Первая любовь

      Вильгельм не может заставить себя встретиться взглядом с собственным отражением. В тонированном окне машины отражается его опущенная голова; волосы закрывают лицо так, что видны только нос и напряжённая челюсть. Он сжимает губы в тонкую полоску.       Ручка неприятно холодит кожу — в морозном зимнем воздухе она будто кусает его за пальцы.       Он откроет дверь, сядет в машину и уедет. И не вернётся в школу до самого окончания Рождественских каникул. Он не увидит никого из людей вокруг, не будет смотреть в их растерянные, сочувствующие или томящиеся любопытством лица. Не увидит вины и стыда на лице Августа и не примет тех извинений, которые тот попытается принести.       И ещё он не увидит Симона.       Всё к лучшему, он знает. А даже если и нет — это неважно. Их не должны так часто видеть вдвоём. Даже прощальное объятие привлекло слишком много внимания, порождая сомнения в его словах и лишние слухи. Люди забудут о скандале только в том случае, если они с Симоном перестанут проводить время вместе.       Вильгельм это знает. Он смирился. Он выбрал для них именно такой ход событий, когда во всеуслышание заявил, что вторым человеком на том секс-видео был не он. Когда соврал, сняв с себя всю ответственность, и бросил Симона в одиночку справляться с последствиями. Это просто. Всё так, как и должно быть. Если, конечно, он не хочет подорвать репутацию монаршей семьи, утратить собственный титул и пустить под откос всё, что оставил ему брат.       Боже, конечно, он не хочет.       Но почему это так важно? Почему для всех так важно, что у него есть чувства к Симону, а не к какой-нибудь девушке из знатной семьи? Что значат репутация и титул, если он вынужден скрываться, лгать и отталкивать человека, который ему по-настоящему важен, человека, которого он любит?       Ничто. Они ни черта не значат, и это приводит в ярость. Вильгельм хочет кричать и вопить, неистово стучать кулаками по безупречно гладкой чёрной поверхности машины. Пнуть колесо, оттолкнуть дурацких телохранителей, которые никогда не оставляют его одного. И всё равно не делают свою работу — почему за ним шпионили, чёрт возьми?! Несправедливо. Он это ненавидит. Всей душой ненавидит.       Он никогда не хотел быть принцем и не просил для себя такой жизни. Не хотел становиться наследником и поддерживать кристальную репутацию.       И вот он здесь.       Довольно просто понять, как всё устроено и как должно в итоге сложиться. Всё, что ему остаётся — принять это, смириться и плыть по течению. Нужно пережить скандал, подождать, пока шумиха утихнет, и тогда жизнь станет почти такой же нормальной, какой и была. Для начала он должен сесть в машину и уехать. Это будет…       Нет, он просто не может этого сделать. Он сжимает челюсти до зубовного скрежета и со злостью хватается за ручку двери.       Он не может всё оставить просто так. Он не хочет.       Он любит Симона.       Он любит Симона и не может притворяться, что это не так.       Поэтому Вильгельм отпускает ручку и резко отдёргивает ладонь от двери. Он столь быстро разворачивается, что телохранители вздрагивают и отшатываются с его пути.       Отгоняя сомнения и навязчивые мысли о том, что лучше повернуть обратно к машине, он стремительным маршем шагает по промёрзлой земле. Симон стоит на том же месте и следит за каждым движением Вильгельма. Глаза с каждым его шагом округляются всё больше, пока он не останавливается прямо напротив Симона.       Краем глаза Вильгельм замечает, как несколько любопытных лиц поворачиваются в их сторону, но это неважно — сейчас значение имеет только Симон. Вильгельм отчётливо помнит, как жадно всматривался в глаза Симона в тусклом свете лампы — взгляд тёмный и бесконечный, тёплый и манящий. И такой страстный. А ещё Вильгельм помнит, какими были эти глаза, когда он оттолкнул Симона. Этот взгляд причинял боль почти физическую — тупую, стремительно выбивающую из лёгких весь воздух.       Сейчас у Симона взгляд точно такой же. Ему приходится задрать голову, чтобы смотреть Вильгельму в глаза. На его лице проступает замешательство, брови вопросительно выгибаются. Он ждёт, что Вильгельм заговорит первым.       Но он не говорит. Вместо этого он поднимает руки и осторожно берёт лицо Симона в ладони — так, чтобы тот при желании мог отстраниться. Симон не отстраняется, так что прикосновения Вильгельма становятся уверенней. Он наклоняется, взгляд опускается на губы Симона, на мгновение там задерживается, а затем он сокращает расстояние между ними. Вильгельм касается его легко, давление практически невесомое. Симон тянется к нему в ответ, и соединяет их губы.       Бешеный стук сердца как будто уходит на второй план, а тревога исчезает совсем. На смену ей приходит спокойствие, какое бывает только рядом с Симоном. В голову настойчиво лезут мысли о том, с какими последствиями ему предстоит столкнуться из-за этого решения, но, несмотря на это, он всё же чувствует облегчение. Давление в груди сходит на нет, а плечи расслабленно опускаются. Он рвано вздыхает, когда Симон кладёт ладонь ему на грудь и сжимает ворот пальто. Кажется, сам Симон тает, когда Вильгельм нежно проводит большим пальцем по его щеке.       Поцелуй заканчивается, но никто из них не отстраняется. У обоих глаза широко открыты — в шоке от внезапного поступка Вильгельма. А потом, несмотря на множество обращённых к ним взглядов и маячившие на горизонте ужасные последствия, губы Вильгельма сами собой расплываются в полуулыбке.       — Я люблю тебя, — выдыхает он, так и не убрав ладоней с лица Симона. Его губы тоже изгибаются в лёгкой улыбке, а глаза будто сияют. Он спускает ладонь по груди Вильгельма, слегка сжимает его запястье и переплетает их пальцы.       — Я тоже тебя люблю, Вильгельм, — говорит он.       Вильгельм продолжает глупо улыбаться и чуть сильнее сжимает ладонь Симона в своей. Он всего на секунду отрывает от него взгляд и рассеянно смотрит на людей вокруг. Он повторяет свои слова ещё раз.       На этот раз громче.       Он больше не хочет прятать то, что между ними происходит, или притворяться, что этого вообще не существует.       И он не жалеет о том, что сделал.