Ромашки цветут в октябре

Тёмно-зелёными пятнами, сливаясь в единое цельное полотно, за пыльным окном плацкартного вагона мелькают хвойные деревья. В поезде пахнет лапшой быстрого приготовления и совсем немного чаем. Летом солнце восходит рано, намного раньше, чем просыпаются пассажиры дальних поездок, и золотит побитый временем столик, где стоит чья-то полупустая кружка, бутылка с водой и неубранные столовые приборы, завёрнутые в выцветший платок. Парень тяжело вздыхает, опираясь лбом о стенку прямо рядом со стеклом, и наблюдает, как хвойные леса сменяются зеленеющими в середине лета полями, где, если сойти с поезда, можно рассмотреть редкие высокие одуванчики и сиренево-розовые головки луговых васильков. Он, кажется, всё ещё помнит прикосновения жёсткой осоки к нежной мальчишечьей коже, чувствует тот фантомный запах озера, местами затянутого тиной и слышит ласковый женский голос, скорее зовущий к обеду. И под ногами в истоптанных детских сандалиях мягкая трава, нагретая солнцем, и оно светит в самые глаза, не прекращая, всюду создаёт белые блики. А голос всё зовёт и зовёт, и улыбка чужая сияет ничуть не хуже солнца. Платформа, на которую выходит парень, практически пуста — сюда никогда не приезжало много людей, что раньше, что сейчас. Вокруг шумит спокойный лес, через который проходит знакомая, поросшая травой тропинка — по ней до единственной ближайшей остановки. Хотя Феликс совершенно не против пройтись по родным местам вновь, сил на столь длительную прогулку совсем не остаётся. Солнце только взошло, но неспокойный сон в трясущемся плацкарте даёт о себе знать. Старенький автобус с потёртыми кожаными сидениями навевает не меньше воспоминаний, чем цветущие поля. Он трясётся по неровным дорогам совершенно не лучше поезда, так, что непременно отобьёшь себе лоб, если прислонишься к стеклу, поэтому всю дорогу остаётся только наблюдать, держа на коленях небольшую дорожную сумку. Феликс выходит на такой же пустующей остановке, идентичной той, на которой садился. В той самой высокой осоке, которую он так хорошо помнит, громко стрекочут кузнечики. Бабочки порхают пёстрыми крылышками над клонящимися к земле колокольчиками, и пахнет чем-то до боли знакомым, но неизвестным. Спустя несколько минут ходьбы вдалеке показывается дом. Он выглядит всё так же, как в детстве: то же широкое крыльцо, отворённые деревянные окна, на узких подоконниках за которыми непременно стоят цветы, небольшие пристройки для домашних птиц и мамин огородик на заднем дворе. И ощущение такое, словно время отмоталось на несколько лет назад, когда не было ещё знания шумного города и привычки пить кофе по утрам. Феликс вдыхает полной грудью и шагает навстречу своим воспоминаниям. — Хорошо доехал? Сильно устал в дороге? — у мамы на лице за это время пролегла парочка новых морщинок, но, когда парень смотрит на неё сейчас, радостную и хлопочущую рядом с ним, думает, что они делают её только краше. — Нет, я в порядке, — отвечает он, проходя в дом следом за женщиной и оставляя дорожную сумку у порога. Феликс медленно разувается — голова немного кружится от свежего, незагрязнённого воздуха. — Проголодался? Я как раз завтрак начала готовить, проходи скорее. Какой чай будешь? Женщина за прилавком посоветовала взять травяной, но у меня ещё с бергамотом остался. И мяты я совсем недавно нарвала, буквально вчера, — она всё ходит по дому, словно в спешке. Берёт в руки различные вещи и тут же ставит на другое место, как при уборке, несмотря на то, что в доме порядок. И вот теперь, она стягивает с двери сохнущее полотенце, мнёт его в руках и тут же проходит на кухню. — Или может ты не пьёшь чай? Я могу заварить кофе, здесь где-то