Невыносимая жестокость

                    В глубине души Микаса подозревала, что именно так всё и закончится. Но где-то ещё глубже тлела наивная вера в чудеса, которых не существует в мире, где живут титаны. Леви не удивил даже, скорее, она удивилась бы, объяви он о том, что теперь они вместе, на весь корпус. Однако грубость, с которой он оттолкнул, пропитанные ненавистью слова и взгляд вызвали обиду. Она этого не заслужила.       Оглушённая, Микаса возвращалась в казарму, когда её окликнула Ханджи. Непрерывно поливая себя ледяной водой из колодца, капитан определённо мучилась от похмелья, но выглядела донельзя довольной.       — Держи, — порывшись в карманах, Ханджи достала небольшой мешочек. — Тут двести золотых, прости, но я решила разделить шестьдесят на сорок, всё-таки это была моя идея.       — Идея? Капитан не прогнал меня, он выиграл.       — А, ты про тот спор, — засмеялась Ханджи. — Забудь, я про другой. — Она подвигала бровями и склонилась к уху: — Про тот, который выиграла сегодня ночью. Конечно, странно рассуждать о том, кто выиграл в этом случае: ты его соблазнила, или он поддался… Плевать. Главное, что вы переспали, а я на это и ставила.       — А… — Микаса сглотнула, покосилась на воду в ведре, представив, как окунает туда голову, — а капитан тоже об этом знал?       — Кто, Леви? — Ханджи запрокинула голову и захохотала. — Конечно нет! Он не любитель таких вещей. Хм. Может, поэтому был так расстроен утром, кто знает?..       — Вы ему сказали?       Микаса не стала дожидаться ответ, просто медленно побрела в казарму, не прислушиваясь к голосу Ханджи. Её тошнило, казалось, что все вокруг смотрят, знают и осуждают. Шепчутся за спиной. Сколько времени это длилось? Сколько людей наблюдали за тем, как она крутится вокруг Леви, а он что? Доверчиво идёт в расставленные силки? Так он теперь про неё думает? Под коленями разлилась слабость, Микаса пошатнулась, упёрлась ладонью в стену и попыталась дышать медленней. Перед глазами заплясали чёрные точки, шум в ушах стал невыносимым, сквозь него еле пробился взволнованный вопрос…              — Микаса, всё в порядке?       Нет. Она определённо не была в порядке и, пожалуй, никогда ещё не была так близка к убийству не ради спасения жизни — из желания отомстить. Сильные руки подхватили, выпрямили, встряхнули.       — Микаса!       Имир пристально посмотрела на неё, потом, видимо, что-то разглядев в пустых глазах, тяжело вздохнула и внезапно прижала к себе.       — Потом расскажешь, если захочешь. А сейчас просто стой и не трепыхайся.       Дёрнувшись было, Микаса глубоко задышала, повинуясь неспешному ритму, с которым чужая рука скользит по спине. Незамутнённая, чистая ярость всё ещё была там, в ней, вспыхнула по щелчку и не хотела гаснуть. Но сознание постепенно прояснилось, а вместе с ним — надежда на то, что можно рискнуть и поговорить с Леви. Микаса не знала, хочет ли теперь хоть каких-то отношений с ним. Недоверие у него в крови, и если каждое подозрение будет заканчиваться угрозой смерти, реальной настолько, насколько умеет угрожать капитан, стоит ли оно того? Нужно ли вообще вламываться в чужую душу, как ночью она буквально вломилась в спальню? Чем она думала, ради чего?       Воспоминания о том, что между ними произошло, значительно потускнели после новости от Ханджи. Микаса сознательно гнала их прочь, а те, настырные, возвращались, смущая. Они оба этого хотели, разве не так? Она не сделала ничего плохого, не ранила ничью нежную душу, уж у капитана она точно твёрже стали. Кем он теперь себя считал: униженным, оскорблённым? Но она пострадала не меньше, если не больше.       Имир была на удивление тактична, никаких язвительных замечаний, попыток узнать в чём дело, расспросов. Спокойно дождавшись, пока Микаса успокоится, она молча кивнула, проводила до казармы и тут же подошла к Кристе, заговорив с ней. Взгляд упал на платье, всё ещё лежавшее на кровати — утром Микаса не успела отнести его в прачечную, а сейчас отчего-то не хотела. Прошлась по корсету ладонью, невольно вспомнив, как его гладили чужие руки. Едва удержалась от желания притянуть к себе ткань, вдохнуть. Прикусив губу, скрутила платье и запихнула его под подушку.       