Ромашки цветут в октябре

Велосипед летит по обочине, подгоняемый безустанно крутящимися педалями. На ручке болтается вручённая матерью хлопковая сумка. Парень смотрит по сторонам, вглядываясь в даль, словно что-то ищет. Ветер без остановки треплет светлые волосы. До города ехать от силы двадцать минут, но если как следует поднажать, то можно справиться и за пятнадцать. Мама поручила Феликсу сбегать на рынок и закупить некоторые продукты, потому что, по её словам, в холодильнике через пару дней повесится мышь. Парень без каких-либо возражений согласился и, взяв из женских рук сумку и список необходимых покупок, вскочил на велосипед. Сегодня погода жаркая, солнце нещадно палит, нагревая макушку, поэтому Феликс жалеет, что не надел ничего на голову. В городе носить головные уборы не приходилось — всегда было где спрятаться от солнца — да и жары как таковой практически не было. Поэтому сейчас парень, заворачивая на более узкую дорогу, поднимает руку к глазам, чтобы ни в кого по случайности не врезаться. Здесь, где на узеньких улицах лишь местами стоят автомобили, появляется ощущение, что ты попал совершенно в другую вселенную. Феликс всматривается в проходящих мимо людей не только для того, чтобы ненароком их не сбить, но и потому что выглядят они совершенно… иначе. Одеты все достаточно просто и легко, женщины, не стесняясь, вяжут на головы платки, чтобы укрыться от солнца, в углу у небольшой лавки с различными безделушками играют дети. Феликс останавливается почти в самой середине улицы, невольно задерживает внимание на молодых парнях, судя по всему, грузчиках, вносящих коробки в приоткрытую дверь дома. Старушка придерживает им дверь, пока те, смотря друг на друга, растягивают на своих загоревших лицах дружеские улыбки и вскоре скрываются в помещении. Блуждать по улочкам приходится не так уж долго. Вспоминая разъяснения матери, Феликс быстро находит местный рынок. По её словам, продукты здесь намного лучше, нежели в обычных магазинах, потому что всё свежее, выращенное знакомыми руками. Парень не спорит. Просто проходит под настил, которым укрыт весь рынок, и идёт к лавке с кисломолочными продуктами, катя велосипед рядом с собой. Он просит грузную темноволосую женщину свесить ему немного сыра и дать бутылку молока. После быстро закупается мясом, отмахиваясь от жужжащих рядом ос, и следует к широкой лавке с различными овощами и фруктами. Феликс рассматривает внимательно, чтобы не взять домой чего порченного, когда слышит рядом, выделяющиеся из кучи остальных, звонкие голоса. Небольшая компания подростков резво переговариваются. Настолько, что парню удаётся расслышать едва ли не каждое слово. — Слышали? Этот чудик сегодня с утра опять был на ржаном поле. Мой дед его видел. — Неудивительно. Он там походу теперь живёт. — Скажи деду, пусть, в следующий раз, как его увидит, кинет в него пару яиц. Он же всё равно петух, — парень, говорящий это, хрюкает со своей же остроты. — Ага, петух ещё какой. Надо его как-нибудь подловить на этом поле, а то в последнее время он наверняка забыл, где его место, — звучит весьма угрожающе. Феликс продолжает стоять на месте, делая вид, что выбирает помидоры, на деле отведя взгляд в сторону. — Я слышал, что в последнее время он вообще слетел с катушек, — говорят загробным голосом. — Говорят, он даже не плакал на похоронах собственной матери. — Спорю на то, что он там смеялся. Как чокнутый, — усмехается ещё один голос. — Да-а, эта тема никогда не уляжется, — громко вздыхает чужой голос прямо у Феликса под ухом, так, что тот вздрагивает от неожиданности, тут же поднимая голову. Он видит перед собой крепкого парня с волосами чуть темнее соломы, большим носом, с широкими, словно бычьими ноздрями, и большими добрыми глазами. Этот контраст никак не укладывается у Феликса в голове, заставляя парня промаргиваться, пока незнакомец напротив, кстати, стоящий за лавкой, смотрит на ту небольшую группу подростков. — О ком они говорят? — спрашивает Феликс, нахмурив брови. — Да есть тут один чудаковатый паренёк, местная шпана любит до него докапываться. Ты ведь приезжий? Не забивай этим голову, — парень лезет под прилавок, чтобы добавить в корзины овощей. — Сын миссис Ли, верно? — Да… а она что, говорила тебе? — в недоумении