есть… — и она залезает в подвесной шкафчик. Феликс видит, как подрагивают её пальцы, пока женщина неловко переставляет баночки в поисках кофе, которого у неё нет. Он знает, потому что мама никогда не пила кофе. — Давай лучше с бергамотом, — мать смотрит на него, когда Феликс осторожно касается её руки, немо моля прекратить поиски несчастной несуществующей банки, и легонько улыбается. Она кивает с тяжёлым вздохом. Парень садится за стол. За его спиной нагретый заранее чайник бряцает о плиту. Наверное, всё ещё волнуется. Тюль, висящий прямо у окна над столом, мерно покачивается и, словно волны морские, напоминает о детстве. Всё здесь напоминает. — Как там отец? — миссис Ли ставит перед сыном горячую кружку, а сама садится рядом, подпирая рукой подбородок, и смотрит внимательно, как всегда смотрят матери на своих сыновей. Они видят в лицах уже взрослых мужчин тех маленьких мальчиков, которые прятались за их юбками, когда чего-то стеснялись или страшились; тех мальчиков, которые навсегда останутся для них лишь воспоминаниями. — Нормально. Работает много, как и всегда, — Феликс пожимает плечами, отпивая из кружки, и тут же морщится — горячо. — Годы идут, а он всё не меняется, — произносит она несколько хрипло и мнёт в руках собственный фартук. Отец работал столько, сколько Феликс его знал и столько же, сколько его знала мать. Он всегда был карьеристом, старался сделать так, чтобы семья ни в чём не нуждалась, но по итогу, лишился этой самой семьи. Ничего действительно страшного не произошло, но, когда пришло время выбирать между переездом в город и здешней провинцией, он ожидаемо выбрал первое. Для отца взять и уехать — дело простое. Мама же никогда не стремилась жить в шумном мегаполисе и становиться женой влиятельного богача. Она не представляла себя где-либо, кроме здешних мест, в которых она родилась и выросла. Здесь была вся её жизнь без остатка и просто так оторвать от сердца самую важную её часть ради каких-то там карьерных высот она не могла. И не смогла бы никогда, Феликс уверен. Папа забрал его с собой, под предлогом того, что он, как никто другой сможет обеспечить сыну хорошую жизнь. Это было объективно. Мама согласилась. Она знала, что в городе мальчик получит намного больше возможностей, будет иметь хорошее образование и, в будущем, работу. Феликс не возражал. Интересных ребят, с которыми можно было бы проводить время, здесь не было, а занятий, которыми мог бы занять себя развивающийся со скоростью света двенадцатилетний мальчик, и подавно. В той маленькой школе, где он учился, друзей у Феликса практически не было. Так, только мальчишки, с которыми он мог погонять мячик на стриженном поле, и то не всегда. Поэтому переезд в город не казался ему такой уж большой трагедией. А вот материнское сердце, очевидно, сильно тосковало всё это время. Разумеется, мама приезжала к ним с отцом погостить на какое-то время, они часто созванивались с Феликсом и иногда разговаривали часами, но долгого пребывания в шумном и пыльном городе она выдержать не могла, а телефонные разговоры никоим образом не могли заменить настоящее живое общение матери с ребёнком. Из-за этого, когда Феликс позвонил ей и сообщил, что в этот раз собирается приехать к ней сам, к тому же на неопределённый срок, для миссис Ли эта новость стала как снег в разгаре июля. Тот, который хочется собрать в ладошки и натереть им лицо от радости. Феликс, по правде говоря, никогда не тяготел к природе. Последние несколько лет он был плотно занят учёбой, поэтому времени на что-то другое практически не оставалось. А если и оставалось, он проводил его с друзьями. Не то чтобы он мог назвать этих людей лучшими или самыми