Ромашки цветут в октябре

Даже когда перебьется хрусталь Когда догорят все краски заката Пожалуйста, перестань Ведь я буду рядом

Тёмно-зелёными пятнами, сливаясь в единое цельное полотно, за пыльным окном плацкартного вагона мелькают хвойные деревья. В поезде пахнет лапшой быстрого приготовления и совсем немного чаем. Феликс, постукивая пальцами по небольшому старенькому столику, ощущает резкое чувство дежавю. Время в дороге пролетело незаметно и вот теперь, когда он, заслышав свою станцию, подхватывает всё ту же дорожную сумку и ноутбук в придачу, чтобы пулей вылететь из поезда, внутри у него начинает закипать котелок с волнением. Отец предлагал ему немного подождать и отвезти его самостоятельно, но Феликс вежливо отказался. Он чувствовал, что должен вернуться один. Именно так, как делает сейчас. Всё та же остановка, всё тот же автобус. Кажется, сердце учащает свой ритм с каждым километром, который проезжает эта несчастная жестянка. Феликс кусает губы и стучит ногой по полу в нетерпении. Он, на самом деле, всё ещё немного в шоке от того, что осуществил задуманное и теперь катит навстречу новому будущему. Он не может поверить в то, что его больше ничего не держит. Ни город, оставшийся позади, в который теперь необязательно возвращаться, ни отец, готовый смириться с его выбором, ни собственные рамки, которые наконец получилось раздвинуть достаточно, чтобы научиться дышать полной грудью. Феликс готов к шагу в новую жизнь. Осталась лишь пара незаконченных моментов… Феликс выходит из автобуса и набирает в лёгкие воздух. Перед ним узкая тропинка, рядом с которой больше не растут цветы — через пару дней наступит сентябрь и растительность начнёт увядать. Парень практически не обращает внимания на окружающий его мир, резво пускаясь в путь. Он определённо побежал бы со всех ног, если бы на плече не висела сумка с вещами, а в другой руке — с ноутбуком. Он добирается до дома так быстро, как только может, стучит в дверь носком ботинка и жуёт губу от нетерпения, будто полгода здесь не был. Спустя каких-то несколько секунд дверь всё же распахивается и небрежным «Кто?», и пред ним предстаёт лицо матери. Поначалу удивлённое: она часто моргает и приоткрывает рот, точно хочет что-то сказать — но после удивление слегка спадает, и она наконец спрашивает: — Феликс? Что ты здесь делаешь? — таким неверящим тоном, словно призрака перед собой увидела. Феликс улыбается ей коротко и ощущает острое желание заключить маму в объятия. Что на него вдруг нашло? — Соскучился, — парень пожимает плечами, а когда мама отступает, проходит в дом и ставит на пол сумки. — Я объясню тебе всё позже, хорошо? — говорит он поспешно. — Хорошо, но где отец? Он разве не с тобой? — она выглядывает на улицу, чтобы проверить, не стоит ли там знакомый ситроен. Но там абсолютно пусто. Да и звук двигателя было бы слышно изначально. — Нет, он дома. В смысле в городе. — Эм… ладно, и ты потом… поедешь обратно? Когда? — пока мама смотрит на него ничего не понимающим взглядом, Феликс опускается на корточки и начинает искать что-то в карманах сумки. — Не знаю, может через год-два. Может, вообще не поеду. Я пока ничего не планировал. — Ничего не планировал..? — она осекается. — Феликс, постой, а как же университет и… всё остальное? — спрашивает, уже когда Ликс выпрямляется, засовывая в карман джинсов какую-то небольшую безделушку. Он смотрит на маму последний раз с теплом и заметной радостью и не понимает, как раньше мог так долго находиться вдали и совершенно не скучать. — Я объясню, — говорит он, а затем, не сдержав эмоций, целует женщину в лоб. — Обещаю, — и с этими словами пулей вылетает на улицу. Он хватает прислонённый к стене дома велосипед и, на ходу перекидывая ногу через сидушку, пускается в путь. Феликс крутит педали с такой скоростью, что те начинают жалобно поскрипывать. Выезжает на главную дорогу и когда видит перед собой бесконечную прямую, то разгоняется до максимума. Ветер бьёт в лицо, руки до побеления костяшек стискивают руль, а лёгкие вновь наполняются свежим воздухом до краёв. Феликсу кажется, он летит настолько быстро, что может обогнать дьявола. Наконец, когда он сворачивает к редким домикам, скорость снижается. Феликс чувствует, как гулко бьётся в груди его сердце и как холодеют руки. Велосипед остаётся на подножке у самого крыльца, когда Ли, приковав взгляд к входной двери, ступает по ступенькам. Удивительно, ведь это место и правда успело стать для него родным. Дыхание затаивается само собой, когда рука возносится над деревом, чтобы сделать несколько лёгких ударов. Феликс ждёт, крутя головой по сторонам, а внутри черепной коробки как с самого начала дня так и до этих самых пор, как заевшая кассета: «Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин». Он, по правде говоря, вообще не знает, что сказать, когда их взгляды наконец встретятся. С отъезда прошло чуть меньше недели, но Ли уверен, на Хёнджине эти дни сказались так же сильно как на нём самом. Дверь никто не открывает, и парень с опаской, но всё же стучит ещё раз. Феликс старается подавить в себе нарастающий страх — слишком уж хорошо он помнит тот день, когда дверь ему точно так же не открывали. Коснувшись ручки, парень тянет её вниз и толкает дверь. Та поддаётся: не заперта. Значит, Хёнджин дома..? Феликс, чьи органы моментально замирают, а чувства обостряются, сглатывает вязкую слюну и прислушивается. Не слышно ни малейшего шороха. Ни всхлипов, ни голосов, ни шагов, даже дыхания — ни-че-го. Парень тянет в себя тёплый воздух. Пыльца, краски, бергамот, растворитель, древесина — всё как всегда. Кровь в жилах разгоняется. Феликс, не разуваясь, быстро проходит на небольшую пустую кухню. У раковины чистая кружка и пара тарелок. В месте походящем на гостиную открыты шторы, но закрыты окна. Диван заправлен пледом, на столике закрытые тюбики красок, мольберт всё на том же месте — напротив подоконника — а за ним ваза с завядшими цветами. И это то, что действительно пугает — Хёнджин никогда бы не оставил дома завядшие цветы. Феликс заглядывает в ванную комнату, но и там