When Sirens Sing

"Вернись обратно!" – Громкий басистый крик эхом разносится по улицам. Томми мчится по тёмным переулкам, по скрытым дорожкам, прочь от рыночной площади, сжимая в руке свежую буханку хлеба. Он накидывает капюшон на золотистую голову и бежит по правую сторону от бульвара, тяжело дыша. "Вернись обратно, глупый ребенок!" – Иннит возмущён тем, что его назвали ребёнком, но сейчас у него точно нет времени торчать здесь и спорить с этим парнем. Томми прыгает, грубо приземляется на шаткую деревянную лестницу, взбирается на вершины одного из зданий вдоль рынка по которым умел идеально ориентироваться только он. Крыши были его владениями и если бы пекарь так сильно хотел его поймать, ему пришлось бы нелегко. Человек кричит, Иннит уже достаточно далеко и крик кажется ему тихим бесполезным писком. Он мчался все дальше и дальше от переулка по крышам, торчащим дымоходам и неуместным плиткам, которые в прошлом замедлили бы его, опытные на данный момент движения ногами, пока он не достиг окраины столицы и не смог остановится, поспешно спустившись по лестнице. На спокойных, тихих улицах пригорода он обычный ребенок и никто не обратит на него никакого внимания. Он улыбается и осторожно спускает капюшон, обнажая грязную, но всё ещё не потерявшую свой яркий цвет макушку. Парень долго гулял по улице своим периферийным зрением в поисках любого, кто, кажется, узнает его копну золотых волос, но никто и глазом не моргнул. Томми находит своё обычное место в общественных садах, спокойно заходит в городской храм, не привлекая к себе внимания. Утреннее богослужение продолжается тихо, верующие сидят на скамьях с опущенными головами и слушают проповедника. Томми садится в одиночестве сзади и отрывает кусок хлеба, наблюдая за тем, как оживленный своей проповедью священник ходит из стороны в сторону, читая книгу в кожаном переплете. "И мы благодарим нашу Триаду за жизнь данную нам, за еду, которую мы едим, и дома, в которых мы живём" — говорит он. "Да благословят нас боги", — бормочут люди на скамьях, глядя в пол. Кажется Томми объявился аж под самый разгар молитв Триады. Он проглатывает кусок хлеба и тоже склоняет голову, тихо прислушиваясь. Он не особенно религиозен, но в храме тепло и уютно, и это намного лучше, чем болтаться по улицам. Он полагает, что прежде всего должен благодарить богов за то, что они подготовили почву для такого поклонения, так что теперь у него есть место, где можно остаться в течение дня. Триада мало что для него сделала, но он и не ожидал большего. Храма было достаточно. Он был святилищем и безопасным местом для почивания. "Мы благодарим Триаду за наше процветание, наше счастье и безопасность нашего королевства". "В свете, под которым мы живём, такова Их работа", — говорит Томми вместе с остальными прихожанами. Он не видел необходимости каждую неделю приходить в храм для молитвы. «Если ты хороший человек, боги примут тебя в любом случае, с еженедельным служением или без него» - так он считал. Но если другим людям становилось легче от того, что им есть во что верить, то кто он такой, чтобы судить их? Он полагает, что когда жизнь становится тяжкой, всегда приятно иметь кого-то, на кого можно опереться, даже если вы никогда не видели его сами. "За наши самые зелёные пастбища и самые сладкие плоды", — ритмично напевает священник. Молитва отработана и написана по сценарию, и он повторял её снова и снова, изо дня в день. Он звучит уверенно, будто сам уверен в своих словах, будто публичное выступление само по себе не имеет для него значения. "Мы благодарим наших богов за плодородие и еду данную нам", — в унисон с остальным выдаёт Томми. Он отрывает ещё кусок хлеба и слегка приподнимает голову, чтобы осмотреться. Высокие окна храма пропускали яркий беспрепятственный солнечный свет полудня сквозь красные, жёлтые и зелёные витражи. Позади проповедника стоят высокие статуи из чистого мрамора, три бога стоически смотрят на храм. Ангел смерти - существо теней. Что-то вроде мрачного жнеца, который направляет умерших в королевстве к месту, что ждёт их после смерти, если таковые имеются. Томми не уверен, почему его символический цвет именно зелёный, но кто он такой, просто скромный уличный мальчишка, чтобы сомневаться в воле самого