настоящими в его жизни — может, так оно и было — но с ними приятно было выпивать по вечерам, иногда весело обсуждать какие-то будоражащие мир новости или сериалы, которые безостановочно крутят по ТВ. Парни вечно обсуждали девушек, девушки парней, деньги, секс, учёбу, работу. Каждый варился в своём личном адском котле, разбрызгивая яд проблем на всех своих знакомых. И в какой-то момент Феликс понял, что вся его жизнь превратилась в обыкновенный день сурка. Дом-учеба-дом-бар-учеба-дом-кафе. На голову, и без того кипящую от горевших дедлайнов, давило всё происходящее. Но теперь сессия закрыта, от знакомых, которых Феликс мог бы назвать друзьями, ни слуху, а он сидит за столом небольшого родного домика на окраине провинциального городка, где не был последние десять лет уж точно, и пьёт крепкий чай с бергамотом. — Я постелила тебе на втором этаже в твоей старой комнате, — говорит она, наблюдая, как сын осторожно тянет чай и иногда дует, чтобы не обжечься. — Надеюсь, ты не против. — Конечно не против, мам, — Феликс кивает, поджимая губы. Ему хочется сказать, чтобы она так не переживала, что его устроят любые условия, которые она сможет ему предоставить, и что он вовсе не хочет быть для неё обузой, но сам видит, что не будет. Он подаётся вперёд и накрывает её тёплую родную ладонь своей, нежно поглаживает по тыльной стороне. — Спасибо, что разрешила приехать. — Глупости, Феликс. Я рада, что ты захотел приехать сам. Спасибо за это, — женщина улыбается ему краешком губ. Она никогда не скажет сыну о том, как всё это время хотела увидеть его здесь и с какой тяжестью на сердце покидала это место, когда приходилось уезжать к ним в город. Она никогда не скажет ему, какую тоску переживало материнское сердце по своему единственному ребёнку, который оставил её небольшое гнёздышко так рано — намного раньше, чем это бывает у других. Феликс оставляет полупустую кружку на столе и берёт руки мамы в свои, поднося их к губам и целуя. Кожа на пальцах слегка потресканная из-за постоянных работ в саду и по дому, не такая, как у городских женщин и девушек, которые без остановки увлажняют руки всевозможными кремами. Но от этого они становятся только роднее. Юноша помнит, как она гладила его по щекам перед сном, приговаривая, что он мальчик, которого ей подарила судьба и вселенная, и как она его любит. А Феликс только улыбался и чуть морщился, когда женщина целовала его в нос, а после уходила, оставляя дверь чуть приоткрытой. — Я пойду вздремну парочку часов, хорошо? — говорит он, поднимаясь на ноги, и мама подскакивает за ним. — Конечно-конечно… ты наверняка устал в дороге, — она разглаживает фартук на животе. — Я старалась ничего не трогать в твоей комнате, там только несколько коробок со старыми книгами осталось, совершенно не знаю, куда их девать… Но я скоро придумаю. Попрошу соседа, он поможет всё перенести или… сами как-нибудь, в общем… — Мам, — обрывает он её, касаясь плеч, — всё хорошо, правда. Не переживай так, — и улыбается, чтобы показать, что ей и правда не обязательно так напрягаться ради него. Это ведь он должен ей помогать. Всегда должен был. Феликс не успевает опомниться, как чувствует чужие руки, обхватывающие его талию. Мама прижимается щекой к его плечу. Выйдя из секундного оцепенения, он обнимает женщину в ответ и слышит, как та тоненько всхлипывает. Её нос слегка покраснел, как и глаза, в которых еле заметно стоят слёзы. — Прости… просто я так счастлива, что ты приехал, — она отрывается и смотрит на сына, поджимая губы. Его привычка. Он много чего взял от матери. Женщина приглаживает чуть растрепавшиеся волосы и, шмыгнув носом, кивает сама себе. — Ну… иди в комнату. Он выходит, оставляя