оказывается пусто. Остаётся только спальня. Он ступает туда почти на носочках, а когда зажигает свет, то вовсе встаёт столбом. По спине точно с громадной горки прокатывается табун мурашек. В кровати оказывается так же пусто, как и во всём остальном доме, но это совсем не то, что приковывает его взор. Недалеко от кровати, практически в самом углу стоит разобранный этюдник. А на нём холст пятьдесят на шестьдесят сантиметров. Феликс не верит своим глазам даже тогда, когда подходит ближе и останавливается примерно на расстоянии полуметра. На грунтованном полотне, натянутом на подрамник, сохнет масло. Феликс наклоняет голову и практически не моргает, когда обводит глазами аккуратные мазки краски, которые мозаикой собираются в полноценный образ улыбчивого блондинистого мальчика, держащего в одной руке пару наливных ягод черешни. И он моментально узнаёт в этом мальчике себя. Только вот… будто на несколько лет младше. Где-то между двенадцатью и восемнадцатью годами, когда четкость и резкость черт ещё не сформировалась, а кожа покрыта своеобразными неровностями, которые в этом случае образуются из-за особого нанесения масла. Яркие солнечные лучи бархатом растекаются по лицу и светлой футболке, которая в тот день показалась ему ужасно мятой. В полуприкрытых глазах зрачки мёдом отливают, а по щекам и переносице рассыпаются всевозможные созвездия, прячущие за собой бесконечные галактики. Поле за плечами превратилось в размытый зелёно-голубой фон и парочкой мелких деталей в виде неровных стебельков травы или еле заметных, словно выскобленных, белых цветочков. Феликс с картины смотрит куда-то в сторону и улыбается так искренне и наивно, что у Феликса из реальности клешнями сжимает грудь. Ему кажется, что с того момента, как он позировал для Хёнджина прошло не меньше вечности. И в эту вечность нестерпимо хочется вернуться. Феликс понятия не имеет: как — но он действительно смотрит на свой самый настоящий и единственный портрет, написанный так чувственно и нежно, что это ощущается в каждом штрихе, каждом мазке кисти и оттенке, аккуратно наложенном на холст. Ему хочется прикоснуться, провести подушечками пальцев по неровностям, почувствовать жар, так ощутимо идущий от картины, но он боится что-нибудь размазать или испортить. Только дышать перестаёт совсем, когда чуть нагибается, чтобы рассмотреть поближе и думает: «Что бы Хёнджин ни говорил, он художник. Самый настоящий. Как да Винчи, как Ренуар и Рембрандт, если не лучше. Даже если он сам так не считает». А потом, скользнув глазами чуть ниже, замечает тонким чистым почерком подпись «Хван Хёнджин» и в небольших скобочках название, какие написаны на табличках во всех картинных галереях… «Влюблённый в Солнце» Парень прикладывает ладонь к губам и на секунду ему кажется, что он вот-вот заплачет. Но соль не успевает скопиться в глазах. Феликс выходит из дома Хёнджина гораздо раньше. Садится обратно на велосипед и, выравнивая сбитое дыхание, лихорадочно старается вспомнить все места, где Хван мог бы оказаться. Хорошо, что их не так уж много. Он заскакивает в книжный магазин на обратном пути, но тот оказывается закрыт по причине якобы выходного дня. Феликс пытается высмотреть через пыльные витрины, не мелькает ли среди стеллажей чужая фигура, но там оказывается пусто. Конечно, Хёнджин может сидеть в кладовке, может прятаться под столом или ещё где-нибудь, но что-то внутри всё же подсказывает парню, что его здесь нет. Педали на велосипеде пускаются по кругу с новой скоростью. Феликс пропускает мимо лица прохожих, объезжает машины и детей, которые так и норовят попасть под колёса его велосипеда. А когда мощёные дороги заканчиваются, Феликс вновь мчится по обочине. Может, он знает Хёнджина не настолько хорошо, чтобы найти его, особенно если тот не хочет быть найденным, но ему проще думать о том, что Хван просто решил поиграть в прятки. Что он находится в уединении где-нибудь, сливаясь воедино с природой, чтобы залечить сердце, которое Феликс так бессовестно изранил (в душе он знал, что этому суждено было однажды случиться, но не придавал этому особого значения до того рокового момента). Или что у Хёнджина всё на самом деле хорошо и он лишь вышел прогуляться, а Феликс приехал очень не вовремя, и они разминулись. На самом деле Ликс лишь старательно гонит из головы все плохие мысли о том, что Хёнджин мог бы сделать с собой в реальности. Картинки, которые воображение без спроса рисует перед ним и так пугают до чёртиков. Их история не превратится в каких-то тривиальных «Ромео и Джульетту» просто из-за тупой недосказанности. Феликс не позволит этому случиться… Но кто сказал, что он уже не позволил? Велосипед валится на высокую траву, когда Ли спрыгивает на землю и пробирается по узкой тропинке. Вдалеке виднеется тёмный дуб. Ещё немного и листва его начнёт желтеть и опадать. Как ни крути, время не остановишь. Сентябрь наступает им на пятки. Парень бежит по вычищенному полю, как бежал однажды со змеем в руках. Только ноги его в этот раз не заплетаются, и он не падает на колени. Добегает до дерева, опираясь о массивный ствол, и оглядывается. Неужели и здесь никого? Феликс обходит дуб вокруг, касаясь пальцами шершавой коры, и останавливается у места с примятой меж торчащих корней травой. Стоит так недолго, глупо смотря вниз, на отцветшие одуванчики, от которых теперь остались только жухлые листочки. А после приседает на корточки и шерстит рукой по траве. Меж зелёных травинок мелькает оранжевый цвет, и Феликс, нахмурившись, тянется к нему. Он поднимает и крутит перед собой небольшой огрызок обструганного, а после сломанного, очевидно, о бумагу, карандаша. Он уже отжил своё, поэтому его так несправедливо оставили (или забыли) здесь. Но, к счастью, Феликс знает, кому этот карандаш принадлежит. Вот только где же этот хозяин? Ли обошёл, кажется все места, в которых потенциально Хёнджин мог бы находиться. Разве что… «Я хочу показать тебе то, что обычно скрыто от людского глаза за призмой обыденности» Кажется, он знает, где нужно искать. В крайнем случае, это его последняя надежда.

