Великолепные пороки

Запах секса бил Чифую в нос, из-за чего у него начинала болеть голова: в черепной коробке то пульсировало, то кололо, то давило, сначала в одном определённом месте, потом вся голова одновременно исходилась приступами и спазмами. Мозг будто в кипящем адовом котле мешали огромной ложкой, посыпая сушёными нервным клетками как приправой. Из-за всего этого глаза быстро уставали, а где-то глубоко внутри них испытывался дискомфорт, сравнимый с попаданием песка в глазницы в ветреный день, и их хотелось просто напросто закрыть и не открывать, чтобы больше не чувствовать давление тяжёлых век. У Мацуно голова всегда болела сильно: именно так и никак иначе. А он очень не любил головную боль, из-за неё будни становились ещё тяжелее, чем были на самом деле. А вот боль во всём остальном теле уже давно никак не смущала и не отвлекала. Она наоборот показывала, что Мацуно живой человек, заглушала рой шумных мыслей, покрывала прозрачной ледяной бронёй, как покрывался лес в морозную ночь после оттепели, и ассоциировалась с деньгами. Такими желанными и до смерти необходимыми были эти тонкие бумажки и звонкие монетки. Постоянная нехватка и потребность заставляла делать всё ради их получения, заниматься чем угодно, даже если это было мерзко и отвратительно, если заставляло идти против своих собственных принципов, общеизвестных норм морали или человеческих чувств. Зато, пока в кармане чувствовалась выпуклость, созданная парой бумажек или железок, у человека была возможность раздобыть немного еды. При должном везении даже новую одежду или предметы первой необходимости, например зубную пасту и щётку. Как абсолютно всё это было Чифую ненавистно, но он не смел жаловаться, ведь входил в число тех счастливчиков, которые имели и одежду, и средства гигиены. Его даже не трогали местные группировки, в определённом смысле… Старый и облезший диван противно скрипел. Его расхлябанная спинка билась о картонную стену ветхого пятиэтажного здания с глухим переодичным стуком. Персиковые обои с устаревшим дизайном отклеивались кое-где, местами были в жирных и тёмных пятнах, в некоторых местах виднелась часть серой холодной стены, именно там, где когда-то оторвали или прожгли сигаретой кусок затхлой бумаги. Чифую знал точное число всех этих потёртостей, ведь столько раз пересчитывал их, переводил на них своё внимание, пытаясь отвлечься. Обивка на спинке дивана была настолько старой, что ни о какой её мягкости уже речи не шло, поэтому тонкие предплечья Мацуно, которыми он упирался в неё, болели и ныли. Потом на чувствительной коже оставались красные полосы, а позже фиолетовые синяки, которые со временем светлели, зеленели, пока совсем не сходили с его мягкой оболочки. Ровно до того момента пока не появлялись новые. В горле пересохло от частого, тяжёлого дыхания и тихих стонов, что порой сменялись на дерущие вскрики, из-за которых в последствии болело и саднило горло. Напряжённые мышцы покрылись липким источающим едкий и кислый запах потом. Его капельки слабо блестели в полуденном свете солнца, который попадал в старую кухню из на редкость уцелевшего небольшого окошка. Стекло в нём было мутный, с разводами и следами капель от дождя или брызгов, исходящих изнутри здания, попадающих на гладкую поверхность и никем не вытираемых. Тонкие шторки с окна сняли совсем недавно, так как смотреть на них без жалости к ним же было невозможно. Деревянные ножки дряхлого дивана скользили вперёд-назад по рыжему линолеуму, издавали при этом неприятный звук. Туда-сюда, туда-сюда… Мацуно считал, сколько таких скольжений сделал этот неудобный кусок мебели, но постоянно сбивался, из-за чего упорно продолжал заново. Много. Больше сотни точно. Но точнее сказать молодой парень уже не мог. Чифую Мацуно было 22 года и 9 месяцев от роду. 22 года и 9 месяцев он не жил, а пытался выжить в этом старом, душном, тяжёлом и грязном месте. И сейчас он занимался грязными делами с другим мужчиной. Человек, пристроившийся со спины к Мацуно, ритмочно входил и выходил в его податливое и слабое тело. Тело, что больше было похоже на женское, такое же хрупкое и утончённое: стройный стан, миниатюрная фигура, тонкие запястья и щиколдки, аккуратные кисти, покрытые прозрачной