Королевская Битва

Я просыпаюсь и чувствую, что рядом на кровати пусто. Пытаюсь нащупать тепло Беа, но под пальцами лишь обивка матраса. Должно быть, сестренке снились кошмары, и она перебралась к маме. Неудивительно — сегодня День Резолюции. Приподнимаюсь на локте и вижу их в полумраке спальни: Беа,свернувшись калачиком, тесно прижалась к матери, щека к щеке. Во сне мама выглядит моложе — осунувшейся, но не уставшей. Лицо Беа свежо, как капля росы, и красиво как маленькие букашки, давшие ей имя. Мама тоже когда-то была красавицей. Так мне говорили. У ног Беа устроился ее верный страж — самый уродливый кот в мире. Нос вдавлен, половина уха оторвана, глаза цвета гнилой тыквы. Прим назвала его Вечером — она почему-то уверена, что шерсть у него золотистая, а не грязно-бурая. Кот меня ненавидит. По меньшей мере не доверяет. Уже несколько лет прошло, а помнит, наверно, как я хотела утопить его в ведре, когда сестра притащила его котенком в дом. Тощего, блохастого. От глистов чуть не лопался. Только такого питомца мне и не хватало! Но Беа так упрашивала, плакала… Пришлось оставить. Может, оно и к лучшему. Есть кому мышей ловить. Кот оказался прирожденным охотником. Бывает, даже с крысами справляется. Паразитов мама ему вывела. Когда я потрошу добычу, то иногда бросаю Лютику внутренности. А он перестал на меня огрызаться. Вот и всё. Похоже, наши взаимные симпатии этим и ограничатся. Я спускаю ноги с кровати и обуваюсь. Мягкая кожа охотничьих ботинок приятно облегает ступни и голени. Надеваю брюки, рубашку, прячу длинную светлую косу под шапку и хватаю рюкзак. На столе под перевернутой деревянной миской — чтобы крысы или какие-нибудь голодные коты не добрались — лежит кусочек козьего сыра, обернутый листьями базилика, подарок от Беа ко Дню Резолюции. Я бережно кладу его в карман и выскальзываю на улицу. Мы живем в Области-12, в районе, прозванном Утиль. По утрам здесь обычно полно народу. Шахтеры торопятся на смену. Мужчины и женщины с согнутыми спинами, распухшими коленями. Многие уже давно оставили всякие попытки вычистить угольную пыль из-под обломанных ногтей и отмыть грязь, въевшуюся в морщины на изможденных лицах. Сегодня черные, усыпанные шлаком улицы безлюдны. Окна приземистых серых домишек закрыты ставнями. Резолюция начнется в два. Можно и поспать. Если получится. Наш дом почти на окраине Утиля. Проходишь всего несколько ворот, и ты уже на Луговине — заброшенном пустыре. За Луговиной — высокий сетчатый забор с витками колючей проволоки поверху. Там заканчивается Округ-12. Дальше — леса. Задумывалось, что все двадцать четыре часа в сутки забор будет под напряжением, чтобы отпугивать хищников: диких собак, медведей. А то они раньше к самым домам подбирались. Только так уж нам везет, что электричество дают всего на два-три часа по вечерам, поэтому забора можно не опасаться. Все равно всегда останавливаюсь и слушаю — на всякий случай. Не гудит, значит тока нет. Сейчас тихо. Я ложусь на землю и проползаю под забором — тут сетка уже два года как оборвана. И за кустами тебя не видно. Вообще таких лазов несколько, но этот ближе всего к дому; зачем ходить дальше? Оказавшись в лесу, я достаю из дупла старого дерева припрятанные лук и колчан со стрелами. С электричеством или без, забор все-таки отпугивает хищников, в округ они больше не суются. А в лесу им приволье. Тут уж держи ухо востро. Да еще бешенство, ядовитые змеи. И тропинок почти никаких нет. Зато можно добыть еду, если умеешь. Отец умел. Меня он тоже кое-чему успел научить, пока не случилась та авария в шахте, и его не разорвало на кусочки. Даже хоронить оказалось нечего. Мне тогда было одиннадцать. Прошло пять лет, а я все еще просыпаюсь от собственного крика: «Беги!» Вообще-то по лесам ходить запрещено, а охотиться тем более. Многих это не остановило бы, будь у них оружие, однако не всякий решится пойти на зверя с одним ножом. Мой лук — один из немногих в округе. Еще несколько я аккуратно упаковала в непромокаемую ткань и