Невыносимая жестокость

                    Сон был плохой, тяжелый. Леви не мог его вспомнить, просто проснулся с гулко колотящимся сердцем, залитый противным липким потом. Тяжело вздохнул, провёл влажной ледяной ладонью по лбу и резко повернул голову. Микаса лежала рядом, смотрела своими странными глазами и молчала.       — Я тебя разбудил? — Голос звучал хрипло, пришлось кашлянуть, прочищая горло.       — Что тебе снилось? — тихо спросила она, по-прежнему не шевелясь и, кажется, даже дыша через раз.       — Не помню, — глухо ответил Леви. — Это важно?       — Нет. — Микаса села, всклокоченная, помятая — они так и легли спать одетые. — Хочешь пить?       — Если ты ищешь повод, чтобы уйти, просто уходи.       — Я не хочу уходить, я хочу пить, — она упрямо посмотрела на него. — Поэтому спрашиваю, хочешь ли ты, потому что не собираюсь вставать дважды.       — С чего ты взяла, что я попрошу тебя принести воды? — удивился Леви. — У меня есть но… — он нахмурился, вспомнил, тяжело вздохнул. — Да, я хочу пить.       Микаса как-то слишком подозрительно фыркнула, заставив прищуриться. Развеселилась, что ли? Леви смотрел, как она подходит к столу, берёт графин. Какая-то уютная, тёплая, будто делала это сто раз. А когда протянула ему стакан и ждала, пока он выпьет, смотрела так внимательно, что стало не по себе.       — Что? — буркнул он.       — Ничего, — улыбнулась она. — Ночью ты совсем не страшный.       Леви закатил глаза, падая обратно на подушку, дождался, пока она ляжет рядом и спросил:       — А днём, значит, страшный?       — Строгий, — поправилась Микаса. — Замкнутый. Холодный. Властный.       — Можешь не продолжать, я понял.       — Угрюмый. Злой. Собранный.       — Микаса…       — Но красивый, — тихо добавила она. Пришла его очередь хмыкнуть. Леви повернул голову, окинул её взглядом и протянул:       — Ты считаешь меня красивым?       — А разве нет?       — Ты тоже… ничего, — сказал он после продолжительной паузы. Скривился про себя — просто мастер комплиментов. Добавил: — Когда молчишь. И не бесишь. И слушаешь, что тебе говорят. И…       — Я поняла, можешь не продолжать, — фыркнула она. Помолчала, прежде чем сказать тихое: — Спасибо.                     К утру в замок потянулись родственники погибших, которым накануне разослали похоронки. Двор наполнился плачем, воплями и криками, и Эрвин, Ханджи, Майк, Леви и пара уцелевших офицеров молча стояли, слушали, склонив головы, цедили слова сочувствия и сглаживали углы, рассказывая, как именно погиб чей-то сын, дочь, муж или жена. К обеду прибыл посланник из столицы — командующего вызывают для дачи показаний и объяснений, почему Разведкорпус потерял столько людей и снова ничего не сделал. Туда же требовали доставить Эрена, в бумаге значилось сухое: для разбирательства, но все понимали, чем это может кончиться.       — Они его казнят, — процедил Эрвин, когда они собрались в его кабинете.       — И будут полнейшими идиотами, — мрачно сказал Леви. Он показал Ханджи ногу ещё в обед, она похвалила Микасу за почти профессиональную помощь, посоветовала беречь ногу и сказала, что на заживление уйдёт месяц, не меньше. Пришлось отказаться от удобных сапог и формы, переодеться в гражданское и обзавестись тростью.       — Эрен — наша надежда! — возмутилась Ханджи. — Сколько мы можем узнать о титанах благодаря ему! Теперь нам известно, что Женская особь тоже превращённый человек, а они хотят просто так избавиться от него!       — Не избавятся, — процедил Леви. — Если мы найдём Женскую особь и предъявим её вместо Йегера.       — Это бы решило все наши проблемы. — Эрвин тяжело вздохнул. — Иначе, боюсь, в этот раз нас расформируют.       