кожей, худое, почти полностью лишённое мускулатуры тело. Рёбра были хорошо заметны под белой кожей, немного выпирали, грудная клетка и бёдра были узкими. А лицо миловидным: большие, очень большие ярко-голубые глаза, розовые тонкие губы, подбородок не выражен, как у привычного образа мужественного человека, вместо скул небольшие щёки. И со слов многих окружающих людей у Чифую была прямо-таки «бабья жопа», такой хорошенькой бабёнки, молодой, привлекательной. Видимо поэтому сейчас его «бабью» жопу трахал другой мужчина, потому что она была как женская: привлекательная, слегка округлая. Про кожу его говорили: «нежная», «бархатная», «девичья», любили многие к ней прикасаться и оставлять на ней свои слюнявые следы. Да и голос у Мацуно тоже не был мужественным, особенно во время стонов. Он также получал множество комплиментов, мол «голосок молодой девчонки», «сладкий». В общем был Чифую Мацуно субтильным, даже андрогинным парнем. Любимым парнем брутальных и больших мужчин, их любимым способом получения удовольствия и удовлетворения своих потребностей. Но и молодой парень не оставался без выгоды, эти грузные и грозные мужчины давали ему защиту и деньги на существование. Чифую был местным достоянием, его трогать было нельзя, он являлся важным членом общества, в котором обитал. Можно подумать девушек в округе было мало, но нет, их было предостаточно. Но со слов своеобразных защитников Мацуно, привлекательнее него в этом месте не было никого. А парень и рад был верить, что его ценят, что он кому-то нравится, кто-то в нём нуждается. А на деле нужна была лишь его «девичья» внешность и «бабья» задница. И Чифую понимал это головой, но не сердцем. Оно активно хотело доказать самому себе, что есть в его обладателе что-то прекрасное кроме сексуального тела, поэтому Мацуно продолжал активно подставляться и стелиться под других. Не ради выгоды и относительно неплохой жизни, а именно из-за собственных чувств и слабости к заботе. Это можно было назвать самобичеванием, самообманом, насилием над самим собой, но Чифую чувствовал к себе жалость и старался её заглушить. Не обладал он самоуважением и пониманием собственного достоинства, просто не знал, что это, и с чем это едят, не знал, даже не догадывался, что можно как-то по-другому, он никогда не видел этого «по-другому». Не чувствовал «по-другому», вот и нырял в омут надежд, утешая себя. — Чифую, не отпускай задницу, — донёся хриплый от обилия выкуренных сигарет за жизнь голос из-за плеча. — Д-да… — Чифую был немного в прострации. Сегодня ему было приятно, и он старался погрузиться в это редкое удовольствие, в котором отсутствовала симуляция. Игнорируя боль в своей черепной коробке, он жмурился, силком концетрируясь на ощущениях. Его голос дрожал как и ноги, и стоны от наслаждения были действительно сладкими. Они смешивались с шумным дыханием другого человека и пошлыми мокрыми звуками, идущим снизу. Плечо покрылось крупными мурашками, от ощущения лёгких поцелуев и прикосновения сухих обветренных губ к нежной коже. Шервшавые ладони мягко провели по талии Чифую и не сильно сжали её, но вслед за этим на контрасте с нежными прикосновениями последовал сильный и резкий толчок, от которого Мацуно прикрикнул, уперевшись вспотевшим лбом в твёрдую спинку дивана. Мужчина, не останавливаясь ни на секунду, не щадя молодого парня, начал быстро вытрахивать его. Темп был безумный, что означало, как успел выучить Чифую, что партнёр близок к разрядке, и совсем скоро в него кончит. Мужчине было хорошо, а вот Мацуно больно. Самое время начинать считать изъяны на стене или скрипы деревянных ножек. Слишком грубо и сильно, не приятно. Парень прикусил костяшку указательного пальца, старался не сжиматься, но получалось не очень хорошо, ведь от боли хотелось защититься. Он ничего не говорил, просто мычал себе в ладонь, пытаясь сдержать слёзы, что упорно наровились потечь по лицу горячими ручьями. Но Мацуно потерпит, если другому хорошо от этого, то он потерпит, сделает вид, что всё хорошо и ему хорошо, лишь бы не расстроить мужчину. Как легко можно было Чифую обмануть. Пара поцелуев и поглаживаний, и он растворяется в удовольствие и доверии, а потом натыкается на грубость. И это был лишь самый простой