спрятала в лесу. Все их сделал отец. Он мог бы неплохо зарабатывать на изготовлении луков, но если бы власти об этом узнали, то публично казнили за подстрекательство к мятежу. На тех, кто все-таки охотится, миротворцы в основном смотрят сквозь пальцы. Тоже ведь свежего мяса хотят. По правде говоря, они — наши главные скупщики. Но снабжать Утиль оружием — такого, конечно, никто не допустит. По осени некоторые сорвиголовы отваживаются в леса за яблоками. Далеко не заходят, Луговину из глаз не выпускают. Чуть что — сразу обратно, к родным крышам. «Округ-12. Здесь вы можете подыхать от голода в полной безопасности», — бормочу я и тут же оглядываюсь. Даже здесь, в глуши, боишься, что тебя кто-нибудь услышит. Когда я была поменьше, то ужасно пугала маму, высказывая все, что думаю об Округе-12 и о людях, которые управляют жизнью всех нас из далекого Капитолия — столицы нашей страны Америки. Постепенно я поняла, что так нельзя: можно навлечь беду. Научилась держать язык за зубами и надевать маску безразличия, чтобы нельзя было понять, о чем я думаю. В школе стараюсь не высовываться. На рынке иногда поболтаю с кем-нибудь из вежливости, и то в основном о делах в Котле — это наш черный рынок, деньги у меня по большей части оттуда. Дома я, конечно, не такая пай-девочка, тем не менее ни о чем таком стараюсь не распространяться — о Резолюции, например, о нехватке продуктов, о Королевской Битве. Вдруг Беа станет повторять мои слова — и что тогда с нами будет? В лесу меня ждет единственный человек, с кем я могу быть сама собой. Фэнг. И сейчас, когда я карабкаюсь по холмам к нашему месту — скалистому уступу высоко над долиной, скрытому от чужих глаз густым кустарником, у меня будто груз сваливается с плеч, и шаги становятся быстрее. Я замечаю Фэнга издали и невольно начинаю улыбаться. Фэнг говорит, что улыбаюсь я только в лесу. — Привет, Ампер — кричит он. На самом деле мое имя Амбер, но в первый раз, когда мы знакомились, я его едва прошептала, и ему послышалось «Ампер». А потом еще ко мне какая-то глупая рысь привязалась, думала, ей что-нибудь перепадет от моей добычи. Вот все и подхватили это прозвище. Рысь в конце концов пришлось убить — всю дичь распугивала. Даже жалко, с рысью как-то веселее было. Шкуру я продала, и неплохо. — Гляди, что я подстрелил. Фэнг держит в руках буханку хлеба, из которой торчит стрела. Я смеюсь. Хлеб настоящий, из пекарни, совсем не похож на те плоские, липкие буханки, что мы печем из пайкового зерна. Я беру хлеб, вытаскиваю стрелу и с наслаждением нюхаю. Рот сразу набирается слюной. Такой хлеб бывает только по особым праздникам. — М-м… еще теплый, — восхищаюсь я. Фэнг, наверно, еще на рассвете сбегал в пекарню, чтоб его купить. — Сколько отдал? — Всего одну белку. Старик сегодня что-то больно добрый. Даже удачи пожелал. — В такой день мы все чувствуем близость друг друга, верно? — говорю я и даже не закатываю при этом глаза. — Беа оставила нам сыра. — Я достаю из кармана сверток. Фэнг радуется еще больше. — Спасибо ей. Да у нас настоящий пир. — Он вдруг начинает говорить с капитолийским акцентом и пародировать Лоле— неукротимо бодрой даме, каждый год приезжающую объявить имена к очередной Битве. — Чуть не забыла! Поздравляю с Королевской Битвой. — Фэнг срывает несколько ягодин с окружающего нас ежевичника. — И пусть удача… Он подбрасывает ягоду, и когда она, описав высокую дугу, летит в мою сторону, я ловлю ее ртом и, прокусив нежную кожицу, ощущаю взрыв терпкой сладости на языке. — …всегда будет на вашей стороне! — заканчиваю я с тем же энтузиазмом. Нам не остается ничего другого, как шутить. Иначе можно сойти с ума от страха. К тому же, капитолийский выговор такой жеманный — что ни скажи, все смешно выходит. Я смотрю, как Фэнг вытаскивает нож и нарезает хлеб. Фэнг вполне мог бы сойти за моего брата. Прямые черные волосы, смуглая кожа, даже глаза, как у меня — серые. Однако мы не родственники, во всяком случае не близкие. Большинство семейств, работающих на