Королевская Битва

По пути домой мы заворачиваем в Котел, нелегальный рынок на заброшенном угольном складе. Когда придумали более удобный способ доставлять уголь из шахт прямо к поездам, здесь постепенно расцвела торговля. Хотя сегодня День Резолюции, и большинство предприятий к этому времени уже закрыто, на рынке дела идут еще полным ходом. Мы легко обмениваем шесть рыбин на хороший хлеб, и еще две — на соль. Пэм, костлявая женщина, продающая горячий суп из большущего котла, забирает у нас половину зелени в обмен на пару брусков парафина. Кому-то другому можно было и повыгоднее толкнуть, только с Пэм надо поддерживать хорошие отношения. Кому еще всегда сбудешь дохлую дикую собаку? Специально мы на них не охотимся, но если они сами нападут, и прибьешь случайно пару-тройку, так не выбрасывать же — мясо есть мясо. «Попадут в суп, станут говядиной», — подмигивает Пэм. Оно, конечно, от хорошей собачьей ножки никто в Шлаке носа воротить не будет. Миротворцы — те поразборчивей, а они в Котел тоже частенько заглядывают. С рынка мы идем к дому мэра продать половину земляники — он очень ее любит и не торгуется. Дверь открывает Джесси — его дочь. Она учится со мной в одном классе. И совсем не зазнается из-за отца. Просто держится особняком, как и я. Ни у меня, ни у нее нет по-настоящему своей компании, поэтому мы часто оказываемся рядом. В столовой, на собраниях, в спортивных играх, когда нужен партнер. Разговариваем мы редко, и нас это устраивает. Сегодня по случаю Резолюции на ней дорогущее белое платье вместо серого школьного, а красные волосы стянуты розовой ленточкой. — Классное платье, — говорит Фэнг. Джесс бросает на него взгляд, стараясь понять, на самом деле ему нравится, или он только подсмеивается. Платье и вправду классное, но в обычный день Джесси никогда бы его не надела. Она сжимает губы, потом улыбается. — Что ж, если придется ехать в Капитолий, то лучше быть красивой, так ведь? Теперь очередь Фэнга задуматься: в самом деле она так думает или просто играет? Я думаю, второе. — Ты в Капитолий не поедешь, — холодно отвечает Фэнг. Его взгляд останавливается на маленькой круглой броши, украшающей наряд Джесси. Настоящее золото, искусная работа. Целая семья могла бы несколько месяцев покупать на нее хлеб. — Сколько раз тебя впишут? Пять? Меня вписывали шесть раз, когда мне было двенадцать. — Она не виновата, — говорю я. — Не виновата. Да. И всё равно это так. Джесси насупилась. Она сует деньги за ягоды мне в руку. — Удачи, Амбер. — Тебе тоже. Дверь закрылась. В Утиль мы возвращаемся молча. Мне не нравится, как Фэнг уколол Джесси, но вообще-то он прав. Резолюция происходит несправедливо, и хуже всего приходится беднякам. По правилам в Резолюции начинают участвовать с двенадцати лет. Первый раз твое имя вносится один раз, в тринадцать лет — уже два раза, и так далее, пока тебе не исполнится восемнадцать, когда твое имя пишут на семи карточках. Это касается всех без исключения граждан Америкиво всех двенадцати областях. А вот тут начинается самое интересное. Допустим, ты бедняк и помираешь от голода. Тогда ты можешь попросить, чтобы тебя включили в Резолюцию большее число раз, чем полагается, а взамен получаешь тессеры. За тессеру целый год дают зерно и масло на одного человека. Сыт, конечно, не будешь, но лучше, чем ничего. Можно взять тессеры и для всех членов семьи. Когда мне было двенадцать, меня вписали четырежды. Один раз по закону, и еще по разу за тессеры для Прим, мамы и себя самой. В следующие годы приходилось делать так же. А поскольку каждый год цена тессера увеличивается на одно вписывание, то теперь, когда мне исполнилось шестнадцать, мое имя будет на двадцати карточках. Гейлу восемнадцать, и он уже семь лет кормит семью из пяти человек. Его впишут сорок два раза! Понятно, что такие как Джесси, которой никогда не приходилось рисковать из-за тессеров, вызывают у Фэнга раздражение. Рядом с нами, обитателями Утиля, у нее просто нет шансов попасть в битву. Почти нет. Конечно, правила устанавливает Капитолий, а не области, и тем более не родственники Джесси, и все равно трудно питать симпатии к тем, кому не приходится, как тебе, торговать собственной шкурой ради куска хлеба. Фэнг и сам понимает, что зря злится на Джесси. В другие дни, в лесах, он часто распространялся о том, что тессеры это еще одно средство укоренить вражду между голодными рабочими Утиля и теми, кому не нужно каждый день думать о пропитании. «Капитолию выгодно, чтобы мы были разобщены», — говорил он не раз, и скажет еще. Но не в день Резолюции. Не после тех в общем-то безобидных слов девушки, которая носит золотую брошь и прекрасно обходится без всяких тессеров. По пути я бросаю взгляд