мать наедине со своими мыслями, и, когда уже ступает на лестницу, слышит, как отодвигается стул и вновь шмыгает чужой нос. Феликсу жаль, что он не так близок с мамой, как должны быть близки дети со своими родителями. Всё время в городе он рос в какой-то странной прострации, вечно находясь в кругу общения, не составлявшем его семью. Рядом был только отец, сутками задерживавшийся на работе — именно поэтому Феликсу пришлось научиться самостоятельно готовить с тринадцати лет, убирать всю квартиру, когда в бардаке жить надоедало, и пользоваться стиральной машинкой. Папа был рядом только в некоторые моменты, но не всегда, когда родительская поддержка была парню необходима. В тяжёлые вечера он находил утешение в самом себе или в длительных переписках с людьми, которых на тот момент называл друзьями. Сейчас их в его жизни, разумеется, нет. Нет смысла отрицать — мамы иногда не хватало. Иногда парню казалось, что его настоящая жизнь, полная улыбок и искреннего счастья осталась в этом небольшом городке, где-то среди лесов или цветущих весной полей. Или в этом небольшом домике, куда он теперь вернулся. И мама ушла вместе с этой жизнью. Не она сама — редкие встречи и разговоры всё же были, как уже упоминалось, — но ощущение того тепла, что она дарила, будучи рядом, та любовь, искренняя и неподкупная, почему-то больше не ощущалась таковой. И это всё же ранило детское сердце, пускай, Феликс никогда этого и не признавал. Половицы, на удивление, не скрипят, пока он поднимается наверх. Дверь в детскую, на которой раньше висел плакат какой-то гоночной машины, теперь выкрашена в чисто белый. Парень немедля заглядывает внутрь. Здесь и правда мало чего изменилось, несмотря на то, что с последнего визита Феликса прошло чуть ли не десять лет. Однако, пылью здесь не пахнет — мама наверняка убиралась перед его приходом и обязательно проветривала весь дом. Феликс осторожно прикрывает за собой дверь и приподнимает уголок рта, замечая на кровати потрёпанные мягкие игрушки. У него никогда не было любимых, сколько парень себя помнит они служили лишь украшением комнаты, чем-то наподобие декоративных подушек, ничего более. Здесь же, у кровати, стоят те самые большие коробки со старыми книгами, которые раньше хранились в комнате родителей. Он осторожно обходит их, обводя глазами, и пробирается к деревянному шкафу. Когда-то, когда Феликсу было не больше пяти, все дверцы сплошь были облеплены наклейками от жвачек — мальчики, с которыми он учился, любили закупаться этими дешёвками после школы, а наклейки зачастую выкидывали вместе с фантиками. Но не Феликс. Он невесомо проводит рукой по тому месту, где должны были остаться следы от клейкой стороны, но сейчас сюда прикрепили зеркало. Внутри пустые полки, наверняка приготовленные специально для него. Внизу, под небольшой вешалкой, стоит парочка коробок с обувью и выглядывает красная лента. Феликс щурит глаза и с интересом нагибается, чтобы ухватиться за атлас. Он аккуратно выуживает со дна шкафа, из-под коробок, большого измятого красного воздушного змея. У него совсем давно оторвалась ниточка, металлические прутики погнулись, а красный уже совсем не такой яркий, как раньше, но Ликс всё равно улыбается, крутя змея в руках. Внутри, совсем рядом с сердцем что-то странно колет и будто сжимается. В голове словно ярким бликом проскакивает новое воспоминание, но так же быстро ускользает, так что парню не удаётся за него ухватиться. Он трясёт головой, убирая игрушку на место, и возвращается к кровати. Странно вновь находиться здесь. Чувствовать под собой пружинящий старый матрас, видеть стены, некогда обклеенные детскими рисунками и вспоминать венок из одуванчиков