////

Феликс пробирается через редкий лес так, будто знает его как свои пять пальцев. Переступает через хрустящие сучья, мох, опавшую от сильных ветров листву. Не то чтобы он помнит, куда точно должен идти — не так уж часто они с Хёнджином в том месте бывали, но тем не менее, чувства потерянности он не испытывает. Феликс чувствует, будто его ведёт неведомое и абсолютно невидимое существо. Берёт за руку и держит крепко, не давая сойти с найденного пути, но на деле Феликс делает это самостоятельно. Он знает, куда нужно двигаться. Он больше не потеряется. Вскоре он находит то самое крепкое деревце цвета горького шоколада и теперь шагает медленно. Боится нарушить ту тонкую вуаль умиротворения, которой покрыто это место. Но сердце и мозг сами по себе начинают сходить с ума, когда Феликс всё же замечает длинные худые ноги, свисающие к траве, и сгорбленную спину парня, прислонившегося одним плечом к канату. Верёвочные качели мерно покачиваются из стороны в сторону, прямо как Феликсово сознание — балансирует где-то на грани между облегчением и желанием позорно громко разрыдаться. Но он берёт себя в руки. А после двигается медленно и, понимая, что Хёнджин его присутствие наверняка заметил, осторожно присаживается рядом. Между ними висит тишина. Такая оглушительно громкая тишина, которая говорит всё за них. Но Феликс всё равно натягивается как струна, один из канатов крепко в руке сжимает и глубоко вдыхает. Хёнджин, словно заколдованный, взгляда от горизонта не отрывает. Ощущение такое, что он просто спит с открытыми глазами. Моргает медленно и дышит практически незаметно. Может, он тоже принимает Феликса за привидение? Или на фоне всего этого стресса в его голове случился какой-то сбой, и теперь он окончательно сошёл с ума от отчаяния и одиночества и не воспринимает реальность, и вообще… — Как ты нашёл меня? — спрашивает он вдруг тихо. На Феликса не смотрит, в то время как у того внутри всё подпрыгивает. — «Лучшая жизнь — это жизнь, состоящая из соприкосновения с природой на свежем воздухе», — отвечает Ликс, собрав все свои мысли в кучу. Хёнджин поворачивает к нему голову и смотрит неверяще. А во взгляде его не то страх, не то настоящее отчаяние, не то облегчение смерчи закручивает. — Разве не так? — Так… — легонько усмехается Хван. Феликс чувствует, как глаза щиплет и поднимает голову чуть выше, чтобы не расплакаться так не к месту. Ему так много хочется Хёнджину сказать. Оправдаться, извиниться, признаться в любви. Всё то, чего он так хотел, в чём нуждался, и чего внутренне очень боялся. Хочется дать волю своим чувствам. Вот только как преобразовать их в слова? Этим он пока не овладел на достаточном уровне, поэтому первое, что срывается с языка это: — Прости меня. За то, что уехал, не попрощавшись. Я даже оправдываться не буду, знаю, что поступил по-ублюдски, — Ли опускает голову и смотрит на свои руки, сцепленные в замок. Хёнджин от него глаз не отрывает. — Простипростипрости, Хёнджин, я… — шепчет он и закрывает лицо ладонями. — Я знаю, что теперь ты вряд ли будешь доверять мне как раньше, но не понимаю, как мне… как мне эту вину искупить, я… — глаза предательски слезятся. Феликс вдыхает рвано, когда плечи его вздымаются от несдержанного всхлипа. Он не тот, кто должен сейчас реветь в три ручья. Это Хёнджин. Это ему сделали больно, это его обманули, его оставили, не сказав ни слова, посчитав, что это правильно. Это Хёнджину тяжело доверять людям и это Хёнджин мог сделать с собой что-то непоправимое вследствие глупых Феликсовых поступков. Так что это его здесь нужно жалеть, он должен плакать, а не Феликс. Но Хван не выглядит злым или расстроенным. Он лишь скользит по Феликсовым плечам рукой, а затем притягивает его к себе, увлекая в объятия. Феликс цепляется за него, как утопающий, старается сдержать слёзы и продолжает бормотать какие-то извинения. А Хёнджин лишь поглаживает его по спине и шепчет на ухо: — Всё хорошо, слышишь? Всё будет хорошо, — Ли только громче всхлипывает, чувствуя себя тряпичной куклой, которая от одного дуновения ветерка трещит по швам. — Мне так жаль, что я оставил тебя одного. После всего, что с тобой случилось… и после того, что случилось между нами. Я ведь обещал быть рядом… — И ты был, — говорит вдруг Хван, перебивая. Ликс замолкает, а затем отрывает голову и смотрит парню в глаза. Что значит был? Тот почти незаметно поднимает уголки губ. — Физически нет, но я был уверен, что душевно ты всё ещё рядом. Я чувствовал. Верил, что ты вернёшься. И ты вернулся. Она оказалась права. — Она? Вид у Хёнджина в самом деле не такой измученный, каким Феликс себе изначально представлял. Парень касается его щеки и утирает катящуюся по ней слезинку, а затем отвечает: — Твоя мама. Flashback Хёнджин прислушивается к тиканью часов. Перед ним чашка с горячим чаем, вазочка с печеньем и конфетами, к которым сейчас совершенно не тянет. Он смотрит в одну точку, чувствуя, как опустошение медленно, но верно пожирает его, начиная с головы. Миссис Ли сидит напротив, размешивая сахар в своей кружке. Её присутствие совсем немного Хёнджина успокаивает. Он старается не думать о причинах и следствиях, которые послужили отправной точкой для Феликса. Ему не хочется копать глубже в этой теме, но яма роет сама себя и грозится схватить Хёнджина и похоронить его там заживо. — Ты, наверное, думаешь, что он бросил тебя, да? — спрашивает внезапно женщина, привлекая его внимание. Хёнджин берёт в руки кружку с чаем. — Стараюсь не думать, но… разве вы так не думаете? Миссис Ли держит паузу. — Я скучаю по нему. Но мы все знали, что рано или поздно это должно было случиться. И Феликс знал, просто не придавал этому значения, — говорит она, касаясь вазочки с конфетами, а затем поднимает на