Зайти к Леви в этот день Микаса так и не решилась. Видела его один раз, издалека, и малодушно спряталась в тень, пока сердце выпрыгивало под ноги. Он выглядел одновременно чужим и близким, изученным до малейшего излома бровей. И отчего-то казалось, что свою угрозу исполнит так стремительно, что она не успеет произнести ни слова. На следующий день в корпусе все были заняты подготовкой к экспедиции. Несколько раз Леви выходил во двор с Эрвином и офицерами, к вечеру она заметила его в окружении своего отряда, но подходить не стала. От волнения немел язык, а руки противно тряслись. Всю ночь Микаса почти не спала, прислушивалась к тихим разговорам о том, что будет завтра, и не находила в себе страха, как ни пыталась. С титанами им уже приходилось встречаться, к тому же на этот раз их не горстка перепуганных кадетов, а большой отряд Разведкорпуса.       Наутро первым делом Микаса нашла взглядом Леви, но он был впереди, с командующим, а она — рядом с Эреном, которого отправили в самый хвост. Гудели колокола, провожая к воротам. Вслед как всегда летели восторженные крики вперемешку с проклятьями. Микаса смотрела на суровые лица бывалых разведчиков и пыталась представить, каково это — выдерживать раз за разом открытую ненависть толпы. Косилась на Эрена, он держался спокойно, хотя губы подрагивали, выдавая нетерпение.       План был хорош, но всё пошло не по плану, это Микаса поняла, когда Женская особь схватила Эрена. Команда отступить пролетела мимо, как и Микаса, бросившаяся в погоню с единственной мыслью: спасти его. И если он погиб, забрать его тело. Её буквально тянуло за ним, отсекая лишнее, заставляя разум и тело работать на пределе. Она нагнала Женскую особь, переполненная силой и уверенностью. Самоуверенностью, как оказалось, когда клинки с громким лязгом сломались о внезапно выросший кристалл на загривке титана. Микаса зависла, секунда растянулась в сотню, когда гигантские пальцы начали смыкаться на ней, — она даже услышала хруст костей, и вдруг из груди выбило воздух.       — Куда ты полезла, бестолочь?! — приглушённо, сипло рыкнул Леви, отлетая на безопасное расстояние. Приземлившись на широкую ветку, он выпустил её, с силой впился в плечи и затряс, выкрикивая: — Ты не бессмертная, блядь, поняла? Не бессмертная! Какого хуя в одиночку понесло?!       Голова Микасы моталась из стороны в сторону, зубы стучали, но она не пыталась возражать или останавливать. Смотрела на бледное лицо, на глаза, побелевшие, ставшие почти прозрачными, и от облегчения едва сдерживала глупую, неуместную улыбку. Смерть была так близко.       — Эрен жив? — глухо спросил Леви, успокаиваясь и отпуская её.       — Не знаю. — Тревога сжала грудь, страх собственного неотвратимого конца отступил, страх за Эрена вернулся.       — Он либо во рту, либо в её внутренностях. — Леви коротко посмотрел на неё, дождался кивка и выпустил трос. — В любом случае, мы не можем его оставить. Ты отвлекай, а я попробую вытащить. И никуда, — новый короткий, нечитаемый взгляд, — никуда не лезь. Поняла?       Микаса впервые видела Леви в бою. Смотрела широко распахнутыми глазами, не веря, что человек способен на такую скорость. Он порезал Женскую особь играючи, одним стремительным, непрерывным движением по спирали. И да, это было безупречно. Микасу оторопь взяла, так невозможно. Потом — чувство другое, новое, — она сможет если не лучше, то так же точно.       Рядом с Леви время не летело, мчалось. Микаса не помнила, как оказалась у повозок с выжившими. Как делала вид, что всё равно, хотя по сути считала ряды трупов, завёрнутых в холщовую ткань. Как делала вид, что не смотрит на них, тех, что Леви обходил, останавливаясь у каждого тела. Это было неверно. Он не должен был так делать, это слишком… По-человечески?.. Когда Леви склонился у трупа Петры и снял шеврон, Микаса задохнулась. Хоть раз она думала, что для него значат его люди? И стала ли она тем, кого он будет искать, если что-то случится?..                     Он потерял всех. Или никого: очередная тройка, очередные люди. Леви смотрел на то, как взлетали ноги, руки, когда тела полетели под ноги бегущих титанов. Похуй. Он же каждый раз ходит и собирает чужие шевроны. И не каждый раз отдаёт приказ избавиться от тел.       — Леви, ты как? — спросил Эрвин, подъезжая.       — В порядке, — кивнул он ровно, зацепив взглядом ладонь Петры, проглянувшую в разрезе савана. Отвернулся, чувствуя рядом Микасу. Они оторвались. Некоторое время ещё мчались вперёд, но постепенно замедлились, остановились, переводя дух. Леви потёр колено, незаметно поморщился — хоть бы не перелом. Пустая надежда.       — Вы меня избегаете, — её голос звучал до странного странным… Деревянным — сухое высохшее дерево.       — А? — Леви не мог найти в себе злость, не сейчас.       — Я ничего не знала о споре.       Он не ответил. На самом деле это было не так важно. Сегодняшний день в очередной раз доказал, как опасно привязываться. Ткнул рожей в причину, по которой Леви старался избегать любых эмоций, связанных с другими людьми. Напомнил, что нихуя у него, на самом деле, не выходит, как ни пытайся. День выжал досуха: ужас, который он испытал при виде руки, почти сомкнувшейся вокруг Микасы, злость на неё за беспечность, боль от потери отряда… Блядь, он даже тела не смог довезти до родных. А она о каком-то тупом споре, затеянном очкастой. Как будто теперь это что-то значит.       Они въезжали в город как всегда — не победителями, жалкой кучкой выживших. И когда к Леви подошёл отец Петры, заговорил о ней с гордостью, понёс какую-то чушь о том, как рад, что она попала к нему в отряд, кулаки непроизвольно сжались, сердце застучало быстрее: не смог — не сберёг — убил. Не сам убил, да. Но суть не поменялась. Леви шёл, забыв о повреждённой ноге, не чувствуя боли. Шёл и слушал, слушал, слушал вежливые восторги старика, которому должен сказать, что его дочь погибла, а он, сильнейший, блядь, воин выжил в очередной раз.       Притихший корпус разбредался по замку, устало ржали лошади, загорались факелы — солнце успело сесть за крыши замка. Не останавливаясь, не говоря ни слова, Леви пошёл к себе, вполуха слушая о завтрашних похоронах, думая — некого им хоронить. Очередной список имён, люди, от которых не осталось ничего. Странно, но именно тот факт, что они не довезли тела, бил больнее всего. Мелочь ведь — погибшим явно насрать на то, что с ними стало после. А живых цепляет так, что хочется разодрать нутро и муторно так, что тянет блевать.                     Микаса провожала взглядом одинокую фигуру, хмурясь, пытаясь уверить себя, что с ним всё будет хорошо. Долго смывала с себя пот и грязь, морщилась от мелких царапин, покрывших тело. Заставляла себя забыть, но, закрывая глаза, видела чужие — застывшие. И кровь, так много крови, которая не желает испаряться. Выйдя из душевых, невольно посмотрела на замок, нашла знакомое окно — свет не горит. Странно, она думала, Леви не ляжет спать так рано. Хотя, возможно, он сейчас сидит у командующего, может, тонет в вине и чувстве вины. Может, ему вообще плевать на то, что случилось. Нет, не плевать. Микаса помнила, как он смотрел, отдавая приказ опустошить повозки. Помнила, как выглядел, когда они добрались до стены. Хоть и сидела в повозке с Эреном, помнила, как он до хруста сжимал кулаки, слушая отца Петры. Пусть прогоняет, ей бы только убедиться, что всё в порядке. Убедиться для себя, иначе не сможет заснуть. Заглянуть, понять, что его нет у себя, и спокойно идти в казарму.       В замке было оглушительно тихо: ни смеха, ни разговоров, ни топота сапог. Будто вымерли все, разом — жуткое ощущение. Микаса поёжилась, поднимаясь по лестнице, едва уговорила себя не оглядываться: казалось, за спиной толпой встают призраки. У знакомой двери замешкалась на секунду, не больше, прежде чем тихо постучать. Дверь поддалась, неплотно прикрытая, и сердце невольно ёкнуло.       Потухший камин, лунные пятна на полу, пустой стол… Микаса прошла в спальню и от неожиданности вздрогнула, увидев Леви. Он сидел на кровати, низко опустив голову, в темноте и собственных мыслях. Даже не заметил, что она зашла. Или заметил, но не пошевелился. Она подошла к нему, почти не дыша, присела, глубоко вдохнула запах пота, мужского и конского, грязи, крови, горькой пустоты. Взяла в руки холодные ладони, пахнущие металлом и оружейной смазкой, прижала к губам.       — Леви, — позвала тихо, — ты в порядке?       