шахтах, похожи друг на друга. Потому-то моя мама и Беа со своими светлыми волосами и голубыми глазами всегда смотрелись здесь чужаками. Чужаки они и есть. Родители мамы принадлежали к маленькому клану аптекарей, обслуживающему чиновников, миротворцев и пару-тройку клиентов из Утиля, и жили в другом, более престижном районе Округа-12. Доктора мало кому по карману, так что лечимся мы у аптекарей. Мой будущий отец собирал в лесах целебные травы и продавал в аптеку. Там они с мамой и познакомились. Мама, видно, здорово его любила, раз согласилась променять родной дом на Утиль. Я пытаюсь вспомнить что-то из их совместной жизни, а перед глазами лишь бледная женщина с непроницаемым лицом, которая сидит и смотрит, как ее дети превращаются в вяленую рыбу. Я пытаюсь простить ее, ради отца. По правде говоря, я не из тех, кто легко прощает. Фэнг кладет на ломтики хлеба мягкий козий сыр и аккуратно покрывает листиком базилика; я тем временем обираю с кустов ягоды. Потом мы устраиваемся в укромном местечке между выступами скал, где нас никто не увидит, зато перед нами, как на ладони, долина, бурлящая летней жизнью, с тьмою всякой съедобной зелени и корений, и озеро с рыбой, переливающейся на солнце всеми цветами радуги. День прекрасный: голубое небо, ласковый ветерок. Еда тоже отличная: хлеб, пропитанный мягким сыром, ягоды, брызжущие соком во рту. Куда уж лучше. Одно плохо, что не весь день нам с Гейлом бродить по горам, добывая ужин. В два часа нужно быть на площади и ждать, когда объявят имена. — А мы ведь смогли бы, как думаешь? — тихо говорит Фэнг. — Что? — спрашиваю я. — Уйти из округа. Сбежать. Жить в лесу. Думаю, мы бы с тобой справились. Я просто не знаю, что ответить, такой дикой мне кажется эта мысль. — Если б не дети, — поспешно добавляет Фэнг. Дети, конечно, не наши. Но все равно что наши. У Фэнга два младших брата и сестра. У меня Беа. А еще матери. Как они обойдутся без нас? Кто их всех накормит? Ведь и сейчас, хоть мы с Фэнгом и охотимся каждый день, а бывает, поменяешь добычу на топленое сало, на шерсть или на шнурки для ботинок и ложишься спать голодным. Аж в животе урчит. — Никогда не буду заводить детей, — говорю я. — Я бы завел. Если бы жил не здесь, — отвечает Фэнг. — Если бы да кабы, — раздражаюсь я. — Ладно, забыли, — огрызается он в ответ. Разговор какой-то дурацкий получился. Уйти? Как я могу уйти и бросить Беа — единственного человека на земле, про которого я точно знаю, что люблю? И Фэнг ведь тоже предан своей семье. Мы никак не можем уйти, так с какой стати затевать об этом разговор? А если бы и ушли… если бы ушли… С чего мы вдруг завели своих детей? В наших отношениях с Гейлом никогда не было и тени романтики. Когда мы встретились, я была тощей четырнадцатилетней девчонкой, а он, хотя всего на два года старше, уже выглядел мужчиной. Мы и друзьями-то не сразу стали. Долго еще спорили из-за каждого трофея, пока не стали помогать друг другу. К тому же, если Фэнг захочет детей, то жену ему найти — раз плюнуть. Красивый, сильный — в шахте может работать, и охотник замечательный. Когда по школе проходит, все девочки шушукаться начинают. Я ревную, но вовсе не из-за того, о чем многие могут подумать. Хорошие напарники на дороге не валяются. — Чем займемся? — спрашиваю я. Можно охотиться, можно рыбачить или собирать ягоды. — Давай к озеру. Удочки поставим, потом в лес. Наберем чего-нибудь вкусного на вечер. На вечер… После Резолюции — официальный праздник. Многие действительно празднуют — рады, что их детей в этот раз не тронули. Но по крайней мере в двух домах ставни и двери будут плотно закрыты, а их обитатели будут думать, как пережить следующие несколько ужасных недель. Все идет как по маслу. Хищников можно не бояться, у них сейчас полно добычи получше. Утро еще не закончилось, а у нас уже дюжина рыбин, целая сумка зелени и, что самое приятное, полведра земляники. Земляничник я нашла несколько лет назад, а Гейлу пришло в голову натянуть вокруг сетку, чтобы звери не вытоптали.