Хвана глаза. — И ты знал. Она права. Хёнджин знал. Где-то в глубине души. Все они понимали, что то хрупкое счастье, которое получилось обрести им обоим, не навсегда. Однажды это должно было случиться. Феликс в любом случае уехал бы. Не сегодня, так завтра. Но ведь дело не в этом… — Он не попрощался. — Знаю. Ему тяжело даются такие вещи, — женщина вздыхает. Так странно ощущается этот момент ментальной близости с, казалось бы, совершенно незнакомым тебе человеком. В любой другой момент Хёнджин предпочёл бы уйти домой и переживать там в одиночестве, завернувшись в плед. Или от злости и несправедливости крушить всё, что попадётся ему под руку. Но от мамы Феликса не хочется закрываться. Она добрая и понимающая: очень похожа на его, Хёнджина, маму. А ещё очень светлая. Прямо как маленький двенадцатилетний мальчик, который так надолго отпечатался в его памяти. — Но он не желал тебе зла. Ни тебе, ни мне. Я думаю, он просто пытается поступить правильно. В душе он всё ещё мой маленький Феликс, который не знает, что делать со своей жизнью, и я это вижу, — в голосе слышится мягкость, когда она говорит про сына. Хёнджин слушает внимательно. — Ему нужно время, чтобы всё взвесить и понять, кто он есть на самом деле. И мы с тобой не в праве держать его здесь, — она поджимает губы и накрывает своей ладонью Хёнджинову, лежащую на столе, в знак поддержки. — Я знаю, ты любишь его ничуть не меньше моего. Вижу по глазам. И он любит тебя, — парень от таких слов немного теряется. Феликс рассказывал ей что-то? И её это не смутило? А как же слухи, разве она не слышала? — Не пугайся, я ничего не имею против, — женщина сёрбает из кружки. — Любовь — есть любовь, верно? — Верно, — отвечает Хёнджин с облегчением. За окном слышится клокотание птиц и шум ветра. На тыльной стороне ладони всё ещё ощущается чужое прикосновение. Ему так не хватало родительской любви всё это время… Он уже и забыл каково это. — Вы думаете… ему там будет лучше? В городе. — Не знаю. Только сам Феликс может решить, где ему будет лучше. Нам остаётся лишь принять это как факт, — возникает недолгое молчание, после чего её ладонь мягко похлопывает по его. Миссис Ли слегка натянуто, но добродушно (наверняка, чтобы его успокоить) улыбается. — Но знаешь, что я думаю? Он вернётся, — и кивает сама себе. — Когда-нибудь он точно вернётся. И хотя «когда-нибудь» звучит не очень утешительно, Хёнджин всё же напитывается её уверенностью и поддержкой, которой его так бескорыстно обливают. Точно цветок после засухи. — Может, это прозвучит эгоистично, но… — начинает он после того, как делает пару глотков чая. — Феликс — всё, что у меня есть. Он единственный… кто у меня есть… Поэтому, я не знаю как, ну… быть без него. Больше не знаю, — Хёнджин опускает голову. Это осознание прибывшего вновь одиночества, от которого он успел отвыкнуть, знатно удручает. Но миссис Ли не теряется. Лишь поджимает губы и говорит со всей чуткостью: — Не единственный, — Хёнджин взметает взгляд, искривляя брови. А она лишь улыбчиво глядит на него и продолжает: — У тебя есть я. И это заставляет Хёнджина по-настоящему искренне улыбнуться. End of flashback — Она объяснила мне всё, когда ты уехал. И сказала, что если мне что-то понадобится, то я всегда могу к ней обратиться. Поэтому я почти не боялся, когда вернулся домой. И я не злюсь, Феликс, так что тебе, фактически, не за что извиняться, — говорит Хёнджин мягко. — Но… ты вернулся так быстро. Почему? Феликс подбирает слова недолго. Вспоминает свой внеплановый поход в галерею, репродукции картин и мысли, которые посещали его в тот день. А ещё того самого «Странника над морем тумана», который никак не давал ему покоя. «Ты — это ты. Не нужно быть кем-то, чтобы понимать себя» — Просто я понял, где моё место. По крайней мере в этот момент времени, — отвечает, тихо шмыгая носом, и стирает с щёк остатки солёных дорожек. Хватит слёз на сегодня, разве они не должны радоваться, что жизнь принимает такой оборот событий? — Твоя мама рассказала про университет и отца. Вы не поругались на фоне этого? Когда ты решил, что уезжаешь, — парень отталкивается носком кед от земли. Деревянная сидушка мерно покачивается. — Нет, я… всё ему объяснил. Перевёлся на заочку, теперь буду приезжать только на сессии. Всё оказалось куда проще, чем я думал, — Феликс почти нервно усмехается и смотрит на свою обувь. Между парнями всё ещё витает ощущение недосказанности, но всё, чего на самом деле хочется — прижаться друг к другу и сидеть так до момента, пока солнце не скроется за горизонтом. — Знаешь, я… переживал, что ты можешь сделать что-то с собой из-за… всего этого. Хёнджин смотрит куда-то в сторону высокой травы, прислонившись виском к канату. Он чувствует, как сильно его тянет к Феликсу, но почему-то продолжает невольно себя одёргивать. Им нужно поговорить и оба об этом знают. Кажется, они наконец усвоили урок: все проблемы рождаются от недосказанностей. — Я бы не сделал, — тихо отвечает он, а затем, когда Феликс со странной надеждой смотрит на него, добавляет: — Даже если бы я захотел, мне бы не позволили… Flashback Дома душно. Хёнджин лежит на постели и выводит на листах блокнота непонятные каракули. Несмотря на тот разговор с миссис Ли, который немного, но успокоил, в груди всё равно болезненно тянет, когда парень пытается приняться за любое дело. Он не чувствует той душащей поэтической боли, которой пропитана почти вся любовная лирика, но зато пришедшая точно с неба апатия накрывает его с головой. Хёнджин старается не думать о плохом, не погружаться в пучину самобичевания и не вспоминать о Феликсе, чтобы не скучать лишний раз. Можно подумать, он не занимается этим всё остальное время… Тем не менее эта попытка в самодисциплину совершенно не