Подавленность, вот что ощущал Леви, тяжело поднимаясь на крышу. Подавленность и растерянность — что делать, если Разведкорпус и правда разгонят? Куда идти, чем заниматься? Он умеет только убивать, но ни за что не пойдёт в военную полицию или городскую стражу. Эти зажравшиеся ублюдки понятия не имеют, что творится на самом деле за стенами. Только и умеют что жрать, бухать и брать взятки. Леви был уверен, что практически никто из корпуса не перейдёт к ним, но всё-таки что делать тогда?       Леви сел, облокотился о нагретую солнцем стену и посмотрел в небо. Там, в чернеющей высоте, зажигались первые звёзды. Когда-то просто видеть их было достаточно, чтобы почувствовать себя лучше, только это давно не работало. Просто старая привычка, оставшаяся из прошлого.       Он не повернулся на звук шагов, уже научился различать их, отделять от множества других. Напрягся, ожидая расспросов, но вместо этого Микаса просто села рядом, плечом к плечу. Помолчав, спросила:       — Сильно болит?       — Что? — не сразу понял Леви. Времени о ноге думать не было, тут бы думать о том, как сохранить две головы, необходимые для их мира гораздо больше одного капитана. — Болит, как может болеть перелом.       — Я никогда ничего не ломала.       — Повезло.       — А ты? Ты часто что-то ломал?       — Бывало, — уклончиво ответил он. Смысл зацикливаться на травмах, всё равно до старости, когда, говорят, они начинают ныть на погоду, он точно не доживёт. Ноги, руки. Пальцы — бесчисленное количество раз. Один раз — ключица, кажется, левая. Или правая, неважно. По голове прилетало частенько, но это было так давно, что и вспоминать не стоит…        Тёплые пальцы осторожно коснулись его костяшек, несмело скользнули дальше, переплелись с его. Леви удивлённо посмотрел на их руки, поднял глаза на Микасу, но она не отрывала взгляд от неба. Удивительно, как меняется человек в призрачном, голубоватом свете: сглаживаются углы, появляется трогательная мягкость, даже глаза светятся, отражая звёзды. Микаса казалась сейчас далёкой, ненастоящей, будто сама только что спустилась с неба. Леви потянулся было к ней — желание коснуться щеки, погладить бежало впереди мыслей. Одёрнул руку, когда она повернулась, отвернулся сам, раздражённый на себя и нелепый порыв. Это обычно называют романтикой? Ради таких моментов люди морозят задницы на крыше, чтобы просто полюбоваться звёздами со своим человеком?       Леви запутался. Он не мог решить, кем она является для него, но уже точно перестала быть чужой. Ближе, чем многие, но не исключительная. Или всё же особенная, вышедшая за привычные рамки, в которые он привык ставить людей, окружающих его? Украдкой он покосился на неё: как иронично, из всех женщин, когда-либо проходивших через его жизнь, только эта малявка умудрилась пробраться под кожу, выпить все нервы и, вопреки всему, укрепиться где-то внутри, под солнечным сплетением. Странное дело, прогонять её не хотелось, напротив, рядом было спокойней, как-то проще что ли. Леви снова посмотрел на их сплетённые пальцы — в этом, оказывается, тоже был свой смысл. В возможности держать кого-то за руку просто потому, что хочется. Что это, оказывается, может быть приятно — чувствовать чужой пульс, ровный и размеренный, схожий с собственным.       Они больше не разговаривали. Сидели долго, пока половина луны не встала над замком, а ветер усилился. Леви не хотел знать, о чём она думает, и собственными размышлениями делиться не собирался, а она не собиралась лезть в душу с расспросами. Глупое желание поблагодарить просто за то, что она пришла, поразило. Леви отмахнулся от него — это уже слишком. Повёл затёкшими плечами, привлекая её внимание, тихо сказал:       — Пора возвращаться.       Микаса кивнула, поднялась первой, не отпуская его руку, помогла подняться. Молча подала трость. Он не думал, что окажется так тяжело просто её отпустить. Разжать пальцы и снова остаться одному. Глупо — она ведь никуда не денется, но сердце заныло от стылого холода забытого прошлого, когда для счастья нужно было лишь одно — вложить свою маленькую ладошку в изящную, теплую, мягкую. И знать, что теперь всё точно будет хорошо.       