интересуется Феликс. Он этого парня впервые в жизни видит, а тот уже в курсе что, где и как. Вот что значит небольшой город. — Вообще, нет. Ба мельком о тебе упомянула, — он кряхтит, передвигая тяжёлые мешки под прилавком, а после выпрямляется. — У тебя глаза как у неё, и носы у вас одинаковые. А ещё эти, — он тыкает себе по щекам, — веснушки. У неё такие же, — Феликс машинально прикасается к собственному лицу. Он никогда и не думал особо об их с матерью схожести. — Так вы всё же знакомы? — Ага, есть такое. Бан Чан, — он протягивает Феликсу руку, и тот всё ещё с небольшим сомнением её пожимает. — Можно просто Чан. — Феликс. Но ты, наверное, уже в курсе, — Чан коротко усмехается в ответ на его слова. — Мама попросила купить овощей, вот, — он протягивает парню список, чтобы не перечислять всё самому. — Будь добр, свешай по списку. — Уно моменто, — заверяет его Чан. Феликс, во время того, как он набирает в мешочки нужные овощи, никак не может отделаться от мысли о том самом чудике, про которого говорили школьники за его спиной. Однако, полностью погрузиться в мысли ему не дают, потому что парень справляется быстрее, чем Феликсу того хотелось бы. — Спасибо, — говорит он и, принимая из рук Чана мешочки и складывая их в хлопковую сумку, отдаёт деньги. — Ну, ещё увидимся, — с воодушевлением говорит парень и улыбается, так что на щеках тут же проявляются небольшие ямочки. Феликс не может удержаться от мысли о том, что этот Бан Чан выглядит как сплошной ходячий контраст и не меньше. Люди обычно представляют собой нечто одно целое, сочетаемое между собой, а у этого ни голос, ни эта добродушная, даже какая-то наивная, доверчивая улыбка совершенно не вяжется с видом грузного широкоплечего и широкобрового мужика. Однако на первый взгляд ему всё же не дашь больше двадцати пяти. — Да-а, увидимся, — Феликс поднимает руку в знак прощания и, сам того не осознавая, чувствует, что говорит чистейшую правду. Внутри почему-то живёт нечто неописуемое, говорящее, что Чан сыграет в его дальнейшей жизни отнюдь не последнюю роль. Всю дорогу до дома он прокручивает в своей голове, как кассетную плёнку туда-сюда, мысль не столько о неожиданно встретившемся ему Чане, который, кажется, знает о Феликсе больше, чем он сам, сколько слова о той шпане и чудике, которого они задирают, видимо, уже не первый год. Ли в курсе о существовании буллинга, и нет совершенно ничего удивительного, что даже в такой глуши как этот маленький и, казалось бы, тихий городок, тоже есть дети, подвергающиеся травле со стороны своих сверстников. Это никогда не закончится, если здраво посудить. Сильные всегда будут принижать слабых, такая своеобразная пищевая цепочка в обществе, и всё это накручивание себя никак не поможет ситуацию исправить. Да и нечего исправлять. Феликс этого «чудика» даже не знает. Так почему же эта мысль въелась в его извилины и никак не хочет уходить? Он не знает. Просто продолжает быстрее крутить педали, выезжая с узких улиц на широкое шоссе, и старается не вглядываться в поля, чтобы не давать своему скупому воображению воли. По дороге он обращает внимание лишь на высокого худого парня, залезшего на яблоню в саду одного из домов. Он крепко держится за ветви, срывая с них плоды и совершенно беспорядочно скидывая их, судя по всему, в корзину, стоящую на земле. Лицо его уловить не получается — оно размазывается от скорости, до которой Феликс, сам не заметил, как разогнал велосипед. Единственное, что он слышит — протяжный свист и чужой неразборчивый голос за своей спиной, когда уже проезжает неизвестный дом. Но несмотря на это, сомневаться в том, что свист и голос принадлежали тому парню на яблоне, почему-то, совсем не приходится. Феликс доезжает до дома быстрее, чем думал. Мама, судя по звукам, убирается в саду. Непонятно, правда, что там ещё можно убирать, поскольку все цветы находятся в идеальном порядке. Кажется, ни одного сорняка рядом с ними даже под микроскопом не получится обнаружить. Парень оставляет продукты на кухне на небольшом столике и подходит к двери, выходящей на задний дворик, полностью усаженный цветами. Мама всегда любила растительность дома и, когда Феликс ещё рос здесь, только начинала высаживать что-то сама и потихоньку собирать букеты для друзей и