помогает. Она не облегчает той тяжести, которой наполняются его лёгкие и голова, становясь неподъёмными. Хван не помнит, как прошли последние сутки его жизни, да ему это, впрочем, ни к чему. Когда каракуля на листке становится похожей на запутанный нитяной клубок, он отрывает карандаш от бумаги и вертит его между пальцами. Да уж, именно так сейчас выглядят его мысли. Как перепутанный нитяной клубок. Хёнджину хочется верить в то, что Феликс вернётся. Может, это слишком наивно и эгоистично с его стороны, но он практически на сто процентов уверен, что его, Феликса, место здесь. Он ведь такой же как Хёнджин, просто не подозревает об этом. Он любит тишину, ценит свободу и видит то, чего не видят все остальные. Феликс особенный, пускай он об этом пока не знает. А особенным нечего делать среди обыкновенных. Мысли его прерывает глухой стук в дверь. Парень нехотя поднимается на ноги: он знает — там не Феликс, поэтому и торопиться незачем. Вот только кому кроме него Хёнджин вдруг мог понадобиться? Неужели Чонин настолько обнаглел, что решил смеяться прямо в лицо в буквальном смысле? Однако его скупые домыслы быстро растворяются в воздухе. Хван тянет за ручку двери и флегматично оглядывает парочку парней, стоящих на его пороге. Ему требуется пара долгих секунд, чтобы осознать, что это за люди, и ещё пара, чтобы услышать, за чем они пришли. Джисон, выглядящий на фоне остальных совсем уж ребёнком, крутит какое-то дешёвое колечко в руках — немного нервничает — и улыбается, от чего щёки его только сильнее надуваются. Стоящий рядом Минхо держит руки в задних карманах джинсов и смотрит куда-то Хвану за плечо, ровно до того момента, пока тот не говорит: — Феликса здесь нет, он уехал, — получается как-то не особо приветливо. Для большей дружелюбности не хватает только дверь у них перед лицом захлопнуть. Минхо быстро отмахивается. — Мы в курсе. И мы не за этим пришли. — А за чем тогда? — Хван поднимает одну бровь, переминаясь с ноги на ногу. Постепенно общение с Минхо начинает казаться ему делом привычным, но его смазливая мордашка всё равно время от времени вызывает не самые приятные воспоминания и начинает раздражать. Повезло, что самоконтроля в общении с людьми Хёнджину не занимать. — За тобой! — звонко произносит Джисон, но в следующую секунду понимает, что вышло слишком громко и быстро тушуется. — Ты… поедешь с нами? — Я? — парень не верит своим ушам. Всё это время ему казалось, что Феликс — единственный предлог для их общения. Разве не так? — Да, мы… узнали, что Феликс уехал, и решили, что тебе, наверное, не помешало бы отвлечься, проветриться и всё такое, — Минхо мнёт себе плечо, пока говорит. Хёнджин хмурится. Смотрит поочерёдно на Минхо и Джисона, а затем выдаёт: — Слушайте, мне не нужна ваша жалость. Если вы пришли проверить, не лезу ли я в петлю — как видите, нет. — Почему сразу жалость-то? Мы переживаем просто, — бурчит Хан. — Погоди выпускать иголки. Мы знаем, как Феликс тебе дорог, и подумали, что его отъезд даётся тебе не менее тяжело, чем его маме. Поэтому и приехали, — объясняет Ли. Хёнджин знает, что они, вероятно, действуют из лучших побуждений, но мысль о том, что его считают каким-то недееспособным недо-суицидником, не способным самостоятельно со всем справиться и непременно нуждающимся в жалости, всё же не отпускает. — И зачем вам это? — спрашивает он и не замечает Чанбина, подходящего к крыльцу, который тут же отвечает: — Потому что ты наш друг. Вне зависимости от того, веришь ты этому или нет. А друзья всегда оказываются рядом в тяжёлые моменты. Правильно, Минхо? — Правильно, — улыбается тот и поднимает на Хвана глаза, громко выдыхая. И тот видит в его больших кошачьих радужках веру в собственные слова. Это не жалость, не поблажка. Они действительно считают своим долгом помочь Хёнджину пробраться через кусты апатии и попытаться вернуть его к нормальной жизни. Они действительно считают его своим другом. — Ну так что? Хван переводит взгляд парням за плечо, там, где на небольшом возвышении припаркован знакомый хаки пикап. Чан опирается бёдрами о капот и, когда замечает, что на него смотрят, широко улыбается и машет рукой в знак приветствия. Хёнджин поднимает ладонь в ответ. И вдруг он понимает: всё это выглядит и ощущается так… по-настоящему. Парень пробегает глазами по Чанбину, Минхо и Джисону, ждущим его решения, а затем выдыхает, хватает с вешалки ключи и говорит: — Ладно, идём. Минхо хлопает в ладоши, Джисон пищит под нос тихое «Ура», пока парень закрывает входную дверь на ключ. А затем они все вместе направляются к Чану, заводящему двигатель автомобиля. Хёнджин идёт позади, замыкая движение, и, смотря в спины этих людей, впервые за всю свою жизнь наконец ощущает на собственной шкуре, что значит неподдельная дружба. End of flashback — Выглядит очень… сюрреалистично, — говорит Феликс, когда парень заканчивает своё недолгое повествование. Видимо, в этот раз он и вправду не ошибся с выбором друзей. Хёнджин не отвечает. На его лице в принципе улыбки не проскакивает, будто эта встреча приносит ему лишь дискомфорт. И это заставляет Ли напрячься. Он вроде как уже попросил прощения, но ощущение всё ещё такое, будто Хёнджин на него обижен. Будто он вовсе не здесь, а блуждает в чертогах своего разума, и Феликс без понятия, как его оттуда выманить. Вдали слышится птичья песня. Над ухом то и дело жужжит комар. С последнего визита сюда мало чего изменилось. Только та дымка волшебства куда-то исчезла. Сейчас оба парня, наблюдающие за медленным течением времени, которое заметно как никогда прежде из-за стоящей тишины, ощущают на себе двойную ношу реальности. Феликс набирает в лёгкие свежего воздуха. — Ты… дописал портрет, — звучит утвердительно. Хёнджин кивает как бы в