Пиздец какой-то, ты ещё мамой её назови, — подумал Леви, обходя Микасу и направляясь к лестнице. Ханджи любила говорить, что все наши проблемы так или иначе приходят из детства. И что, это значит, что он разглядел защиту в девчонке в два раза младше его? Или просто вспомнил, каково чувствовать женское тепло рядом. Не за деньги, бескорыстно, просто потому, что она этого хочет. Так вообще бывает?       Микаса почти беззвучно шла позади, её присутствие успокаивало, оно же волновало, затрагивая новые, а может, заново восстановленные струны внутри. Но у двери она остановилась, нерешительно прикусила губу, пока он возился с ключом.       — Что-то не так? — Леви окинул её взглядом.       — Я не могу просто ночевать тут, — тихо, но твёрдо сказала Микаса.       — Вот как? Почему?       — Раньше ты сам говорил о слухах и репутации. Теперь это стало неважно?       — Теперь много что стало неважно, — ответил Леви, открывая дверь. — Но если не хочешь, уходи, ты больше не обязана постоянно находиться рядом.       — Я не хочу уходить, уже говорила это, помнишь? — Микаса смотрела со знакомым упрямством, от которого у него поднималось такое же знакомое раздражение. Хотелось послать её, далеко и надолго, но вместо этого Леви закатил глаза, протяжно выдохнул и сдержался.       — Чего ты хочешь, Микаса?       — Это я тоже уже говорила. — Она шагнула к нему, встала вплотную, так близко, глаза в глаза. Леви подумал, что скоро она его перерастёт, интересно, как это будет выглядеть со стороны? Не то чтобы его волновала разница в росте, раз он уже закрыл глаза на разницу в возрасте. Идиотские мысли и сравнения в самый неподходящий момент, это даже не смешно.       — Я хочу тебя.       — Разве ты меня уже не получила? — голос вдруг ослушался, сел, а сердце забилось быстрее, найдя ответ на этот вопрос исключительно важным.       — Не знаю. — Микаса не шевелилась, только жгла своими глазами, мечущимися по его лицу. Только сейчас они горели иначе: не призрачным голубым, а горячим, жёлтым, отражая свет факела на стене. — А что насчёт тебя?       — Меня? — Леви окончательно запутался. Ей мало? Правда мало того, что он уже сказал? Он поморщился, пытаясь не показать вид, что смешался. Отступил и тут же остановился — похоже на бегство. Далеко. Как можно дальше отсюда, только если бы это помогло. От себя далеко не убежишь.       — Ты хочешь, чтобы я была рядом?       — Разве мы сейчас не говорим об этом на пороге моей комнаты?       — Мне надо это услышать, — твёрдо сказала Микаса.       Леви прикрыл глаза, медленно сосчитал до десяти, собирая разрозненные мысли вместе. Когда открыл, она всё ещё смотрела, всё так же серьёзно и пронзительно. А ему вдруг стало страшно. Неосознанно страшно произнести вслух то, что уже принял. Будто это принятие сделает слабым, прежде всего в её глазах. Если он позволит ей уйти, на этом всё закончится, оба это отчётливо понимали, но Микаса уже сказала всё, что могла, ответ за ним. Так ли она ему необходима, чтобы жертвовать собственным душевным равновесием и покоем. Насколько он жив, чтобы испытывать что-то к ней, по-настоящему, не прикрываясь минутным порывом. И что она сможет дать взамен на его признание. Ответ пришёл практически моментально: всё. Всю себя, без остатка, потому что Аккерманы не умеют иначе.       — Я хочу, чтобы ты осталась, — наконец произнёс он, ровно. Невольно задержал дыхание — это то, что она хотела услышать? Большего в ближайшее время не дождётся, и если мало для неё, то для него, наоборот, больше, чем он когда-нибудь говорил хоть одной женщине.       — Только на сегодня?       Блядь. Леви не удержался, цыкнул, — она явно решила выжать из него всё, до последней капли. С одной стороны, это упорство восхитило, не могло не. С другой — не когда его припирают к стенке.       — Навсегда, — коротко бросил он, сжимая дверную ручку и отступая в сторону. Если и этого мало, хуй там хоть раз эта дверь ещё откроется для неё.       Лицо Микасы осветилось такой улыбкой, что сердце невольно замерло. Леви подумал, что ради тепла, которым эта улыбка его наполнила, может порой говорить романтический бред. Чтобы верить, что это делает её счастливой. Дверь закрылась за её спиной, ключ повернулся в замке. Микаса продолжала улыбаться, и Леви с удивлением почувствовал, как начинают дрожать собственные губы, расползаясь в стороны. Он потянулся к ней с неосознанной нежностью, мягко поцеловал, придерживая за затылок, просто потому что любые слова стали лишними, совершенно неважными. Как и объяснения, выяснение отношений. Всё. У них сейчас было всё, и даже немного больше.       Просыпаться с кем-то утром было не впервой. Не хотеть прогнать или уйти самому — впервые. Леви некоторое время лежал, прислушиваясь к себе, ловя осязаемое чувство лёгкости, неизвестно откуда взявшейся. Осторожно поднялся, стараясь не разбудить, оделся, посматривая на спящую Микасу и ловя себя на мысли, что не хочет уходить. Часы показывали восемь, только сыграли побудку, но он знал, что найдёт сотню причин и ещё десяток сверху, чтобы оправдать её отсутствие. Не специально и не для того, чтобы это стало правилом. Просто оба слишком устали, вымотались морально, чтобы следовать правилам, когда весь мир начинает шататься. Уже пошатнулся.       Леви спустился в офицерскую столовую, задержавшись на десять минут. Все уже сидели здесь, тихо, напряжённо, игнорируя неопределённость перед отъездом командующего.       — Проспал? — как всегда жизнерадостно спросила Ханджи. Он давно научился различать в оттенках её улыбки настоящие эмоции. Сейчас там прятались настороженность и капля страха.       — Да, — просто ответил Леви, накладывая завтрак. — Что-то случилось, пока меня не было?       — Один новобранец пропал, — хмыкнул Майк, не отрываясь от каши с яблоками. — Аккерман, не слышал?       — Кстати, да, — тут же заулыбалась Ханджи, будто вспомнила важную вещь, о которой забыла за реальными проблемами. — Ты не видел Микасу?       — Видел, — спокойно кивнул Леви, разрезая омлет. — Утром. В своей спальне.       В столовой повисла такая оглушительная тишина, что даже топор не смог бы разрубить. Тяжелая, она давила на плечи всем, кроме её виновника. Леви спокойно завтракал, не обращая внимание на пять пар глаз, уставившихся на него. Прожевав последний кусок, он посмотрел на них и приподнял бровь.       — Вопросы?       Тишина стала ещё глуше, если это вообще возможно. Словно все перестали дышать разом, можно было расслышать жужжание крыльев одинокой мухи, летавшей под потолком. Ханджи очнулась первой. Подлетела, схватила за руки, крепко сжала и заголосила:       — Леви-и! Поздравляю! Когда свадьба?!       — Какая свадьба, очкастая, — недовольно процедил Леви, одёргивая руки.       — Ну как, ты же теперь живёшь с Микасой! Леви, такая пара! Я всегда знала, что получится, да, Эрвин?       — Эрвин?.. — Леви обернулся на командующего.       — Ни при чём, — тут же развёл руками Эрвин, улыбнувшись. — Рад за тебя.       — И я рада! — улыбнулась Ханджи.       — Я тоже рад, — хмыкнул Майк.       — Блядь, да за что?! — взорвался Леви. — За что вы все, сука, радуетесь?       — За то, что ты поселил у себя Микасу, конечно, — бесхитростно улыбнулась Ханджи.       — Я её не поселил, — отрезал Леви, поднимаясь. — Она теперь живёт со мной, потому что, — он перевел дух, скорее для себя, чем по необходимости сделать паузу, — мы теперь вместе. Вопросы есть?       — Нет, — улыбнулся Эрвин так широко, что от сладости свело зубы.       Леви ушёл через полчаса, думая не о Микасе, о будущем Разведкорпуса. Потому что Микаса уже стала реальностью, а впереди маячило призрачное, неясное, тревожное будущее. В которое они войдут вместе.