на гвоздике, вбитом в дверь. Мама часто плела такие летом из пушистых жёлтых цветочков, которые отец называл сорняками, но потом всё же носил на голове сплетённый матерью венок. Сейчас, конечно, венка уже нет, как и гвоздя, потому что дверь, судя по всему, давно заменили, но в комнате всё ещё стоит тот запах тёплого летнего утра и цветов, которым навсегда пропиталось его беззаботное детство. Он укладывается на постель, сдвигая в сторону игрушки. Прямо так, в одежде, и утыкается носом в мягкий плед. За окном лишь изредка голосят птицы и ни одно живое создание боле не может потревожить сна, в который Феликс так неумолимо быстро проваливается, пока внизу, выйдя на веранду, стирает с щёк слёзы и лучезарно улыбается, вздыхая, счастливая мама.

////

Лёгкий ветер играет в волосах, пока парень вышагивает по асфальтированной дороге. Он проснулся всего парой часов ранее и, почувствовав себя намного лучше, не нашёл другого занятия, как прогуляться по округе, как хотел сделать изначально. Он суёт руки в карманы джинсов, останавливается и осматривается по сторонам. Людей рядом нет, только легонько качается высокая трава, через которую проходит совсем узенькая, будто протоптанная одним человеком тропинка. Внимание привлекает раскидистая крона одинокого дуба, растущего вдалеке. И почему-то Феликс вглядывается в него, чувствуя странное шевеление в груди. Что-то неясное словно нашёптывает ему на ухо идти в ту сторону. И Феликс поддаётся этому шёпоту, сворачивая с дороги. В высокой траве громко и раздражающе стрекочут кузнечики, и прочая живность вроде мошек и комаров лезет в лицо, пока он пробирается по этой узенькой тропинке. Вскоре она выводит его на расчищенную от зарослей местность. Вдалеке за дубом вновь начинаются редкие леса и рощицы, что делает это место максимально уединённым и отдалённым от всего остального мира. Феликс подходит ближе. Он уже собирается дойти до самого дерева, чтобы коснуться рукой шершавой коры, но вдруг останавливается прямо напротив. Взгляд его падает на единственное место, где примята трава. Он стоит так недолго, рассматривая пустующее место, где словно недостаёт чего-то. Недостаёт кого-то. На языке приторно кисло и сладко одновременно. Рот полнится слюной, пока за щекой тает леденец. Стёртые об траву колени жжёт так, что хочется попросить кого-нибудь подуть на них, но мальчик терпит. Его всегда учили терпеть. А солнце, проникая сквозь ветви, вновь в глаза светит, слепит, пока рядом чужой голос ласкает слух. Феликс прикасается к коре. И правда шершавая. Ведёт пальцами, обходя вокруг всего широкого ствола, и смотрит вверх, туда, где солнце проникает сквозь ветви. Flashback Красный змей ярким пятном выделяется на фоне ясного лазурного неба. Мальчик бежит со всех ног, подняв голову и широко улыбаясь. Он не может оторвать глаз от летящего, словно настоящий феникс, змея, верёвочку от которого сжимает в своих маленьких ладонях. Чёлка жидких волос то и дело спадает на глаза, а мальчик всё бежит и всё смеется. Здесь, на пустом поле, усеянном мягкой короткой травой, запускать этот летающий аппарат лучше всего. И он вдыхает полной грудью, чувствуя себя самого птицей, парящей на свободе. А после его ноги путаются, запинаясь одна за другую, колени приземляются на траву. Мальчик шипит, когда чувствует тупую боль, и думает, что мама непременно заставит обрабатывать раны, если таковые появятся. Только спустя пару секунд он поднимает голову обратно к небу и замечает, что выпустил из рук змея. Детское сердце сжимается в страхе, глаза расширяются. Он тут же мигом поднимается на ноги и бежит ещё быстрее, позабыв о саднящих коленях, старается нагнать змея и схватиться за