подтверждение его слов, хотя знает, что ни один из них в этом не нуждается. — Как? У тебя ведь даже нет моей фотографии… Хван слабо тянет уголок губ вверх. — Я слишком хорошо запомнил твоё лицо, чтобы не смочь написать его по памяти, — он поворачивается к Феликсу как раз в тот момент, чтобы их взгляды встретились. Написать чей-то портрет по памяти? Насколько хорошую нужно иметь память? Или ещё лучше… Насколько сильно нужно быть влюблённым, чтобы досконально запомнить лицо человека..? Феликс мелко моргает, затаив дыхание. Кажется, совсем скоро ему понадобятся новые лёгкие, а то эти в последнее время работают со странными перебоями. Хёнджин, наконец ощутив тепло чужого тела, двигается чуть ближе, несмотря на то, что расстояния между ними нет как такового. Он укладывает ладонь Феликсу на бедро, чуть поглаживая, пока тот рассыпает все свои мысли и слова, которые хотел произнести, куда-то под ноги. Всё, за что он успевает ухватиться в своей памяти: надпись чистым почерком в углу холста. «Влюблённый в Солнце» А затем не замечает, как сам тянется вперёд. Ликс прикрывает глаза, собирая с губ Хёнджина его тяжёлое дыхание. Прислоняется лбом ко лбу, кончиком своего носа нежно, подобно котёнку, трётся о чужой и слышит вырвавшийся изо рта облегчённый смешок. Феликс никогда не узнает, но именно в тот момент, когда его ладонь перемещается на щёку Хёнджина, а губы мягко касаются тех, что напротив, на глазах Хвана проступает еле заметная соляная плёнка. Он зажмуривается и хмурит брови одновременно, касаясь Феликсовой шеи. Притягивает к себе, целует почти до предельной жадности и непроницаемой чуткости и дышит спокойно. Ликс в это время в тёмные волосы пальцы пускает и шею другой ладонью поглаживает. У Хёнджина всё тот же душистый запах бергамота, карандашной стружки, старой печатной краски и солнца. Хотя последнее у него, наверное, всё же от Феликса. Он отрывается ненадолго, чтобы как следует глотнуть воздуха, но рук с их законного места не убирает. Парни вновь соприкасаются лбами, не открывая глаз, когда Феликс шепчет: — Я люблю тебя. Знаю, что должен был сказать об этом раньше и не знаю, почему не сказал, — он чувствует круговые поглаживания где-то у себя под ухом и слышит Хёнджиново дыхание, оседающее на коже. — Но я люблю тебя. Очень сильно. Просто нестерпимо, Хёнджин, — тот гортанно посмеивается над этой поспешной исповедью и улыбается шире обычного. Той самой улыбкой, трогающей глаза с незаменимым лисьим разрезом. — Хорошо, — отвечает он. — Хорошо, потому что я тоже нестерпимо люблю тебя, Феликс. И теперь уж ты точно никуда от меня не денешься, — они оба хихикают с последней брошенной им фразы. А после целуются вновь, чувствуя, как время, словно подчинённое лишь им двоим, откатывается в прошлое. Возвращает их куда-то на месяц назад, где нет боли, где совершенно другие проблемы, но они есть друг у друга. И они влюблены, даже если пока об этом не знают. — И всё же, у меня получилось, — говорит вдруг Хван, и парень смотрит на него с недоумением, пока тот не поясняет: — Помочь тебе найтись. Я доказал, что искусство, в котором ты сомневался, есть в тебе самом. Ликс медленно моргает и смотрит влюблённо. — Знаешь, думаю, я всё же исключение из правил, — произносит он. — В каком смысле? — Моя истина заключается немного в другом… — Хёнджин бегает глазами по его лицу, пытаясь понять, к чему парень клонит. — Ты и есть моё искусство, Хёнджин. Ты — единственное, что спасает меня от гибели. И в этом я уверен, как ни в чём другом.

////

Парни слышат голоса за дверью, пока стоят на широком крыльце, а один из них нажимает кнопку звонка. Во дворе приятно пахнет жареным мясом и подпалённой древесиной. Хёнджин подходит со спины и обвивает руками талию Феликса, пока тот нетерпеливо стучит по полу ногой. Он ластится подобно коту, носом в изгиб шеи зарывается и волосами щекочет щёку, заставляя губы Ли растянуться в довольной улыбке. Чуть повернув голову, он шипит игривое «Ну что ты делаешь?» и оставляет на скуле смазанный поцелуй прямо перед тем, как входная дверь наконец распахивается и парням является румяное лицо Бан Чана. — Ну неужели! Что-то вы сегодня припозднились, — говорит он, ярко улыбаясь, и отходит, чтобы пустить последних на сегодня гостей в дом. Все уже давно собрались к назначенному времени и даже успели пожарить мясо с овощами на мангале у гаража, а теперь перебрались внутрь большого Чанова дома, чтобы устроить милые, почти семейные, посиделки. Родители, вместе с бабушкой и дедушкой уехали по каким-то бизнес делам, о которых детям ещё якобы рано знать и оставили дом на попечение Чана. А таким ведь просто грех не воспользоваться. С возвращения Феликса прошло добрых трое суток, за которые он успел досконально пересказать маме их с отцом разговор, объяснить, что он не бросил универ, а продолжит учиться и получит свой несчастный диплом, и пообещать, что ни в коем разе не будет финансово отягощать её своим присутствием и непременно найдёт работу. Та слушала так, будто сын ей сказку рассказывал, и почти не верила, что такое действительно может случиться. Столько лет она даже не надеялась, что Феликс решится вернуться в свой родной дом, а теперь вот готова по-настоящему прыгать от счастья, как в свои пятнадцать, и благодарить судьбу за такой неожиданный, но желанный подарок. Помимо этого в список сделанных дел можно внести разговор с Чаном, который произошёл примерно тем же вечером. Он припёрся максимально неожиданно, чтобы убедиться, что это не какой-то очередной слух. Оказалось, мама решила поделиться с Лин своими небольшими новостями, а та в свою очередь завалилась к сыну в комнату с вопросом «А Феликс что, куда-то уезжал?». Чуть позже Феликс позвонил отцу и рассказал, как идут