знакомых. Сейчас, насколько он знает, она плотно занялась флористикой, которую изучала по различным библиотечным книжкам и видеороликам. В один из её визитов к сыну в город она рассказала, что пыталась даже купить курс по флористике, но у неё ничего не вышло. Отец подарил ей его на следующий день рождения. — Ты уже вернулся? Какой шустрый, — смотрит мельком на сына женщина, вставшего в проходе. Она опрыскивает из пульверизатора белые колючие кустарники роз, аккуратно придерживая бутон за нижние лепестки. Феликс наблюдает с какой нежностью она обращается с хоть и хрупкими, но обыкновенными цветами. Многие люди вовсе не видят в цветах ничего завораживающего. Для них одуванчики — обычные сорняки, а ромашки — малютки, на чьих лепестках только гадать на любовь. Розы — просто розы, вредные и колючие, пионы — просто пионы. Мама же всегда видела в них что-то большее. Каждый цветок был для неё, как отдельное существо со своей душой, именно поэтому она предпочитала живые цветы срезанным, несмотря на то, что работала чаще всего с последними. — Да, тут ведь недалеко. Тебе помочь чем-нибудь? — она задумывается ненадолго, оставляя между ними висящую тишину, которую Феликс боится прервать, а после произносит: — В большой комнате стоят две орхидеи, принеси их мне, пожалуйста. А то пора бы их наконец пересадить. Парень кивает на это поручение, тут же удаляясь в глубине дома. «В большой комнате» повторяет он про себя. Раньше эта комната называлась «наша с отцом», но с тех пор, как они развелись, и Феликс вместе с папой переехал в город, мама перестала называть какие-либо вещи их общими. Наверное, пыталась в полной мере справиться с мыслью о расставании, думает Феликс. Развод никогда не был её инициативой, скорее простой необходимостью, нежели настоящим желанием. Мама любила их больше всего на свете и делала для них всё, что могла, но это не помогло связать их жизненные пути достаточно крепко, и вот сейчас Феликс боится, что по швам треснуло абсолютно всё. Не только брак родителей, но и материнская любовь. Он поднимается по лестнице и входит в комнату, некогда называвшуюся родительской, осматривается по сторонам лишь в поисках орхидей, но всё же невольно цепляется взглядом за обрывки прошлого, с такой ясностью тут оставленные. Комната, конечно, изменилась за последний десяток лет. Не то чтобы Феликс даже будучи маленьким часто бывал здесь, у него были и поинтереснее места для игр, но тем не менее, многое, из того, чего здесь теперь нет, ему удалось запомнить. Например, фотография родителей со свадьбы, висевшая над комодом, теперь заменена небольшой картиной. Вряд ли мама знает имя этого художника, её удовлетворяет хотя бы то, что полотно делает комнату не такой пустой. Старые книги, которые теперь, очевидно, покоятся в коробках в старой Феликсовой комнате, заменены новыми, с красивыми глянцевыми переплётами и белыми страницами. Парень рад, что мама читает так же часто, как делала это раньше. Хоть что-то осталось от неё прежней. Двуспальная кровать выглядит слишком громоздкой для одного человека и, наверное, женщине в ней спать достаточно одиноко. Окно прикрывает белый тюль, пропускающий в помещение яркий свет, как и во всех других комнатах. На комоде книга с торчащей цветастой закладкой, а рядом с ней полупустая кружка с уже остывшим чаем, который мама заварила как раз перед его уходом. Обычно женщина старается поддерживать в доме постоянный порядок и не оставлять кружки в других комнатах, но в этот раз она выглядела слишком уж задумчивой, поэтому вряд ли запомнила, что вообще пила сегодня чай. Узкий подоконник уставлен цветочными горшочками, среди которых Феликс и находит две цветущие орхидеи. Он осторожно, как в музее, пересекает комнату, сам не понимая, почему так остерегается притрагиваться здесь хоть к чему-то, берёт в обе руки по цветку и решает как можно скорее удалиться. Трудно сказать, насколько сильно сказался на десятилетнем мальчике развод родителей. Тогда это было что-то из разряда сложных взрослых дел, в которые не хотелось совать носа, поэтому Феликс слепо доверялся матери с отцом и делал то, что они считали нужным. Бесполезно отрицать, что он скучал по маме хотя бы первое время, ещё до того, как его накрыло бесконтрольной волной всевозможных