пример. Мацуно корил себя за эту наивность — несколько движений, а он уже думает, что наслаждается. Какой глупый и доверчивый мальчик, наивный и ведомый. Было горько не только от боли, но и от себя. Думая об этом, Мацуно не смог удержать пару слезинок, они обожгли щёки, показывая, как тяжело ощущается происходящее. Парень понимал, что за нежностью скрывается эгоизм, но всё равно всегда покорно выгибался и повторял, как ему было хорошо. Сейчас этот человек кончит и уйдёт, оставив Чифую с болью, одинокого и не удовлетворённого, а потом Мацуно вновь откроет ему дверь, снимет с себя одежду и спокойно ляжет под него, раздвинув свои худые ноги. Вновь подумает, что будет больно, но после коротких прилюдий забудется и опять нарвётся на один и тот же сценарий. Сплошной и ненавистый день Сурка, но Мацуно примет всё, лишь бы приняли его. И член и эгоизм. Каждый раз он чувствует себя ничтожно и мечтает о совершенно другом исходе, обвиняет и не любит себя, а потом вновь впускает разочарования сам. Как удивительно быстро меняется его мнение о ситуации, как стремительно изменяются его ощущения и мысли, выводы и чувства. Ведь только-только ему было действительно приятно, а теперь уже тяжело. Так же тяжело, как чужая большая ладонь опустилась на маленький кухонный стол, оставляя на нём несколько купюр — плата за самобичевание Чифую. — Давай, Чифую, успокаивайся и жди меня, скорее всего, на следующие неделе. И будь осторожен, всё-таки Такимичи нашли совсем недавно, — безмятежный и пустой, незаинтересованный и безразличный тон резанул по ушам, и скоро шаги известили, что мужчина ушёл. Дверь глухо захлопнулась. Такой же мужчина, как и другие. Они все абсолютно одинаковые. Мацуно всегда преисполнялся надеждами, когда к нему начинал захаживать новый человек, а вдруг он окажется другим, отличным от остальных, чем-то новым, кем-то заботливым, но нет. Мацуно каждый раз ошибался и понимал это слишком поздно, слишком близко к своему сердцу он подпускал человека, внушая себе что-то, а потом ему было жуть как не хорошо от этого. Он ничего не чувствовал к этим людям, но он что-то чувствовал к своим надеждам. Вот такой ядовитый самообман. Жить в иллюзиях — это плохо, Чифую. Мацуно плакал на этом проклятом диване, свернувшись калачиком, обхватив свои колени дрожащими предплечьями и чувствуя, как густая сперма стекает по бедру на облезлую и плешивую обивку, зато ломота в теле в очередной раз доказала Чифую, что он чувствует и существует. Каждый раз одно и тоже, так надоело. Нет, Чифую Мацуно не был проституткой, пусть и чувствовал себя именно ей. К нему не ходили, кто попало, лишь важные шишки из гниющего окружения. Да и те скорее являлись опекунами с привелегиями. Мацуно всегда мог отказаться, но он никогда не отказывался. Да, ему платили, но, возможно, и без его тела было бы также. Может влияние отца осталось и после смерти? Вот на Чифую он влиял до сих пор. Возможно, Чифую оправдывал себя, но всё-таки проституткой его назвать было нельзя. Может, подстилкой да, но тем, кто занимается сексом со всеми подряд исключительно из-за денег, нет. Чифую вспомнился отец, пусть парень и не любил вспоминать его. Если бы он увидел Мацуно так жалко плачущего, то ничего хорошего не вышло бы. Стало страшно, поэтому Мацуно, испугавшись призрака, взял себя в руки, с трудом поднялся и на негнущихся ногах, опираясь на всё, что попадало под руку, пошёл до ванной — очень маленькой комнаты в углу квартиры, со стен которой отвалилась вся синяя плитка, а квадратик, выделенный для мытья мог вместить лишь ведро ржавой воды. Размытый образ отца будто следил за ним из каждого угла. Он был тенью, что преследовала после кончины. Чифую был уверен, что его душа не упокоилась и теперь ходила по миру живых, ходила за Чифую. Голова вдруг загудела так, что перед глазами потемнело, и последнее, что увидел парень — лицо со шрамом и кустистыми бровями, которое отразилось в зеркале, когда Мацуно мельком взглянул в него, падая на холодный линолеум. Парень не смотрел вокруг, просто лежал ничком, но чувствовал, что вместе с отцом над ним склонился ещё один образ — это был его сожитель, которого нашли мёртвым четыре дня назад недалеко от места жительства, Такимичи Ханагаки.