Impossible or..?

      Вечеринка в самом разгаре. Из выпивки у них только разная сомнительная газировка, но им этого вполне достаточно, чтобы развлечься. Им не нужно быть пьяными, чтобы хорошенько отдохнуть. Им хватает и пары глотков колы, чтобы через пять минут один из них начал танцевать что-то на столе, или норовить откусить кому-нибудь лодыжку под столом. Они всегда находят чем заняться и без выпивки. Но джаст денс — это их постоянное развлечение. Да, пытаться повторять с телевизора движения новых хитов корейской поп индустрии не самая простая задача, но всем нравится. Все смеются, толкаются — места в квартире не так уж и много — и правда стараются станцевать что-то похожее. Это отвратительно весело, особенно когда только пара человек из всей компании знает песни, а остальные даже слышат их впервые.       Пот стекает по разгорячённым телам и один из парней, тот, что со светлыми густыми волосами, снимает свою толстовку, оставаясь в одной только майке, да спортивных штанах, сидящих на бёдрах. Никто даже внимания не обращает. Это Феликс. Феликсу все эти танцы нравятся едва ли не больше, чем всем остальным. Только Чонин отпускает пару шуток о том, что смотря на Феликса — невозможно не захотеть раздеться самому, мол, такая вот у него аура.       Все смеются, выпивая ещё немного газировки перед очередным танцем, но Хёнджину не смешно. Ему физически тяжело смотреть на такого Феликса. Он не влюблён в него, нет, — они знакомы чуть ли не с самых пелёнок и дружат всю свою жизнь, какая там любовь. Невозможно любить человека, с которым вы на соседних горшках сидели, а в саду вместе воровали с кухни хлеб. У них обоих есть те, кого они любят, те, с кем счастливы уже ни один год. Его, Хёнджина, Сынмин — самый лучший во всём этом мире. Он уверенно может сказать, что любит его так сильно, что даже океан готов перейти вплавь ради него. Он уверен, что Феликс то же самое скажет про Чанбина, с которым у него, вроде как, всё серьёзно.       Но какое-то мерзкое, пожирающее изнутри чувство всё равно не даёт Хёнджину покоя. Что-то, что при любом взгляде на Феликса, играет один из этюдов Шопена на его нервах, перебирая и пробуждая все клавиши хрупкой души. У него в голове вообще ничего не остаётся, кроме этих тревожных переборов.       Он оставляет компанию, коротким «я покурить» предупреждая об уходе, и ни у кого нет ни единого вопроса, почему парень уходит на балкон.       На улице уже ночь — это было ясно и из комнаты, когда вместо естественного света комнату начал освящать только телевизор, а после ещё гирлянда, висящая на окне, — но когда Хёнджин выходит на балкон… всё намного ощутимее. Солнце село и сразу значительно похолодало.       Чувства обостряются до предела под леденящим ветром. Кожа мгновенно покрывается мурашками, но ему всё ещё жарко. Всё ещё плохо от собственных мыслей, которые не должны приходить ему в голову.       Не должны же?       Он не должен думать об улыбке Феликса, как о чём-то равном солнечному свету. Он не должен думать о том, как собирает его отросшие волосы в маленький хвост у самой шеи, пока сам блондин между его ног сидит и весело что-то рассказывает. Он не должен представлять, как вслед за толстовкой Феликс снимает майку, а затем…       Хёнджин нервно затягивается, только для того, чтобы отогнать всё это от себя. Выбросить из своей головы прямо с этого самого балкона.       Сигарета тлеет на глазах. Никотин притупляет ощущения, замедляет неостанавливающееся фортепиано в голове. Запах сигаретного дыма немного успокаивает, заземляет, отвлекает. Это плохая привычка, но так легче не сойти с ума от вороха чувств, в которых разобраться ещё сложнее, чем кубик Рубика закрытыми глазами собрать.       Он смотрит на большой город, огни которого освящают почти чёрное, с одними лишь Луной и полярной звездой на нём, небо. Ему нравится этот вид. Сразу чувствуешь себя крошечным, и все проблемы кажутся такими незначительными.       — Так ярко. Они словно прокладывают дорогу инопланетянам, — раздаётся за самой спиной.       Сигарета чуть не выпадает из пальцев, а только что обретённое спокойствие растворяется в бархатном голосе Феликса.       Хёнджин не оборачивается, но легче от этого не становится. На плечи ложится кофта, из-за которой все органы превращаются в один большой ком. Та самая, которую Феликс снял не так давно.       — Ты чего вышел? — спрашивает Хёнджин после ещё одной затяжки, от которой теперь нет никакого смысла. Ни когда виновник его сумасшедших игр разума прямо позади него стоит на пороге, закрыв за собой пластиковую дверь, но на холодный бетонный пол балкона не ступает больше, потому что тапочки только одни, специально оставленные для единственного курящего в их компании Хёнджина.       Стоит и прожигает его спину взглядом, будто тоже с какими-то своими демонами борется. Но Хёнджин не хочет знать. Не хочет видеть это чудесное веснушчатое лицо. И глаза цвета морской волны из-за чёртовых контактных линз тоже не хочет видеть.       — Заметил, что ты ушёл в одной футболке, и решил, что тебе не помешает кофта.       Он точно хочет его смерти. Хотя откуда бы Феликсу знать о мыслях, что сплетаются в очередную неразгадываемую головоломку в голове Хёнджина? Просто вынес кофту. Просто помог другу. Просто…       — И принёс свою?       — Не хотел искать твою.       И ничего не просто. Перестало быть, когда Феликс не ушёл, после того как оставил кофту. Остался на балконе и закрыл дверь с этой стороны.       Хёнджин тушит сигарету, оставляя окурок в пепельнице, и оборачивается, переступая через себя, игнорируя учащающееся сердцебиение.       Хмурый взгляд напротив врезается в его. Сталкиваются, только увеличивая градус напряжения, и будто создают непроницаемый купол над ними, а внутри него все чувства, все эмоции, как на ладони. Прочитать друг друга по отраженным в глазах ощущениям, всё равно что в зеркало души посмотреть.       Но Хёнджин избегает, отводит взгляд и смотрит куда угодно, только не Феликсу в глаза. Смотрит на его шею, по которой совсем недавно стекали капельки пота, когда они танцевали, на оголённые плечи, которые не такие широкие, как его собственные, но выглядят куда более подтянутыми. Хочется прикоснуться, проверить все свои мысли: правда ли, что кожа такая нежная, какой выглядит, что чувствительная настолько, что Феликс дрожит от каждого прикосновения. Дрожит. Вот как сейчас.       Шаг вперёд делает раньше, чем успевает задуматься. Раньше, чем остатки голоса, который теперь едва слышен за ритмами сердца, успевает остановить.       Стягивает со своих плеч кофту и накидывает на Феликса. Хочет сказать что-то логичное для такой ситуации, что-то, что установит границу, пока это никого не ранило, но подбирает слова слишком долго. И руки, поправляющие кофту, на плечах Феликса задерживает тоже слишком на долго.       Феликс льнёт к нему. Не обнимает даже, просто всем телом к его прижимается, а холодным кончиком носа в шею утыкается.       У Хёнджина на душе, как назло, «времена года» Вивальди начинают играть, натягивая струны внутреннего напряжения до предела. Ещё немного и порвутся. Ещё немного и мелодия прекратится, ещё немного и…       Оглушительная тишина поглощает его вместе с поцелуем, в который Феликс его втягивает.       Теперь он чувствует только его. Только горячие, мягкие губы на своих. Только тяжёлые вздохи, сквозь поцелуй. Только крохотное, замёрзшее тело, что прижимается к нему.       Только Феликса.       Его действительно невероятно мягкую кожу на плечах, от касания холодных, длинных пальцев к которой Феликс вздрагивает. Его твёрдые мышцы, за которые Хёнджин отдаст свою душу. Его…       Хёнджин делает шаг назад так же быстро, как шагнул вперёд. Отстраняется.       Они не должны этого делать.       Его дыхание сбито, а сердце играет в какую-то свою игру с сердцем Феликса, потому что кажется, словно в один такт бьются, играют одинаковые ноты. Феликс тоже дышит тяжело.       Они не могут оторвать взгляд друг от друга. Хёнджин так сильно хочет, чтобы Феликс снова оказался в его руках. Касаться его кожи, целовать его, пока не захончится воздух, прикоснуться губами к его тонкой коже на шее и прижать к этой стеклянной двери, ведущей с балкона в квартиру, которая ни одному их них не принадлежит, за которой всё ещё веселятся их возлюбленные и друзья. Хёнджину кажется, что он никогда ничего сильнее не желал, чем этого.       Он читает то же самое в глазах напротив, но остаётся на месте. Феликс тоже не двигается, а потом открывает дверь и на ватных ногах уходит.       Можно любить человека, с которым вы на соседних горшках сидели, а в саду вместе воровали с кухни хлеб. Но уже слишком поздно, чтобы признаваться. Им обоим это не нужно.