верёвочку, пока ветер не унёс его далеко. Но пальцы короткие, ловкости не хватает, и верёвка всё продолжает ускользать, с каждым разом отдаляясь всё сильнее. — Нет! — вырывается тонким детским голосом, когда он видит, как змей влетает в листву и моментально путается, застревая в косматых ветвях. Он смотрит наверх, понимая, что самостоятельно залезть и достать не получится — рост не позволяет. Поэтому не находит лучше решения, чем начать прыгать, стараясь зацепиться за верёвку. Он прыгает изо всех сил, дыхание сбивается, но верёвки не получается коснуться даже кончиками пальцев. Мальчик останавливается, грустно вздыхая. Отходит, чтобы взглянуть на змея ещё раз издалека, и вдруг замечает незнакомый силуэт, привалившийся к широкому стволу между выпирающими корнями. Только чуть обогнув дуб, получается рассмотреть сидевшего. Слегка отросшие волосы цвета каштана и внимательный взгляд, направленный в книгу — первое, что бросается в глаза. На лице спокойствие, даже какое-то странное умиротворение, не свойственное мальчикам в этом возрасте. Он выглядит чуть старше, худой, долговязый. Ноги длинные, в шортах по колено, растянуты на траве. Ступни босые — обувь небрежно валяется рядом с торчащими оттуда носками. Парень наверняка прячется в тени дуба от жары, несмотря на то, что в такое время большинство уходит купаться на речку, а не сидеть в одиночестве. Да и здесь практически никто никогда не ходит, странно видеть здесь людей. — Эм… привет? — поднимает руку мальчик, заставляя другого оторваться от книги. Чужой взгляд, тут же упавший на его лицо, оказывается непривычно тёплым. Казалось, должно быть наоборот. — Привет, — тихо отвечает тот и прикрывает книгу, зажимая между страницами палец. Повисает пауза. Слова почему-то совсем отказываются срываться с языка под таким пристальным разглядыванием. Мальчик потирает ладошки друг о друга. — Не мог бы ты… помочь мне? — спрашивает он, поджимая губы. — Там змей воздушный в ветках застрял. Мой. Но я не могу дотянуться, — и пальцем указывает в сторону веток. Парень голову поворачивает молча, затем снова смотрит на мальчика перед собой. А после кивает, вкладывая в книгу дубовый лист вместо закладки. Он удивительно быстро и ловко забирается на дерево, цепляясь за ветки, подтягивается на руках, где нужно, и упирается в кору всё такими же босыми ногами — даже не обулся. Змей оказывается распутан за считанные секунды и отпущен на свободу, мягко спадая на землю. Мальчик улыбается ярко, тут же хватая в руки своего воздушного спутника, и благодарит слезающего с дерева парня, неглубоко кланяясь. И кажется, всё. Нужно бы поскорее уйти и не мешать чужому уединению, но ноги почему-то, в тот момент, когда место у дуба на траве вновь оказывается занято, а книга открыта, врастают в землю подобно корням деревьев. И язык просто не слушается хозяина, когда сам произносит: — А ты… почему здесь? — Просто. Нравится, — пожимает плечами тот. — Я всегда сюда прихожу. — Почему? Разве ты не должен купаться в такую жару, как все остальные? — интерес бурлит в жилах и остановить его потоки никак не получается. — Я не особо часто гуляю с остальными. — Понятно, — пауза. Затянувшаяся пауза, во время которой они продолжают лишь смотреть друг на друга, не двигаясь с места. Нужно ведь уходить. Да, сейчас самое время. Это ведь так легко — просто развернуться и сделать шаг. Просто… — Чем занят? — Читаю, — он показывает книжку, название которой рассмотреть не получается. — А ты, я вижу… воздушного змея выгуливаешь? — спрашивает он, наверное, просто из вежливости. — Да нет уже… — мальчик немного мнётся, прежде чем подойти ближе и опуститься на траву. Он смотрит на своего красного змея