воздух от неё поднималась серая пыль. Он всегда жаловался, что слишком мёрзнет, поэтому старался носить только тёплую одежду, но из-за старости та уже не грела, и Мацуно часто замечал, как друг мелко дрожал или поеживался, прижимая конечности ближе к туловищу, чтобы сохранить тепло. Ханагаки подбирал ноги под попу, сиял радостью, пусть под глазами и была тёмная синева, прижимая тонкие руки к груди. Его светлые, цветом как у Чифую волосы торчали в стороны и были непослушными, а голубые глаза, оттенком ярче, чем у Мацуно, отражали что-то доброе, приятное и светлое. Он всегда именно таким взглядом смотрел на Чифую, постоянно повторял, как дорожит своим другом. Такимичи был единственным человеком, который говорил подобное Мацуно, да ещё и так часто. Он всегда старался убедить соседа в том, что хорошие люди существуют, и он смог: Чифую считал лишь его одного хорошим. И именно этот хороший человек умер ужасной смертью от рук другого — плохого. Горечь и обида душили Мацуно ежесекундно, а стоило ему позволить мыслям о мёртвом друге кружиться в голове, как перед глазами встала картина, сравнимая с самым страшным кошмаром. Ханагаки сидел на том же диване, на том же месте, в той же одежде и позе, но на лице его не было улыбки, взгляд не излучал былое тепло. Выражение лица было страшным: глаза, в которых различалась только ненависть, были тёмными и пустыми, губы обветрились и потрескались, а изо рта текла густая и бордовая кровь. Кожа была синей и почти прозрачной, можно было рассмотреть, как внутри неё по аметистовым и светло-зелёным венам пульсирует кровь. Все вены тянулись к груди, в которой зиял тонкий, но сквозной порез, дыра, из неё, не останавливаясь, текла кровь. Её потоки пачкали ткань и окрашивали бледную кожу друга в яркий оттенок. Она как чёрные воды реки Леты текла и текла, а Ханагаки просто смотрел на Чифую, почти не шевеля губами, шептал что-то, пока не начинал кашлать бордовой жидкостью. Её брызги попадали на Мацуно и как кислота начинали разъедать его плоть, а тот судорожно пытался их стереть, пока друг захлёбывался в собственной крови, неестественно вертя шеей. Но капли не стерались, а Такимичи умирал. И Мацуно ничего не мог сделать, абсолютно ничего. Его била дрожь, в глазах застыли слёзы ужаса и страха, сердце стучал очень громко, заглушало предсмертный кашель. Кадры сменялись в голове, и на Мацуно из раза в раз накатывала паника. За последние четыре дня Чифую видел этот кашмар постоянно, и реакция его всегда была одинаковой — паника, страх, обида и колючий ком в горле. Конечности немели, холодели, а потом дрожали так, что любой предмет выпадал из рук, и на ногах было не устоять. И Чифую не мог контролировать эту реакцию, не мог привыкнуть к ней или побороть. Каждый раз переживал её в ужасе и в ненависти к собственной никчёмности и телу, что не подчинялось мозгу, в страдании от смерти близкого и пугающей неизвестности. Он плакал, рыдал и мог только это. Единственное, чему ему удалось научиться за тяжёлые четыре дня, так это тому, что он, как можно чаще, умудрялся не думать о страшной гибели и потери Ханагаки, останавливал мысли и заставлял себя переключаться на что-то другое. Получалось плохо, но получалось. Редко, но ему удавалось сократить количество собственных страданий. Уплыв в свои размышления и досадно отмечая уже множество раз отмеченные факты, Чифую смог дойти до ветхого магазина. Нужно было купить лишь немного продуктов, но усилий для это потребовалось очень много. Парень продиктовал заранее заготовленный список, и, каждый раз мысленно говоря «спасибо», за то, что продавцу было абсолютно всё равно на наличие в этой жизни Чифую — в отличие от многих других — и он никак не пытался начать какой-нибудь разговор, Мацуно расплатился и поспешил домой, силком игнорируя новые, но такие одинаковые комментарии в свою сторону. Дойдя до многоквартирного дома, принялся, шурша покупками, почти бегом подниматься по лестнице, облитой помоями, старательно избегая особенно мерзких и грязных участков старого бетона. От запаха, витавшего в подъезде, Чифую подташнивало. Зайдя наконец в холодную квартиру и трясущимися руками закрыв дверь, немного отдышавшись и успокоившись, Мацуно решил, что прямо сейчас ляжет спать: «прогулка» высосала из него все силы. Голова заболела. На сердце Чифую уже наступила глубокая ночь, пусть за окном только зарождался вечер. Он, в принципе, вышел на улицу гораздо позже, чем планировал, ведь прекрасно знал, что его там ждёт. Думал, закончить с покупками в первой половине дня, но, чтобы переосилить себя и ступить за порог ему понадобилось несколько часов. Для этого нужно было побороть страх, но ладони предательски долго оставались холодными и дрожащими, а навязчивые мысли и вовсе не собирались никуда исчезать — они давно стали верным спутником Чифую. Мацуно пришлось собрать всю силу воли, которая вообще в нём была, сжать кулаки так, что ногти впились в кожу, и стиснуть зубы, чтобы сделать всего один шаг. Злые голоса ещё звучали в голове и настойчиво разносились в ней эхом. Засыпал Чифую под их умелое и непрестанное «пение». И снилось ему только страшное: покойный отец, Ханагаки, «покровители», ядовитые языки, наступающие на горло безликие силуэты, нож в собственной груди и горячая кровь из раны. А также стук в дверь, сопровождаемый странным золотым свечением, проникающим в каждую щель и озаряющим плотную темноту спальни, в которой на кровати тяжело дышал Мацуно, задыхаясь тяжёлым воздухом и обливаясь холодным потом.