В плену разума

Пролог

Дождь барабанит уже вторые сутки. Я сижу в кресле у большого окна и наблюдаю за крупными каплями, стекающими по стеклу, за ветром, что треплет кроны пожелтевших деревьев в саду. Слегка поеживаюсь. Вообще в доме промозгло и сыро. Знаю, знаю, вы скажете, что нужно встряхнуться, встать и хотя бы разжечь камин, но у меня нет сил. И желания. Это все осень. Осенью мне становится особенно плохо. Должна заметить, что целитель Дрейк предусмотрел это. Зная меня на протяжении стольких лет, он еще неделю назад оставил для мужа список зелий на этот тяжелый для меня период. Я принимаю все по расписанию, но эта тянущая тоска в груди, пока не отпускает. Почему? Ведь все так хорошо! Несмотря на пережитое, теперь все сложилось, как нельзя лучше. Наверное, все же просто осенняя хандра. — Милая, ты тут? Великий Мерлин! Гермиона, почему ты не позвала домовика или меня, чтоб растопить камин? Лоло! — Да, хозяин! — ушастое создание вмиг материализуется в центре гостиной. — Растопи камин! И следи за этим! — с нажимом говорит мой муж, поглядывая на эльфа своим немигающим фирменным взглядом, от которого всех берет оторопь. — Простите, хозяин! Сию минуту! — домовик бросается к камину, попутно пытаясь наказать себя, приговаривая тихо: Лоло — плохой! — Лоло! — шикает на него супруг. — Прекрати немедленно. Домовик бормочет извинения себе под нос и исчезает спустя некоторое время. А комнату уже начинает наполнять тепло. Когда мне на плечи опускаются руки мужа, я чувствую, как все печали покидают меня. Я нежно трусь щекой о кончики его длинных пальцев и шепчу: «Северус». Он наклоняется, слегка задевая мою щеку своими длинными волосами, и целует. Если бы я могла облечь в слова те чувства, которые вызывает во мне этот мужчина, пожалуй, у Шекспира появился бы достойный соперник. Но я просто таю в его объятиях, растворяюсь в нем. Не знаю, может ли человек испытывать большее счастье, чем то, что получила я?! Не знаю, за какие заслуги я получила в награду этого человека?! Обычно, говорят, что за все надо платить. Но, полагаю, что мы уже порядком рассчитались. Сколько было в нашей жизни сложностей, предательств, лжи?! Одной войны хватило бы с головой! Нет, довольно думать об этом! Мы столько уже вместе пережили, что теперь только счастье, только любовь, только мир, только искренность. Его руки так нежно сжимают мои. Чувствую, как жар от камина, заставил мои щеки вспыхнуть румянцем. Или это не от камина? Почему все утверждают, что со временем супружеская любовь притупляется? Мы вместе уже больше пятнадцати лет, но прикосновения Северуса, по-прежнему, волнуют меня. Я чувствую, как внизу живота все стягивается в пульсирующий узел. — Ты совершенно продрогла, — хрипло шепчет он на ухо, отчего по моей шее пробегают мурашки. — Тогда согрей меня, — повернувшись к нему, выдыхаю ему в лицо. — Какая же ты у меня, проказница, — хмыкает мой муж и подхватывает меня на руки. — Между прочим, я опаздываю на работу… — Между прочим, ты проводишь там итак слишком много времени, — обхватив его ногами за торс, я прижимаюсь к нему всем телом. — Думаю, я могу позволить себе на правах законной жены, украсть немного твоего времени… — Все мое время принадлежит только тебе… — глухо шепчет он, усаживая меня на большой обеденный стол, предварительно резко отшвырнув ногой мешающий стул. Вздрагиваю от грохота опрокинутого стула, но уже через секунду это больше не имеет значения. Я чувствую, как его ладонь скользит вверх по моей ноге. Исступленно терзаю сама его губы, распаляясь еще больше оттого, как страстно он мне отвечает. Полы пеньюара распахиваются. Наконец, рука Северуса подхватывает край ночной сорочки и тянет ее вверх. Моя кожа покрывается мурашками от его ласкающих движений. — Да! — хрипло выкрикиваю, когда его пальцы погружаются в меня. — Шшш, моя маленькая шалунья, я только начал, — распознав мое нетерпение, он, дразня, замедляет движения руки внутри и дотрагивается большим пальцем до центра моего удовольствия, — ты слишком торопишься всегда… — Мне всегда тебя мало, — прикусываю мочку его уха и невесомо целую шею, зарубцевавшийся шрам от укуса, прокладываю дорожку влажных поцелуев до груди. Все его тело усыпано шрамами. Я знаю каждый из них. Я целовала их множество раз, словно извинялась за всех, кто их оставил. И все же мне каждый раз больно за него. Может от этого наша близость всегда какая-то яростно безнадежная? Будто в последний раз… Да, именно так… Мы занимаемся любовью всякий раз, словно прощаясь. — Мне тебя тоже… Ты такая сладкая…такая горячая…такая моя… — Северус шепчет и продолжает возбуждать меня все сильнее. Мои руки хаотично мечутся по его телу. Я то поглаживаю его сквозь брюки, то вцепляюсь за отвороты уже полурасстёгнутого сюртука, как за якорь, притягивая его ближе. Я ощущаю его желание. Прямо под моей ладонью. Вот оно — главное доказательство того, что, несмотря на мою болезнь, он все еще мой. Только мой. И больше никогда и ничто нас не разлучит. Я слышу звук расстегивающейся