дела и как он себя чувствует. Папа в свою очередь поделился с ним тем, что произошло на недавней встрече, отпустил несколько шуток и сказал, что рад, что у Феликса сейчас всё хорошо. Всё остальное время, которое Ликсу не приходилось объяснять всем и каждому, что он здесь делает и как надолго планирует задержаться, он провёл с Хёнджином. Не особо важно как именно — им хватало лишь того факта, что они находятся рядом друг с другом и больше не собираются ругаться или сбегать, никого не предупредив. Парни вместе трапезничали, долго и неотрывно смотрели друг другу в глаза, обнимались и прикасались при любом удобном моменте и успели даже глупо потанцевать один раз под звучащее в Хёнджиновом доме старое радио. А ещё целовались. Очень много целовались. И им, между прочим, всё ещё мало. — Явились не запылились, — голосит Минхо, сбегая по лестнице на первый этаж. Прямо за ним бежит Лукас, с которым они парой минут назад играли в догонялки — они с Ханной в этот раз зареклись остаться дома и присоединиться к их «взрослым» посиделкам, ведь это должно быть куда интереснее, чем весь день шляться где-то на улице. Чан, если честно, поспорил бы, но не станет. — Вы чего так долго? — спрашивает парень и попутно тянется, чтобы пожать руки им обоим. — Были… дела, — Феликс улыбается ему, поджимая губы, пока Хёнджин за его спиной с интересом осматривает новое помещение. Кажется, теперь он чувствует себя куда комфортнее в кругу этих людей. Конечно, они не станут говорить Минхо какие именно дела у них были, но тот всё же замечает слегка покрасневшие уши младшего Ли, хоть и никак этого не комментирует. Господи, он и вправду ещё такой ребёнок. — Ладно, загадочные мальчики, — он усмехается, а затем указывает на кухню. — Там есть холодный чай, сок и несколько бутылок светлого, если захотите. Мясо на столе, овощи и фрукты в холодильнике, Чан сказал не стесняться. Я, в общем, и не стесняюсь. — Спасибо, — Феликс смеётся, пока Хёнджин чуть нагибается, знакомясь с тринадцатилетним Лукасом и пожимая тому ладонь. Ликс поворачивается к ним как раз тогда, когда черноволосый мальчишка указывает на шевелюру Хвана и говорит: — Классная причёска, я тоже такую хочу. Только мне мама пока не разрешает. Говорит: «Станешь старше и отрастишь». Хёнджин мальчику улыбается и уверяет, что у него всё обязательно получится. На большом диване в гостиной сидят Ханна, Чанбин и Джисон, пока по телеку крутят какие-то зарубежные клипы на музыкальном канале. На столике стоит два высоких бокала с недопитым холодным чаем. Чанбин показывает девушке фотографии здания университета на своём телефоне, попутно объясняя устройство корпусов и общежитий. Оказалось, что Ханна планирует поступать в тот же вуз, который Со в своё время окончил, поэтому сейчас девушка заваливает его различными вопросами, чтобы лучше понять среду, в которой ей придётся пребывать несколько лет своей жизни. Джисон же, присоединившийся к ним чисто за компанию, хмуря брови, наблюдает за танцующими айдолками в клипе и пытается понять, как они, чёрт возьми, делают половину движений. Молодые люди отрываются от своих занятий как раз в тот момент, когда Феликс заглядывает к ним в гостиную. — У вас в компании ещё один новенький? — спрашивает девушка после того, как они здороваются, когда видит вошедшего вслед за Ликсом Хёнджина. — Ну типа того, — усмехается Джисон. — Ах да. Хёнджин, это Ханна — младшая сестра Чана, мы о ней говорили, помнишь? Ханна, это Хёнджин. — О, тот самый Хёнджин, что нарисовал Шелли, да? — с восхищением говорит она и поднимается на ноги, подходя ближе. — Чан сказал, ты увлекаешься рисованием, когда передал мне тот набросок. Блин, он просто потрясающий! — разумеется, девушка умалчивает от парней то, что частично знает о Хёнджине — слухи в их небольшом городке всё ещё имеют место быть, даже если она не придаёт этому значения. Однако то, что Ханна их слышала, не значит, что она им поверила. Мама воспитала её так, чтобы составлять мнение о человеке только после личного знакомства. И сейчас это определённо играет ей на руку. — Я ещё не встречала вживую людей, которые бы так хорошо рисовали. — Ты преувеличиваешь, — Хван смущённо опускает голову. Да, оказывается, он и так умеет: отводить взгляд и мило краснеть, особенно когда в его сторону прилетают комплименты. — Вовсе нет! Я, на самом деле, вообще не понимаю, почему Феликс не рассказал о тебе раньше. Вы ведь с ним… — она обрывает сама себя на полуслове, чтобы переглянуться с парнем. Действительно, они с Феликсом что? — Мы с Хёнджином… — Феликс прокашливается и задумчиво переводит взгляд на Хвана, пытаясь подобрать верные слова. — Мы с ним вместе, — отвечает он наконец и кивает для большей уверенности. Чанбин с Джисоном молча наблюдают за этой прелестной картиной и улыбаются втихомолку. — Вместе это в смысле… — говорит поначалу Ханна. Ей требуется несколько секунд, чтобы осознать смысл сказанного, после чего она приподнимает брови и исправляется: — О-о, это типа прям вместе-вместе. Поняла. Что ж, круто! Я рада за вас, ребята. — Эм-м… спасибо? — со смешком в вопросительном тоне отвечает Хёнджин, когда их с Феликсом взгляды пересекаются. Всего через каких-то пару минут в глубине дома слышится голос Минхо, нашедшего в одной из комнат Монополию и старательно пытающегося убедить всех остальных сыграть. Ханна утягивает удивлённого Хёнджина в свою комнату, чтобы показать художников, за которыми следит в соцсетях, и рисунок Шелли, бережно хранимый в файлике над компьютерным столом. Феликс залезает в холодильник, чтобы достать тарелку с фруктами. Чанбин вновь с кем-то переписывается и безостановочно улыбается каждому новому сообщению. А Чан, отчаянно старающийся не потеряться в суматохе собственного дома, вдруг