подростковых проблем, учёбой, новыми знакомствами. Они созванивались чуть ли не каждый день, мальчик старался в красках рассказать маме о новой школе и о людях, с которыми познакомился, пока та слушала его с упоением и в тайне с ноющим сердцем. Женщина всегда хотела быть рядом с ним, со своим сыном. Она хотела бы переживать с ним пубертатный период, возможно, непонимание друг друга, первую влюблённость; хотела бы слушать от них с мужем о машинах или рыбалке, о бизнесе, в котором ни черта не смыслила. Она очень хотела бы, чтобы жизнь её семьи сложилась иначе, чтобы не пришлось выбирать. Но получилось так, как получилось. Временами она всё ещё корит себя за то, что не поехала тогда вместе с ними и дала браку на почве разногласий развалиться. Как бы «Неужели я бы не смогла приспособиться к жизни в городе?», и множество других вопросов, которые она себе задавала, боясь на деле получить ответ. Потому что знает, что не смогла бы. Всегда знала. — Вот, держи, — говорит Феликс, ставя прозрачные горшочки на траву рядом с мамой. Та благодарно ему улыбается. — Что-то ещё? — Нет, — женщина качает головой. — Ты и так уже много чем помог, отдохни. Можешь сходить прогуляться, погода сегодня замечательная. «Жара» — думает Феликс. Он жару не особо любит. Собственно, как и холод. Не нравится ему всё это впадение в погодные крайности. — Немного не для меня, — поджимает губы, — пожалуй, найду себе занятие где-нибудь в доме, — он указывает большим пальцем себе за спину и пятится назад, пока мама одобрительно кивает и уже возвращает внимание к цветам. Диалоги их все эти полтора дня выглядят весьма натянутыми. Будто пытаешься найти общие темы с человеком, которого видишь первый раз в жизни. Немного странно, с учётом того, что Феликс разговаривает с собственной матерью, с которой у него, казалось бы, так много общего. Если быть честным хотя бы с самим собой, на душе это оседает липкой неприязнью. Не к чему-то конкретному, а просто к тому, что выходит. Он надеялся, что всего этого непонимания удастся избежать и как-то даже упускал из виду, что едет в гости к человеку, с которым практически перестал нормально общаться, но, видимо, слишком много воды утекло за последние десять лет их разлуки, так что теперь игнорировать факт невозможности лёгкого и спокойного понимания и общения со своей матерью не получается. Феликс вообще достаточно мало думал, когда принимал решение резко собрать вещи и рвануть не на какие-нибудь острова, а в глухой домик детства в небольшом пригороде небольшого малоизвестного городка, чтобы сменить обстановку. Конечно, он мог сделать это ещё сотней различных способов, но первым, пришедшим в голову, и к тому же самым правильным, почему-то оказался приезд сюда. В дом, некогда называвшийся родным, где уже взрослый Феликс считает ступеньки, поднимаясь по лестнице в свою комнату, как делал годами ранее. У него ровно ноль мыслей о том, чем бы он мог заняться. Всё, чего ему хочется — отключиться от проблем, на постоянной основе крутящихся в его голове. Он приехал сюда именно для того, чтобы отвлечься, но по итогу всё никак не может оставить безостановочные размышления об учёбе и отцовском бизнесе, которым тот загружает его голову последние пару лет. Парень открывает дверь и встаёт прямо на пороге. Смотрит на стоящие всё на том же месте коробки с книгами, на неразобранную вчера сумку и развороченную кровать, которую он так и не удосужился застелить с утра. Феликс суёт руки в карманы и медленно вышагивает до середины комнаты, пытаясь понять собственные чувства. Внутри всё мешается, невозможно разобрать что-то конкретное. Это тоска по городу? Это из-за непривычной атмосферы? Это нахлынувшие воспоминания? Парой минут позже стоять как истукан ему надоедает, поэтому Феликс, громко выдыхая, шагает к коробкам. Он двигает их к стене, стараясь не порвать, чтобы освободить в и так не особо большой комнате место. После заправляет кровать, поглядывая в окно, где лишь изредка по своим делам снуют люди. Попутно взбивает подушку, как всё детство для него делал отец перед сном. А после принимается наконец за неразобранные вещи, складывая их в свой прежний шкаф, и старается не думать о том, как ощущение детства, проведённого здесь, искажаясь, начинает поминутно исчезать.