и кладёт его рядом, скрещивая ноги. Парень неотрывно наблюдает за его действиями. — Как тебя зовут? — спрашивает. — Феликс, — парень улыбается в ответ. Легонько так, совсем по-доброму. — Хочешь, я почитаю тебе вслух, Феликс? — и Ли смотрит на него невинно, как оленёнок, большими глазами, а после кивает. Ему очень интересно, что он тут читает, сидя в одиночестве. — Это стихи, — поясняет парень, опуская взгляд обратно в книгу. Он лижет уголок губ, и смотрит на Феликса, как бы проверяя, слушает ли тот, и, чуть прокашливаясь, начинает читать. Мягкий, чуть хриплый голос ласкает слух. Рифмы перекликаются друг с другом в каждом новом стихотворении. И каждое из ранее прочитанных сливается с тем непримечательным шумом природы, создавая идеальную гармонию, так, что Феликс слушает как заворожённый. Наблюдает, как чужие карие глаза бегают по длинным и коротким строфам, как полные губы приоткрываются или растягиваются в лёгкой улыбке. А маленький Феликс слушает внимательно, напитываясь каждым словом, как цветок после долгой засухи. Ему впервые кто-то читает стихотворения с таким упоением и впервые он по-настоящему кого-то так внимательно слушает. Парень время от времени поднимает на него взгляд и тихонечко улыбается, замечая, как Ли заинтересован. У него всё ещё щиплет коленки, но эта незначительная боль быстро забывается, как и змей, недавно бывший трагедией. — Ты можешь сесть ближе, если хочешь, — говорит парень, указывая на место рядом с собой. И Феликс тут же пододвигается. Он тянет шею, чтобы заглянуть в книгу и увидеть те строчки, которые ему читают. А в груди так внезапно сердце стучит сильно, и тепло становится в животе, будто на него грелку положили. И голос начинает вновь. Феликс не знает, сколько точно проходит времени, может, они сидят тут уже целую вечность, и его родители успели состариться за это время, как и он сам. Чуть позже он, когда парень предлагает почитать ему небольшие рассказы, заслушавшись, укладывает ему голову на плечо, как привык делать с мамой. — Вот этот мой любимый, — парень показывает пальцем в текст, переворачивая страницу, и улыбается тепло. Теплее, чем солнце. — Прочитай, пожалуйста, — просит Феликс, а у самого, когда два юношеских взгляда встречаются так близко, сердце трепещет. Он совсем не обращает на это внимание, наверное, это просто волнение. Он часто волнуется по пустякам. — Хорошо, — отвечают ему. Парень облизывает губы, пока Феликс тянет носом воздух и прикрывает глаза, всё так же, устроив голову на чужом плече: — «Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои — Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне Безмолвно, как звезды в ночи, — Любуйся ими — и молчи…» End of Flashback Феликс прислоняется спиной к стволу дуба, громко выдыхая, и крутит в руках подобранный с земли лист. Внутри оседает непонятное чувство, такое, будто проводишь рукой по пыльной коробке, в которой лежит нечто ценное. Вроде неприятно, но в то же время радуешься, что сохранил эту самую коробку. Из собственных мыслей его вдруг вырывает шевеление со стороны. Высокий силуэт показывается оттуда же, откуда пришёл сам Феликс — с заросшего поля. Ли тут же отлипает от ствола, обращая всё внимание на приближающегося парня. Его чуть отросшие каштановые волосы треплет ветер, лёгкая белая рубашка облепляет худощавое тело, развеваясь со спины. Он идёт, смотря в землю, в руках что-то очень похожее на небольшой блокнот и книжку — Феликс не может рассмотреть должным образом. У самого парня просыпается ощущение, что его здесь быть не должно, что нужно поскорее сматываться. И чувство это очень знакомое, потому что он остаётся стоять на месте. Подойдя к самому дубу парень