молнии. Горячими задыхающимися поцелуями мы вознаграждаем друг друга, и убеждаемся оба в собственной нужности. Раз — я чувствую, как стучит его сердце, под моей рукой. Два — мою спину обжигает холод лакированной поверхности стола. Три — вижу, как затуманивается его взгляд, а на лбу выступают капельки пота. Четыре — я уже не слышу шума дождя, а только, как гулко пульсирует кровь у меня в ушах, чувствую, как его лицо плывет перед глазами, словно в дымке. Пять — его дыхание выравнивается. Шесть — ко мне возвращается способность мыслить и видеть … его. Моего Северуса. Лишь бы это никогда не заканчивалось… — Лишь бы это никогда не закончилось, — шепчет он мне на ухо и целует чувственно, собственнически, будто в который раз заявляет свои права на меня. Через некоторое время мы уже пьем кофе. Сидя в одном кресле. Мне нравится сидеть у него на коленях. Он, кажется, тоже не против этого продолжения близости. Нежно перебирает рукой мои спутавшиеся немного влажные волосы. — Я волнуюсь, Северус. Дети еще не присылали сову? — Гермиона, они писали пару дней назад, — подняв бровь, справедливо замечаешь ты. — Верно, — со вздохом соглашаюсь, — просто… — Просто ты, конечно, успела заметить, что они выросли, — иронично говоришь ты, — теперь им хочется больше свободы. Но могу тебя заверить, что не далее, как вчера утром, я был в Хогвартсе по работе, и видел обоих. Алан и Патрик чувствуют себя превосходно. И, несмотря на то, что прошло уже два месяца с начала учебного года, ни один из них еще не побывал в больничном крыле. Поттер, уже вешается от наших деток… — Почему? — Он оставил их на отработку за разговоры на уроке. И они нашли на книжной полке в классе мой старый учебник… — О, мерлиновы кальсоны, Северус! Что они натворили? — Ну, это все-таки наши дети, а не Поттера… опробовать Сектусемпру на однокурсниках не побежали. Просто обнаружили усовершенствованный рецепт напитка Живой смерти, позаимствовали ингредиенты в кладовой и помчались проверять его работоспособность в туалете Плаксы Миртл… Я вижу, с каким спокойствием ты рассказываешь о проделках наших сыновей, вижу, как в уголках глаз собираются морщинки, как подрагивают губы, сдерживая улыбку. Я знаю, что ты постоянно присматриваешь за ними. Знаю, что мне ты говоришь о необходимой свободе для мальчиков, в которой они стали нуждаться в силу возраста. И ты даешь им видимость этой свободы, но всегда страхуешь, чтоб никто не сорвался вниз. Ты позволяешь им экспериментировать, учиться на собственных ошибках, не давишь авторитетом… И в тоже время, ты, как Грозный Глаз, постоянно бдишь, чтобы не дать им совершить опасный необдуманный шаг или поддержать, когда нужна будет помощь. — …после этого Поттер назначил им еще отработку, — продолжаешь ты, — о которой, наверное, сам и пожалел больше ребят. У них неожиданно проявился наследственный дар Принцев — легиллименция. — В письме они ни словом ни обмолвились… — Не хотели тебя волновать. — Но и Гарри ничего не сказал… — У Поттера со школьных времен талант к этому искусству, — саркастично хмыкаешь ты, — и если с зельеварением с годами дела наладились, то тут он не смог устоять на ногах. Одним словом, Алан и Патрик Принцы отправили в Больничное крыло мальчика-который-выжил-после-двух-авад, и теперь с энтузиазмом постигают азы не магической трудотерапии у Филча. С этой недели по средам и пятницам я буду отправляться в Хогвартс после Св.Мунго, чтобы практиковать с ними легиллименцию и сразу окклюменцию. — Конечно. Это верное решение. С таким магическим потенциалом, который они получили от тебя… — От нас, — глухо буркаешь ты, отворачиваясь к окну. — Учитывая мое состояние в ту пору, все же от тебя. Так вот, они, безусловно, должны научиться им управлять. — Я рад, что ты меня поддерживаешь. Ничего, что и вечер пятницы теперь у меня занят? — Северус, — мягко обхватываю ладонями твое лицо и поворачиваю к себе, — это же наши дети. Я так благодарна тебе, что ты уделяешь им столько внимания. За двоих родителей, практически… Ты закашлялся. Легонько стучу по спине. — Ты свой вклад тоже привнесла… — Ну, перестань… Не умаляй своих заслуг! Ты — замечательный отец! Лучший из всех, кого я могла бы дать своим детям! Ну, и потом, у нас ведь останутся выходные дни, верно? — Конечно, Гермиона. Ты же знаешь, все мои дни — твои. — Знаю, — легонько целую тебя в краешек губ. Ты вдруг беспокойно смотришь на часы. Пора. Конечно, я и так задержала тебя почти на час. Что там делается без тебя в Мунго? Как твои пациенты? — Иди, любимый, — тихонько соскальзываю с твоих колен. — Не хочется уходить, а надо, — обнимая меня за талию, притягиваешь к себе и целуешь. — Что, кстати, целитель Дрейк? — Придет сегодня. После обеда. — Хорошо! — улыбаешься ты, пока я поправляю на тебе сюртук. — Свяжемся вечером с тобой через камин? — Конечно, — улыбаюсь я, — береги себя. — И ты. Если что-то срочное, ты знаешь, как меня быстро найти. — Ты подхватываешь портфель, который оставил у входа, и уже у двери оборачиваешься: Гермиона, я люблю тебя.