////

Ноги шуршат травой, пока мальчик быстрым шагом направляется к высокому дереву. На коленях пластыри поверх запёкшихся ранок. Уже совсем не жжётся. Он останавливается, поднимая взгляд от земли. На голове новенькая шляпа, которую мама купила только вчера. Он выбрал её, чтобы быть похожим на ковбоя, и радовался весь остаток дня, практически не снимая убора с головы. Мальчик смотрит вперёд и широко улыбается, завидев у дерева знакомую высокую фигуру. Неужели снова! — Привет, — радостно восклицает Феликс, подбегая ближе. Темноволосый паренёк поднимает на него голову. Вновь босой. На коленях раскрытый блокнот с чистыми страницами. В руке вертится огрызок карандаша. Он щурится, потому что свет попадает ему прямо в глаза сквозь ветки. Феликс боится, что он его не узнает, поэтому вытирает вспотевшие ладошки о шорты, когда паренёк всё же добродушно усмехается: — Привет, ковбой, — у мальчика на душе тут же легчает. Парень хлопает по месту рядом с собой и тот усаживается, скрестив ноги. — Давно не виделись. И правда давно, думает Феликс, но в реальности просто кивает. — Чем… занимаешься на этот раз? — он заинтересованно, как познающий мир ребёнок, поглядывает на неизвестный блокнот. — Рисую. — Здесь же ничего нет, — он смотрит вдаль на поле и лес, виднеющийся ближе к горизонту. Только крапинки гуляющего скота отсюда можно рассмотреть, и птиц, то и дело порхающих над головами. — Кого ты рисуешь? — Не знаю, всё, что в голову придёт, — пожимает плечами парень. И улыбается. Так тепло и глупо, смотря лишь на пока что пустой разворот своего блокнота. А Феликс чувствует, как от этой улыбки в животе словно зажигается маленькое солнышко. Он осторожно ползёт изучающим взглядом по лицу парня. На длинных ресницах будто оседают капельки света. Загорелая карамельная кожа, и милая небольшая родинка на носу, которая сразу же бросается в глаза. Губы слегка обкусаны, на шее будто совсем недавно начавший проявляться кадык в обрамлении слабых венериных колец. Руки, украшенные еле заметными шрамиками. Тёмные волосы, слишком короткие, чтобы заправить за ухо, но слишком длинные, чтобы не лезть в глаза. И Феликс в этот момент, когда парень так лёгонько усмехается, начиная выводить что-то на бумаге, думает, что перед ним сидит самый необычный человек, какого он когда-либо встречал. — Хочешь? Парень достаёт из кармана несколько конфет в разноцветных обёртках и кладёт их на ладонь прямо перед Феликсом. Тот кивает, выбирая фиолетовую, и только потом замечает, что у паренька за щекой тоже леденец. Он кладёт конфету на язык и тут же морщится. Парень напротив него тихо смеётся, пока на языке у Феликса кисло-кисло. Тот жмурит глаза, быстро конфету разгрызая, и тянет носом аромат свежей травы под ногами и тепла чужого тела, прислонённого спиной к дубовой коре. А рот всё полнится слюной. И на языке всё кисло-кисло. И тембр чужой мягко что-то под ухом бормочет. И ресницы Феликсовы трепещут… Сновидение рассеивается, когда парень открывает глаза, поднимается и смотрит вокруг, понимая, что он всё ещё находится в своей же комнате. И нет здесь никакого дуба, никакой травы и других людей. А во рту вместо приятной кислоты только жажда просыпается. Он трёт глаза, падая обратно на подушки. За окном только начинает разгораться рассвет. Мелкой паутиной стоит меж деревьев белый туман, а птицы уже вовсю напевают свои излюбленные трели. Феликс понимает, что попытки заснуть обратно просто тщетны, когда вдруг вновь вспоминает разговор на рынке, почему-то не дававший ему покоя весь вчерашний вечер. Он глубоко вдыхает, ещё недолго думая, и смотрит на восходящее солнце, кусая губу. Правду ли говорят, что спонтанные решения всегда оказываются самыми лучшими? И, откидывая одеяло, Феликс поднимается с кровати.