останавливается, поднимая наконец голову, и окидывает Феликса взглядом. — Добрый день? — он склоняет голову на бок. Феликс всматривается в его лицо, словно пытается что-то прочитать по нему. — Не пугайтесь так, я лишь забыл здесь некоторые свои вещи, — поджимает губы он, обходя дерево и поднимая с земли парочку карандашей, которые Ли совершенно не заметил. Ему хочется сказать, что он не пугается, но губы не разлепляются. — Если вы пришли сюда подумать, то сделали правильный выбор, — говорит парень. — Здесь спокойно, — он кивает сам себе и улыбается одними лишь губами. Феликсу кажется, что глаза его эта улыбка совсем не трогает. Они остаются холодными, даже будто немного тусклыми, не такими, как у всех остальных людей. — Да… спокойно, — бурчит Феликс себе под нос так, что его ответа, наверное, даже не слышно. Незнакомец, правда, и шагу назад больше не делает. Лишь стоит напротив, крутя в руках остро заточенный — совершенно не выглядит, будто его заострили точилкой, скорее обстругали — карандаш. — Удивительно, что вы сюда забрели, — говорит вдруг он. Феликс смотрит с непониманием. — Здешние-то люди не особо интересуются… подобным, а вы, кажется, приезжий. Удивительно, — ветер треплет волосы им обоим, немного шумит в ушах. — С чего выводы, что я приезжий? — Не так уж много тут молодых людей, чтобы не запомнить лиц, — парень уже разворачивается, чтобы уйти, но почему-то вот так просто дать ему это сделать Феликсу не позволяет его собственное нутро. — Как, — он делает шаг вперёд, — как твоё… ваше имя? — тот останавливается и поворачивает голову через плечо. — А твоё? — Феликс, — выдыхает он без доли сомнения или беспокойства. Незнакомец недолго молчит, щуря глаза, всматриваясь в чужое лицо. У Феликса в этот момент, кажется, щёки напитываются краснотой. А после пауза прерывается. — Приятно познакомиться, Феликс… — он легонько улыбается всё так же, не трогая глаз и, развернувшись, молча направляется обратно к тропинке. Феликс смотрит ему в спину, пока незнакомец не скрывается из виду окончательно. Ли не понимает зачем, но всё же следует совету, садясь у корней дуба и вытягивая ноги на траве. Вот только не на том месте, которое уже насижено другим человеком, а рядом. Потому что он всегда садился рядом. Феликс поднимает голову, упираясь затылком в ствол, и слышит, как наверху шуршат листья и где-то там, в рощах и лесах громко поют птицы. И правда спокойно. Тихо и умиротворённо. Совсем как десять лет назад, думает он. Он теряет счёт времени, прислушиваясь к собственным раздумьям, которые клубятся как пар изо рта на морозе. Ему мерещится мамин голос, зовущий маленького сына домой, потому что уже начинает темнеть, и красный змей, летящий птицей по небу. Феликс приоткрывает глаза, когда чувствует щекочущие прикосновения у себя на руке, и замечает пёструю божью коровку. Она быстро ползет до его пальцев, пока парень вглядывается в чёрные пятнышки на её крыльях, а после, дойдя до кончиков, взлетает. Его раздумья окончательно прерывает птица, непозволительно громко машущая крыльями. Она садится на ветку прямо над Феликсовой головой и глупо ею крутит в разные стороны. Парень усмехается без улыбки и проводит рукой по выступающим корням в последний раз перед тем, как вдохнуть полной грудью и подняться на ноги. — Безмолвно, как звезды в ночи… — шепчет он себе под нос, вновь пихая руки в карманы и направляясь всё к той же тропинке. Феликс лишь раз оглядывается на раскидистое дерево, прежде чем скрыться из виду. А на языке всё ещё приторно кисло и красным по лазурному рябит в глазах. «Приятно познакомиться, Феликс…» Наверное, с этим местом его всё же связывает куда больше, чем он предполагал.