В темноте его глаза казались глубокими провалами, но, поймав свет, засветились серебром. Леви смотрел не на неё, сквозь, равнодушно и пусто. Микаса поднялась, решительно прошла в ванную, зажгла лампу, начала набирать воду. Вернулась, разожгла камин и вновь подошла к Леви. Заставила его выпрямиться, потянула с плеч куртку. Методично начала расстёгивать ремни, сняла УПМ, звук, с которым он лёг на пол, полоснул по нервам. Леви не реагировал никак. Покорно поднимал и опускал руки, тихо зашипел, когда она начала снимать сапог.       — Что это? — ахнула Микаса, уставившись на распухшую, посиневшую лодыжку. — Тебе срочно нужен врач!       В глазах промелькнула первая эмоция — боль. Сменилась другой — удивлением, будто всё это время он действительно не понимал, что происходит.       — Ты что здесь?.. — Леви не договорил, цыкнул, когда она стала расстёгивать его рубашку, снял и покорно поднялся, морщась. Тяжело оперся о Микасу, прихрамывая позволил себя отвести в ванную. Заинтересованно склонил голову набок, когда она опустилась на колени и помогла снять штаны с бельём.       — Ты не бессмертная, Акк… Микаса. Помнишь? Ничего не попутала?       — Нет бы сказать спасибо, — проворчала она, помогая ему забраться в ванну.       Леви блаженно выдохнул, положив покалеченную ногу на бортик, и прикрыл глаза. Тут же распахнул их, почувствовав прикосновение к затылку. Посмотрел на Микасу через плечо. Сосредоточенно прикусив губу, она поливала его голову, пропуская спутанные грязные пряди сквозь пальцы. Потянулась к стоявшему на полу мылу, взбила пену в ладонях и бережно начала мыть ему голову.       — Ты… — растерялся Леви, сглотнув. — Что ты делаешь?       Микаса не ответила. Толкнула, заставив опустить подбородок к груди, начала мягко массировать, и глаза против воли снова прикрылись. В последний раз голову ему мыла мама. Так давно, что Леви успел забыть, как это может быть приятно. Как высшая степень доверия, после которой можно позволить всё и даже больше. На макушку хлынула тёплая вода, горячие ладони потянули за волосы на затылке, и те еле слышно заскрипели.       Кусок мыла заскользил по плечам, спустился к спине, нырнул подмышки к груди. Леви выпрямился, попытался повернуться, отобрать мыло, но нога моментально отозвалась такой острой болью, что он буквально увидел огненно-красную вспышку.       — Сиди и не шевелись, — спокойно сказала Микаса, пряча улыбку. Нахохлившийся Леви походил на растрёпанного воробья. Улыбка погасла моментально, стоило увидеть его спину, исполосованную короткими и длинными старыми шрамами. Впервые она получила возможность разглядеть каждый, и от каждого было больно. Микаса постаралась помыть её быстрее, обошла, посмотрела на грудь, порывисто выдохнула и подняла глаза.       — Нравлюсь? — хмуро хмыкнул Леви. От правой ключицы вверх уходила рваная полоса, пересекала шею и скрывалась под мочкой левого уха.       — Да, — глухо, честно ответила Микаса. — Это плохо?       — С тобой всё плохо, Аккерман, — так же честно сказал он. Шикнул, когда она решительно подняла его здоровую ногу, вытянула и взяла в руки ступню. Подавился возмущением, почувствовав прикосновение пальцев. Её ладонь гладила от лодыжки к колену, бережно, со скрытой силой массировала напряженную икру, скрываясь под водой, склоняясь к бедру. Леви облизнул пересохшие губы, упираясь взглядом в грудь, мельтешащую прямо перед его лицом. Потянулся было к ней, машинально, и коротко, несдержанно застонал — боль в ноге прошила острой иглой, вонзилась в мозг.       — Я могу наложить шину, — с сожалением вздохнула Микаса. — Но будет больно.       — Я догадываюсь, — саркастично ответил Леви. — Но лучше сделать это сейчас. Бинты там, — он мотнул головой в сторону небольшого шкафчика у стены.       — Ты держишь у себя бинты? — удивилась Микаса, открывая дверцу. — Может, и гипс есть?       — Я не настолько помешан на лечении, чтобы держать у себя весь больничный арсенал.       — Хочешь, позову Ханджи.       — Не самая лучшая идея. — Леви красноречиво показал на себя глазами.       Микаса, не сдержавшись, фыркнула. И тут же покраснела — как-то до этого не думала, что её нахождение с ним, обнажённым, в одном помещении может выглядеть как минимум странно. Пусть все в курсе того, что между ними произошло, назвать это отношениями язык не поворачивался.       — Дошло, наконец? — бросил он небрежно.       Вместо ответа Микаса упрямо нахмурилась, села перед ним на колени и посмотрела на опухшую лодыжку, невольно кусая губы. Просто видеть это было больно. И тот хруст, который она слышала — это были его кости, поняла она лишь сейчас.       — Это ведь из-за меня, да? — тихо спросила, сражаясь с подступившими слезами.       — Блядь, только не разводи сырость, — закатил глаза Леви. — Есть у тебя одна хуевая черта — мозги отключаются при виде Йегера. Хотя я всё-таки склоняюсь к тому, что у тебя их просто нет.       — Точно нет, — огрызнулась Микаса, пытаясь злостью прикрыть нарастающую панику. — Иначе давно позвала бы Ханджи, и пусть она с тобой возится.       — Я не просил со мной возиться, — резонно заметил он.       — Мне уйти? — она приподняла бровь, с наслаждением наблюдая, как замешательство расплывается на его лице, окрашивает щёки в бледно-розовый. Леви отвернулся, глухо бросил: нет. Вот оно. Простой ответ, три буквы, а смелости теперь хоть отбавляй. Микаса быстро, едва касаясь, обследовала кость, шустро сбегала в кабинет, вернулась с длинной крепкой линейкой, с усилием переломила её.       — Линейка? Серьёзно? — иронично спросил Леви.       — Я всё ещё могу сходить в лечебный корпус, но к тому времени ты околеешь.       — Какая забота. Думаешь, мне никогда не приходилось мыться в холодной воде?       — Не вижу причин делать это сейчас. — Она сверкнула глазами. — Или линейка слишком плоха для тебя? Какая разница, из чего делать шину.       — Никакой, — вздохнул Леви, подумав, что действительно спорит лишь из чувства противоречия. Едва ли Ханджи смогла бы придумать что-то получше. А потом он вообще перестал думать, тяжело дыша, заливаясь потом, откинув голову назад. Казалось, что зубы хрустнут — так сильно он их сжал, когда Микаса на удивление ловко вправила кость и, не дав перевести дух, начала быстро бинтовать.       — Всё, — послышался мягкий голос над ухом. Микаса отвела в стороны упавшие на глаза пряди, робко улыбнулась.       — Спасибо, — прошептал он и сам протянул руку, чтобы помогла встать. На этот раз она смущенно отвела глаза, протянула полотенце, не смотрела, пока он вытирался и обматывал его вокруг бёдер.       — Всё, — ехидно сказал он. Идти стало проще, но всё же придётся обзавестись тростью, не будет же он ходить, постоянно опираясь на Микасу. Хотя какой-то смысл в этом явно есть.       Спальня успела прогреться, камин уютно трещал, и Леви впервые почувствовал, как сильно голоден. Она наверняка тоже не ела, когда бы успела?       — Сходишь на кухню? — попросил он. — И себе что-нибудь принеси.       Микаса быстро кивнула, выскочила так шустро, что он невольно улыбнулся — боялась, что он станет перед ней переодеваться? Поразительная девчонка: сначала раздевает и моет, а потом краснеет при виде голого торса.       Когда она вернулась, он успел надеть штаны и серую майку с длинными рукавами, и ждал, сидя в кресле и вытянув ногу. Они ели в молчании. Изредка Леви ловил на себе её взгляды, но Микаса тут же отворачивалась. Она явно чего-то ждала, но чего — он понятия не имел. Наверное, надо что-то сказать, но к чему портить спокойный ужин?       Чай давно закончился, как и хлеб с сыром. Микаса мялась, сидя на краю кресла, не зная, куда себя деть. Уйти? Остаться? Но он не просил. Наконец решившись, она поднялась, сняла покрывало с кровати, взбила подушку и обернулась.       — Я помогу лечь.       — Считаешь, я сам не справлюсь?       — Не хочешь, не буду. — Микаса пожала плечами. Неопределённость начала раздражать. Леви встал, опираясь на кресло. Они шагнули одновременно: он к ней, она к двери. Он поймал её запястье, потянул на себя.       — Останешься?       Микаса несмело кивнула, давя неизвестно откуда взявшуюся дрожь. Не ложилась, пока он ворочался на кровати, пытаясь найти удобное положение. И почти не дыша легла рядом, несмело обняла. Было неудобно. Хотелось закинуть на него ногу, вытянуться, но отчего-то казалось, что лучше не стоит. Через несколько минут напряженной тишины Леви обречённо вздохнул, закинул её ногу на себя, обнял одной рукой и буркнул:       — Спи уже.