////

Он старается как можно более бесшумно выбраться из дома, чтобы не разбудить маму, и сесть на велосипед. Если быть честным, то он совершенно не знает, что делает и куда собирается ехать в такую рань. Просто что-то в груди подсказывает ему, что прокатиться по туманным безлюдным дорогам будет намного лучше сна именно этим утром. Высокая трава всё ещё покрыта росой, поэтому Феликс мочит кеды, выезжая на широкую дорогу. Мчится мимо домиков, в которых люди ещё с огромной вероятностью спят, потому что, когда он уходил, часы над дверью показывали всего половину пятого. Парень доезжает до открытой местности, как раз до того самого поросшего сорняками некошеного поля, за которым растёт многолетний дуб. Он останавливается и приподнимается, чтобы рассмотреть, не сидит ли кто подле дерева, но даже со своим стопроцентным зрением не замечает ни единого силуэта. Задумчиво нахмурив брови, Ли сначала упирает взгляд себе под ноги, а после обводит им просторы рядом с собой. По другую сторону поле скошено — наверняка здесь время от времени пасут скот — и парень обращается к практически взошедшему солнцу. «Слышали? Этот чудик сегодня с утра опять был на ржаном поле. Мой дед его видел» Феликс усаживается обратно на велосипед и разворачивается. Утренняя влажность приятно холодит кожу, пока он едет, приподнявшись с сидения, и высматривает в ближайшей местности хотя бы одну высокую фигуру. — Ржаное поле… ржаное поле… — повторяет он себе под нос, когда наконец видит жёлто-зелёное полотно, освещённое золотым утренним солнцем. Феликс притормаживает, улавливая выглядывающее из колосьев тёмное пятно волос. А затем, подъезжая ближе, останавливается. Он видит лишь чужой затылок и мягкую на вид ткань рубашки цвета синей лазури на выглядывающем торсе. Рука машет слегка беспорядочно сначала справа, где-то в колосьях, а после перед собой, и Феликс щурится, пытаясь понять, что незнакомец делает. Он оставляет велосипед на подножке у дороги и шагает в высокую рожь, смотря только на парня, на всякий случай, чтобы не потерять его из виду. Но тот продолжает стоять на месте, не обращая никакого внимания на явно приближающегося и шуршащего колосьями Феликса за его спиной. Подойдя достаточно близко, чтобы можно было увидеть парня во весь рост, Ли замечает деревянную верхушку этюдника, выглядывающего из-за фигуры. И отчего-то удивляется ещё сильнее. — Так это ты, – еле слышно произносит Феликс, убеждаясь, что перед ним стоит именно тот, о ком он думал. – Ты здесь рисуешь. А я-то думал… — продолжает тихо. Парень напротив, даже не вздрогнув, тут же замирает. — Думал, что я делаю что? — Не знаю, но судя по разговорам, что-то не особо пристойное, — он пожимает плечами. — Для некоторых людей и поэзия Гинзберга была чем-то не особо пристойным, но его это не остановило, — то ли с усмешкой, то ли с уколом произносит парень и наконец медленно поворачивается к Феликсу лицом. — Так неужели меня должно? — Нет… — запинается тот, — я не это имел в виду, — парень, ничего не отвечая, возвращается к этюднику. У Феликса нет ни единой идеи, о чём можно было бы спросить. Он вообще не знает, для чего конкретно сюда приехал. Убедиться, что «Чудик», про которого шла речь, это именно тот, о ком он думал? Или чтобы знать, что его никто не тронул и парень всё ещё в порядке? — Ты… не сказал мне своё имя в прошлый раз. — А тебе и правда так интересно? Да. Да, ему действительно интересно, и глупо будет это отрицать. Весь этот парень ужасно походит на воплощение странности во всей её красе. — Про тебя здесь, похоже, на каждом углу говорят. Удивительно, что я ещё не в курсе. — У тебя из головы ещё городской шум не выветрился, Феликс, — вздыхает парень. — И я бы посоветовал меньше слушать людей. Здешние жильцы весьма слепы, — он кидает последнее предложение через плечо, и Феликс замечает на