бога? Справа от Ангела Бог крови. Божество войны, возмездия и компромисса, стратегии и союза. Он не был таким крутым, как Ангел в глазах Томми, но всё же.. Его всегда изображали мужчиной в длинном красном одеянии и короне. Томми не знал почему, его это не особо волновало сейчас. А слева от Ангела — добрые глаза и мягкие черты лица Бога-Сирены. Бог всего художественного, так сказать. Музыка, литература, искусство, общение — Божество Зрелого Языка, как его называли местные. Он всегда выглядел самым красивым на каждой картине и каждой резьбе. Некоторые дали ему божественный эпитет «Бог Чистого и Справедливого» — Томми счёл этот титул спорным, но не мог найти в себе силы возразить. Кем бы ни был Сирена на самом деле, он должен ненавидеть Томми Иннита - обычного вора, который жил своей скоростью и ловкостью, а не дурацкими убеждениями. Что было чистым и справедливым в его образе жизни? И было ли оно вообще. "Благословенные благочестивые", — слышит эхом вышедшие слова главного в храме Томми, это сигнал о том, что на сегодня служба окончена. Люди начинают собирать сумки и отряхивать одежду вставая со скамеек. Томми тоже встаёт, проходит между прихожанами по пути, которым он пришел и подходит к передней части, где только что священник собрал свои вещи и ушел. Он слышит, последние несколько шагов покидающих здание и садится на колени перед статуей Ангела Смерти. Томми опускает голову. "Я знаю, что прошло много времени с тех пор, как я разговаривал с вами в последний раз, ребята" — тихо говорит он, прислушиваясь к любому звуку, который может попытаться вмешаться в его разговор. – "Я был занят". В храме тишина, конечно, так и должно быть. "Эти несколько недель были сложными. .. уморительными так сказать. Надеюсь, вы не сердитесь из-за того, что я несколько раз не приходил на поклонение. Стараюсь ни в чём себе не отказывать." — Томми натянуто усмехается и потирает руку. "Полагаю, я виноват перед Сиреной больше всего. Я веду грешный образ жизни намного дольше, чем знаком с тобой. Я надеюсь вы, ребята, хорошие. Что ты простишь меня за то, что я делаю. Это всё ради выживания. В любом случае я уверен, что это так". Двери храма со скрипом открываются и Томми поворачивает голову. В дверном проходе стоит высокий мужчина с вьющимися каштановыми волосами, одетый в длинную коричневую куртку и красивые брюки. Он выглядит гораздо более успешным, чем Томми, это точно. Иннит смотрит вниз, он внезапно чувствует себя недостаточно одетым — его светло-коричневый свитер, который каким-то образом притягивает огонь, пятна и грязь, как пчел на мёд, сидит на нём ещё более мешковато, чем обычно. Незнакомец подходит к статуям и мягко улыбается Томми сидящему на коленях. Он мельком замечает его тёмно-шоколадные глаза с золотыми и янтарными вкраплениями, разбросанными по всей радужке. Это так… нервирует… то, как его глаза, кажется, светятся в свете витража — жёлтый особо сильно направляет свои лучи прямо на него, освещает глаза мужчины жжёной умброй. Томми коротко кивает ему и снова опускает голову, хотя все еще чувствует на себе взгляд незнакомца. Он мысленно продолжает свой разговор с богами. Ему всегда больше нравилось говорить вслух, но он полагает, что это самое приемлемое из всех вариантов, которые ему доступны сейчас. "Меня всегда прерывают" — возмущённо шепчет он. Незнакомец рядом резко выдаёт что-то похожее на смех. Томми игнорирует его. Какие бы молитвы он не говорил, сейчас в голове они кажутся до абсурда забавными. «Полагаю, напрасно было думать, что я смогу вести личные беседы именно с богами, но наверное, провести немного времени наедине довольно хорошая идея». Температура в комнате, кажется, упала на несколько градусов, Томми плотнее прижимает к себе свой свитер. Незнакомец не двигается. Иннит открывает глаза и смотрит на человека рядом с ним, тот в свою очередь пристально смотрит на подростка. Томми приподнимает бровь, а незнакомец лишь продолжает любезно улыбаться, словно был ничуть не сбит с толку тем, что его застали врасплох. "Эм, что-то не так?" — спрашивает Томми. Незнакомец качает головой. "Нисколько." — На мгновение в храме наступает тишина, подросток неловко оглядывается, незнакомец все еще смотрит на него. "Тогда можешь перестать пялиться