на Фэнга, и вижу, что за каменным выражением лица все еще скрывается злость. По моему, все эти припадки гнева совершенно бессмысленны, хотя Фэнгу я так никогда не скажу. Дело не в том, что я с ним не согласна. Даже очень согласна. Только что толку кричать посреди леса, как плох Капитолий? Ничего ведь не изменится. Справедливости не станет больше. И сыт от крика не станешь. Наоборот, только дичь распугаешь. И все-таки я не возражаю. Пусть уж лучше выпустит пар в лесу, чем в области. Мы с Фэнгом делим остатки добычи: каждому достается по две рыбины, паре буханок хлеба, зелень, несколько стаканов земляники, соль, кусок парафина и чуть-чуть денег. — Увидимся на площади, — говорю я. — Ты уж принарядись, — хмуро отвечает Фэнг. Дома мама и сестра уже собрались. Мама надела красивое платье, оставшееся у нее с аптечных времен. На Беа — моя блузка с оборками и юбка, в которых я шла на свою первую Резолюцию. Меня ждет лохань с горячей водой. Я смываю пот и грязь, налипшую в лесу, и даже мою волосы. Мама приготовила мне одно из своих красивых платьев, голубое, из мягкой, тонкой материи. Ты правда думаешь, мне стоит его надеть? — удивляюсь я. Одно время я так злилась на маму, что вообще ничего не хотела от нее принимать. Теперь стараюсь не отказываться. Но этот случай особый. Для мамы всегда очень много значили вещи из ее прошлой жизни. — Конечно. И давай сделаем тебе прическу. Мама насухо вытирает мне волосы полотенцем, старательно расчесывает и укладывает. Когда я смотрюсь в наше треснутое зеркало у стены, то едва себя узнаю. — Ты такая красивая! — тихо выдыхает Беа. — Будто подменили, — говорю я и обнимаю ее. Как трудно ей будет пережить следующие часы, свою первую Резолюцию. Она почти в безопасности, — если тут вообще кто-то в безопасности, — ее имя внесли только один раз, по возрасту; я бы ни за что не позволила ей взять тессеры. Но Беа боится за меня. Боится того, о чем даже думать не хочется. Я всегда защищаю Беа как только могу, а здесь бессильна. Боль, которую чувствует сестра, передается и мне, и я боюсь, что она это заметит. Край ее блузки выбился наружу. — Подбери хвост, утенок, — говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно, и заправляю блузку. — Кря-кря, — крякает мне Беа и смеется. — Кря-кря и тебе, — отвечаю я и тоже смеюсь — так, как могу смеяться только рядом с Беа. — Пошли обедать, — говорю я, целуя ее в макушку. Рыба и зелень уже тушатся в печи на вечер. Землянику и настоящий хлеб тоже прибережем до ужина — пусть он будет особенный. А сейчас мы едим черствый хлеб из зерна, полученного на тессеры, и запиваем молоком от козы Леди — подопечной Беа. Аппетита, впрочем, все равно ни у кого нет. В час мы направляемся к площади. Присутствовать должны все, разве что кто-то при смерти. Служаки вечером пройдут проверят, и если это не так — посадят в тюрьму. Плохо, что жатву проводят именно на площади — единственном приятном месте во всем Области-12. Площадь окружена магазинчиками, и в базарный день, да еще если погода хорошая, чувствуешь себя здесь как на празднике. Сегодня площадь выглядит зловеще — даром что флагов кругом навешали. И телевизионщики с камерами, рассевшиеся, как стервятники, на крышах, настроения не поднимают. Люди молча гуськом подходят к чиновнику и записываются — так Капитолий заодно и население подсчитывает. Тех, кому от двенадцати до восемнадцати, расставляют группами по возрасту на огражденных веревками площадках — старших впереди, младших, как Беа, сзади. Родственники, крепко держась за руки, выстраиваются по периметру. Есть еще другие — те, кому сейчас не за кого волноваться, или кому уже наплевать — они ходят по толпе и принимают ставки на детей, чьи имена сегодня выпадут — какого они будут возраста, из Утиля или из торговых, будут ли они убиваться и плакать. Большинство с подлецами не связывается, но и сурового отпора не дают — они частенько оказываются доносчиками, а кто ни разу не нарушал закон? Меня бы, к примеру, запросто могли расстрелять за охоту, если бы чинуши сами есть не хотели и не прикрывали. Не все могут на это рассчитывать. И вообще, мы с Фэнгом решили, что чем с голоду подыхать, лучше уж пулю в лоб — быстрее и мучиться меньше. Люди прибывают, становится тесно, даже дышать трудно. Площадь хоть и большая, но не настолько, чтобы вместить все восьмитысячное население Области-12. Опоздавших направляют на соседние улицы, где они смогут наблюдать за событиями на экранах: Резолюция транслируется по всей стране в прямом эфире. Я оказываюсь среди сверстников из Утиля. Мы коротко киваем друг другу и устремляем внимание на временную сцену перед Домом Правосудия. На сцене — три стула, кафедра и два больших стеклянных шара — для мальчиков и для девочек. Я не отрываясь смотрю на полоски бумаги в девичьем шаре. На двадцати из них аккуратным почерком выведено: «Амбер де ла Вега». Два из трех стульев занимают мэр Майк, высокий лысеющий господин, и приехавшая из Капитолия Лола, женщина-сопроводитель, ответственная за наш дистрикт — с зелеными волосами, в светло-зеленом костюме и жуткой белозубой улыбкой на лице. Они о чем-то переговариваются, озабоченно поглядывая на пустующий стул. Как только часы на ратуше пробивают два, мэр выходит к кафедре и начинает свою речь. Ту же, что всегда. Рассказывает историю США— страны, возникшей из пепла на том месте, которое когда-то называли Северной Америкой. Перечисляет катастрофы — засухи, ураганы, пожары, моря, вышедшие из берегов и поглотившие так много земли, жестокие войны за жалкие остатки ресурсов. Итогом стали США — сияющий Капитолий, окаймленный тринадцатью дистриктами, принесший мир и благоденствие своим гражданам. Потом настали Темные Времена, мятеж областей против Капитолия. Двенадцать были побеждены, тринадцатый — стерт с лица земли. С вероломными областями был заключен договор, снова гарантировавший мир и давший нам Королевскую Битву в качестве напоминания и предостережения, дабы никогда впредь не наступали Темные Времена. Правила просты. В наказание за мятеж каждая из двенадцати областей обязана раз в год предоставлять для участия в Играх одну девушку и одного юношу — бравлеров. Двадцать четыре бравлера со всех областей помещают на огромную открытую арену, способную заключать в себе все что угодно от раскаленных песков до ледяных просторов. Там в течении нескольких недель они должны сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть. Последний оставшийся в живых выигрывает. Забирая детей и вынуждая их убивать друг друга у всех на глазах, Капитолий показывает, насколько велика его власть над нами, как мало у нас шансов выжить, вздумай мы взбунтоваться снова. Какие бы слова ни звучали из Капитолия, слышится в них одно: «Мы забираем у вас ваших детей, мы приносим их в жертву, и вы ничего не можете поделать с этим. Пошевелите только пальцем, и мы уничтожим вас всех. Как в Области-13». Капитолию мало нас мучить, ему надо нас унизить, потому Королевская Битва объявлена праздником, спортивным соревнованием, в котором области выступают соперниками. Выжившему бравлеру обеспечивают безбедное существование в родной области, а саму область усыпают наградами — по большей части в виде продовольствия. Весь год Капитолий демонстрирует свою щедрость — выделяет победившей области зерно, масло, даже лакомства вроде сахара, в то время как остальные пухнут от голода. — Это время раскаяния и время радости, — нараспев возглашает мэр. Потом он вспоминает прошлых победителей из нашего дистрикта. За семьдесят четыре года их было ровным счетом двое. Один жив до сих пор. Булл, немолодой мужчина с брюшком, который как раз выходит на сцену, пошатываясь и горланя что-то невразумительное, и грузно падает на третий стул. Успел нализаться. Толпа приветствует его жидкими аплодисментами, а он вовсю старается облапить Лолу, так что той едва удается вывернуться. Мэр явно огорчен. Церемонию показывают по телевидению, и все кому не лень теперь над нами смеются. Пытаясь вернуть внимание к Резолюции, он поспешно представляет Лолу. Как всегда бодрая и неунывающая, она выходит к кафедре и провозглашает свое фирменное: «Поздравляю с Королевской Битвой! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!» Ее салатовые волосы, должно быть, парик; после встречи с Хеймитчем, локоны слегка сдвинулись набок. Покончив с приветствием, Эффи говорит, какая для нее честь присутствовать среди нас, хотя каждый понимает, что она ждет не дождется, когда ее переведут в более престижную область, где победители как победители, а не пьяницы, лапающие тебя перед всей нацией. Сквозь толпу я вижу Фэнга. Он тоже смотрит на меня и слегка улыбается: в кои веки на Резолюции случилось что-то забавное… Тут меня пронзает мысль: в том шаре целых сорок два листочка с именем Фэнга; удача не на его стороне. У других расклад куда как лучше. То же самое, наверно, Фэнг подумал и обо мне, он мрачнеет и отворачивается. «Листков ведь несколько тысяч!» — шепчу я, как будто он может услышать. Пора тащить жребий. Как обычно, Лола взвизгивает: «Сначала дамы!» и семенит к девичьему шару. Глубоко опускает руку внутрь и вытаскивает листок. Толпа разом замирает. Пролети муха, ее бы услышали. От страха даже живот сводит, а в голове одна мысль крутится, как заведенная: только б не я, только б не меня! Лола возвращается к кафедре и, расправив листок, ясным голосом произносит имя. Это и вправду не я. Это — Беа де ла Вега.