его мелькнувшем лице подобие грустной улыбки. — И всё же. Как твоё имя? — «Чудик», произносит он про себя. Повисает недолгая пауза, прерываемая лишь играющим в волосах и шуршащих колосьях ветром. Тишина эта кажется весьма успокаивающей, в то время как Феликс, не отрываясь, смотрит на уже не такого уж и незнакомого парня. Тот поворачивается на все сто восемьдесят градусов, так, что Ликс тут же замечает измазанные в краске кончики пальцев. Лёгкая лазурная рубашка развевается на ветру вместе с тёмными прядями волос, пока парень, крутя в одной руке кисть, а в другой держа палитру, всматривается в Феликсово лицо. А после произносит: — Зови меня Хёнджин. Так вот, значит, как. Хёнджин. — Приятно познакомиться, Хёнджин, — кивает ему Ли и подходит чуть ближе. — Так… ты и правда приходишь сюда рисовать в такую рань? Зачем? — Ты ведь сам ответил на свой вопрос. Рисовать. Писать, если быть точнее, — спокойно отмечает тот. Феликс обходит этюдник, чтобы иметь возможность смотреть на Хёнджина и одновременно не отвлекать его от работы. — Понимаю, но разве не легче делать это с фотографии. Одна секунда и щёлк, — он показывает руками будто нажимает на спусковой механизм фотоаппарата. — Вот и готова картинка, с которой можно рисовать, — Хёнджин усмехается и качает головой, словно Феликс несёт несусветную чушь, пока смешивает новые цвета на деревянной палитре. Сам Ликс не может заставить себя оторвать взгляд от чужих бледно-персиковых губ и рук, так тщательно мешающих краски друг с другом. — Это называется референс, — Хёнджин поднимает голову. — А? — Картинка, с которой можно рисовать, — это референс, — объясняет он. — И я знаю, что так можно. Просто с натуры пейзажи получаются намного лучше, — Хван отвлекается от работы, осматривая оранжево-розовое небо у Феликса за спиной и раскинувшееся на километры ржаное поле, и вдыхает полной грудью. — Так ты художник. — Скорее любитель. Художник слишком уж громко сказано, — качает головой. — И что ты обычно рисуешь? — Хёнджин в ответ слегка задумчиво пожимает плечами. — Всё, что в голову придёт, — он делает на холсте несколько мазков краски, в то время как Феликс ловит себя на желании заглянуть за этюдник и получше рассмотреть, что же там получается. Сам Ликс в искусстве хуже чайника, из художников ему известны только Леонардо да Винчи и Микеланджело, и те лишь из школьной программы, ибо блистательную «Мона Лизу» невозможно не знать. Для него вся эта живопись была и является чем-то далёким и непонятным. Сложно поверить, что какая-то не очень реалистичная мазня может растопить человеческое сердце и заставить чувствовать хоть что-то. — Для меня это своеобразная… медитация. Если ты понимаешь, о чём я. — Если честно, не особо, — Феликс суёт руки в карманы кофты. Он буквально всем телом чувствует эту странную атмосферу, которой заряжается воздух, когда он стоит рядом с Хёнджином. — Не понимаю всего этого… — он обводит рукой этюдник с красками, — искусства. Парень вновь ухмыляется, кладёт кисть в небольшой деревянный ящичек под планшетом и принимается закрывать краски. — Не беспокойся. Ты не один такой. Почти все люди на свете не понимают искусства. Любого. Не обязательно именно живопись, — он поднимает голову, и Феликсу не нравится тот взгляд, которым Хван его одаривает. Не нравится, потому что он никак не может понять, как этот загадочный, вроде как затравленный, но при этом достаточно смелый юноша к нему относится. — Это ты сейчас таким образом половину планеты глупой назвал? — Нет. Я уже говорил, что люди слепы. Иногда глухи, иногда глупы. Все по-разному. Однако они не смогут изменить истины, — Ли хмурится, когда тот присаживается на корточки и подбирает с земли небольшой футляр с карандашами, складывая туда помещающиеся кисти. — Истины? — Да, — выдыхает Хёнджин и, смотря прямо в глаза, говорит: — Искусство — вот единственное, что спасёт мир от гибели. — Вот оно что, — усмехается Феликс, отводя взгляд в сторону. Уж точно не такой разговор он себе представлял, когда уезжал из дома с восходом солнца. — А как же любовь и красота? — Это лишь частицы, которые помогают творить. Любовь и красота никогда не смогут потягаться с кистью и словом, потому что последние создают первых. Сотворённое не может покорить создателя. Феликс на несколько секунд задумывается, оставляя их обоих в тишине. Ещё немного сонный мозг, не привыкший к столь ранним подъёмам, отказывается воспринимать подобные философские рассуждения, поэтому парень решает просто ответить: — С виду ты не похож на циника. — Я им и не являюсь, — он убирает краски, ловко складывает ножки этюдника, превращая его в маленький чемоданчик, а в другую руку берёт недописанный холст. После выпрямляется и вновь смотрит на Феликса. Бог знает, сколько раз они пересеклись взглядами за этот наикратчайший разговор, выудить из которого действительно ценную информацию даже не представляется возможным. — Циники не могут быть художниками. И даже любителями. Хёнджин ещё недолго глядит ему в глаза, после чего разворачивается и начинает двигаться через высокие колосья к дороге. Вот так просто уходит. Феликсу даже не верится. Какая-то его часть, именно та, что господствовала в городе, могла бы посчитать такое обрывание диалога равносильным плевку в лицо, но, почему-то, смотря в спину удаляющемуся парню, Феликс не чувствует и капли раздражения. Всё, что наполняет его голову — непонятный осадок, как после пары по философии, но не такой занудной как обычно. — И ты просто вот так уйдёшь? — Феликс быстро перебирает ногами, стараясь не запнуться, чтобы догнать парня. — А ты ждёшь от меня ещё чего-то? — бросает Хёнджин, даже не повернувшись. Они уже подходят к дороге. — Ну, не знаю. Обычно люди заканчивают мысль, перед тем как уйти. Или хотя бы прощаются нормально, — говорит он с нескрываемым подстреканием. Может, где-то внутри он всё-таки немного злится, потому что до не совсем проснувшегося мозга начинает доходить смутное ощущение, что его прямо сейчас выставляют дураком. — Не думал, что мы уже прощаемся, — они выходят на обочину, именно туда, где стоит оставленный Феликсом велосипед, и встают друг напротив друга. — Поэтому начал уходить. — Но ведь ты пошёл за мной, — Феликсу бы хотелось описать этот тон как флегматичный, но увы, это слово не подойдёт. Он скорее… немного колющий. Но не настолько, чтобы поморщиться. Скорее наоборот. Хёнджин смотрит Феликсу в глаза, вглядываясь в каждый поочерёдно. Парень не знает, чего такого он рассмотрел в его совершенно обычных карих, но такое пристальное внимание даже немного смущает. Феликс усмехается в тишину, делая шаг назад, и суёт руки в задние карманы. — Думаю, вот теперь точно прощаемся, — говорит он. Хван перехватывает холст поудобнее и поджимает губы, в то время как Ликс подходит и снимает велосипед с подножки. — Приятно было… поговорить, — как-то натянуто слышится с его стороны. Но не говорить ведь, что это был один из самых странных диалогов, которые ему приходилось вести за последние пять лет. Он оборачивается к Хёнджину и поднимает руку в прощающемся знаке. Тот, стоящий всё на том же месте делает то же самое, слегка улыбаясь, и напоследок говорит: — До встречи, — прямо перед тем, как Феликс кивает и, перекинув одну ногу, встаёт на педали. Хёнджин ещё недолго смотрит на удаляющуюся по дороге фигуру, а после разворачивается и направляется в противоположную сторону. Феликс, крутя педали, вновь чувствует ветер в волосах и приятный холодок на коже, но уже не обращает на это внимание. Его голова всю дорогу до дома остаётся забита лишь одним человеком. «И вправду какой-то странный», — думает он. И почему-то не может не улыбнуться сам себе. Зови меня Хёнджин.