на меня?" — Мужчина, кажется, наконец смирился с тем фактом, что слишком долго смотрел на ребенка и отводит взгляд. "Извини." — Томми смотрит в его сторону в замешательстве. Кто так неестественно формально говорит со случайным уличным мальчишкой? Он игнорирует странное поведение незнакомца и снова закрывает глаза. «Этот парень в вашем храме странный» — говорит он про себя. Мужчина снова испускает вздох и Томми мысленно недоумевает. Что может быть такого смешного? «Он продолжает смеяться. Мол, что за молитвы смешные эдакие?» Томми бросает взгляд в бок и замечает, что незнакомец все еще смотрит в сторону, опустив голову. «В любом случае, я извинялся перед Сиреной, верно? Да, эм... Мне жаль всех вас, я думаю. Вы, ребята, воплощение совершенства, и я просто хочу соответствовать стандартам и, кажется, не могу перестать быть глупым маленьким воришкой. Я удивлен, что ты всё-ещё не ударил меня или что-то в этом роде..» Томми вздрагивает, когда чужая рука ложиться на его плечо. Он вырывается из своих мыслей и поднимает глаза, незнакомец снова улыбается ему. "Я уверен, что Боги принимают наши недостатки, несмотря ни на что" — говорит он тихо, со странной чистой уверенностью. Томми приподнимает бровь и открывает рот, чтобы заговорить, но прикосновение незнакомца исчезает, а сам мужчина уходит из храма и поля зрения Томми. Томми в замешательстве оглядывается, ища объяснения, которого, как он знает, он не получит. Откуда парень знал, о чем он думает? Должно быть, это просто игра света, если Томми кажеться, как глаза на статуе Бога-Сирены смещаются чуть-чуть вниз, туда, где он стоит на коленях.

* * *

"Что ты забыл на Земле?" Виллбур качает ногами из стороны в сторону, как ребенок, мягко улыбаясь, наблюдая, как златовласый мальчик занимается своими делами с крыши. Техноблейд следует за ребёнком взглядом аж до рыночных улиц, он хмурится. "Это жутко Виллбур." Уилл хмурится в ответ — "Но он милый." "Ну вот, опять говоришь о бездомных. Ты так привяжешься" — Блейд закатывает глаза. Виллбур переворачивается и смотрит в небо над собой, тяжело вздыхая. "Я думаю, это уже случилось" — выдает он. "Жду не дождусь увидеть реакцию Фила, когда он услышит об этом" — Издевательски выдаёт парень, от чего Виллбур резко садится и поднимает руки вверх, его глаза сверкают, отливают золотом, а позади него во вспышке света появляются яркие серафимьи крылья, как это часто бывает, когда он нервничает — "Нет, нет, нет, не говори Филу, пожалуйста" Техноблейд приподнимает бровь. "Почему?" — Уилл неловко ёрзает, его крылья втягиваются, как уши испуганного щенка. "Он будет смеяться." "Я уже смеюсь." "Да, но ты всё равно мудак" — Виллбур оборачивается, его взгляд останавливается на золотых волосах и ярко-голубых глазах. Техноблейд и Фил всегда считали забавным то, как Уилл любит проводить свободное время среди смертных. Они просто такие интересные. Но этот ребёнок… Он наблюдал за ним некоторое время и даже получил шанс переключиться в свою смертную форму и поговорить с ним, каким бы кратким не был их разговор. По правде говоря, Виллбур —собственнический ублюдок. Его здравомыслие падает быстро и сильно, он практически объявил подростка своим, защищая его от проблем, когда они появляются и вмешиваясь, насколько это возможно, когда ребенок убегает с рынка, чтобы избежать поимки. Достаточно даже небольшой потери равновесия или малейшего вмешательства конной повозки, чтобы его преследователи потеряли след мальчика. Техноблейд вздыхает, зная, к чему всё идёт. Он уже видел подобный взгляд в глазах своего брата, когда тот завёл себе овцу Друга (он даже разделил с ним свой дар бессмертия, к счастью для Техно и Фила), и только он знает, что будет дальше. Блейд грубо шлёпает брата по затылку вызывая у младшего болезненный стон. — "Пойдем, у нас есть действительно важные дела. Присмотришь за своим питомцем позже." Виллбуру не нравятся подобного рода утверждения. Парень неохотно встаёт. — "Хорошо, хорошо" — Он бросает последний взгляд на рыночные улицы, получает удовольствие от того, как легко его рука разрезает воздух, а разгневанный продавец тот час же спотыкается и падает, пока молодому вору удается снова убежать со своей добычей. Уилбур улыбается, прежде чем исчезнуть в луче света.