слышит трель дверного звонка. Брови его смыкаются над переносицей. Неужто ли родители вернулись, думает он, шагая в прихожую. Но когда открывает дверь, замирает. Ноги натурально врастают в землю, а тело становится деревянным, как у Пиноккио. Он смотрит на девушку, стоящую на пороге его дома. Тёмные волосы струятся длинными волнами по хрупким плечам. Ясный взгляд поднимается на него только тогда, когда парень в полной мере осознаёт реальность происходящего. Девушка сжимает ремешок сумки на своём плече и мнётся с ноги на ногу, не зная, стоит ли что-то сказать. Лишь глядит в лицо Чану, где читается неподдельный шок и непривычное волнение. — Здравствуй, — говорит она. — Привет, — глупо выдыхает Бан Чан. У него в груди прямо сейчас точно пионы распускаются как в самом начале июня, и ведь непонятно отчего. В сердце за долю секунды поселяется крохотная, но такая приятная надежда, возрождающая из пепла всё то, что было забыто ранее. Чан вновь чувствует себя тем влюблённым семнадцатилетним мальчишкой, каким был несколько долгих лет назад. Ему хочется сказать ещё что-нибудь. Спросить, как она, почему приехала, как там родители и правда ли ей нравится Канада, как они рассказывают, но парень не успевает. — Кто там ещё? — кричит Минхо, моментально появляясь в прихожей. Он держит в руках коробку с Монополией и едва не роняет её, когда поднимает голову. — Едрить колотить, Юна! Какими судьбами?! — парень тут же подлетает к ней и хватает Юну под руку. — Минхо? Да вот, в гости приехала, а ты… — Отлично, значит, будешь помогать мне уломать всех остальных сыграть в Монополию. Идём, — и он утягивает её за собой куда-то в сторону гостиной, пока девушка, плетясь за ним следом, неотрывно смотрит на Чана и уже мысленно молит о спасении. Тот выдыхает, когда Юна скрывается с поля зрения и потирает лицо ладонями — старается прийти в себя. А после закрывает входную дверь и возвращается к остальным. И во что только превращается сегодняшний день… Спустя несколько минут беспрестанных уговоров, у Ли всё же получается подключить всех к игре. Ребята собираются в гостиной, поставив рядом еду и напитки и проигрывают один долгий круг в Монополию, смеясь и крича друг на друга, когда кто-то пытается мухлевать. Все они, хоть и не абсолютно каждый является друг для друга близким человеком, ощущают ту связь, которая так внезапно возникает между ними. То тепло дружеской компании, необходимый многим заряд веселья и лёгкости, которой не хватает в повседневной жизни. Феликс наблюдает за ребятами: за Минхо, увлечённом игрой и быстрыми диалогами, за Джисоном, который то и дело жмётся к нему ближе, будто видит в этом парне защиту и спасение, за Чанбином, который в конечном итоге сдаётся и повествует всем им о той самой блондинистой экономистке, которую наконец решился пригласить на свидание, за Чаном, то и дело кидающим взгляды на так неожиданно присоединившуюся к ним Юну (она буквально вчера прилетела из Канады и остановилась у родителей), за такими сплочёнными Ханной и Лукасом, сотрудничающими на протяжении всей игры (они, оказывается, типичный пример дружных брата и сестры, изредка бесящих друг друга). А ещё за Хёнджином, который в Монополию, судя по всему, играет первый раз в жизни, но старается изо всех сил. Он сидит прямо рядом с Феликсом на расстоянии нуля сантиметров, иногда обнимает за колени или за плечи, берёт за руку или спрашивает на ухо «А что дальше делать?». И Ликс, улыбаясь, конечно же ему отвечает. А когда игра наконец заканчивается, и все расслаблено берутся за свои дела и личные разговоры, Феликс по-тихому смывается на веранду, прихватывая из куртки Чана пачку сигарет. Хёнджин практически незаметно плетётся следом. Время от времени, ему кажется, что он скоро начнёт надоедать Ликсу своим присутствием, но он мысли эти старается игнорировать. Если ему будет некомфортно, он скажет об этом, так ведь? Они договорились. На улице уже начало темнеть. Похолодало. Феликс опирается локтями о перила веранды и поджигает сигарету, зажав её между губ. Хван закрывает за ними входную дверь и опирается о неё лопатками. Здесь хорошо. Тихо, несмотря на приглушённые голоса, и приятно пахнет дворовой свежестью. Первый день сентября. Они молчат, чувствуя присутствие друг друга. Ли затягивается и выпускает к небу облачко дыма. Хёнджин вслед за ним вдыхает полной грудью. Наслаждаются моментом. — Ты знаешь, когда цветут самые необыкновенные ромашки? — спрашивает вдруг Хёнджин, смотря куда-то в отверстия резной веранды. Феликс опускает взгляд к плотной тёмной траве и вылавливает там несколько белых пятнышек с золотыми серединками. А после отвечает, не оборачиваясь: — Нет. Когда? — В октябре, — слышится слегка задумчиво. Ли стряхивает пепел и смотрит через плечо. — Ромашки цветут в октябре? Разве такое бывает? — парень в ответ на это усмехается и подходит, чтобы опереться на перила рядом. Ведёт ногтем указательного пальца по узорчатым балкам и произносит почти мечтательно: — Я сам удивился, увидев их в первый раз. Когда в октябре начинается внезапная тёплая неделя перед сильными заморозками, маленькие соцветия ромашек распускаются последний раз в году. Они не похожи на те большие и высокие, что мы привыкли видеть летом… такие хрупкие и нежные. Кажется, коснёшься, и все лепестки разом осыплются, — Хёнджин склоняет голову набок. — Но на самом деле они самые сильные. Сильнее всех остальных, даже если нам так не кажется. — И они цветут лишь потому… — Потому что солнце вновь начинает печь. Оно будто приходит только для них, чтобы спасти от гибели, — они смотрят друг другу прямо в глаза. — И остаётся с ними до самого конца… Точно так же как ты пришёл в мою жизнь, думает Феликс. Они стоят так какое-то время. Сигарета дотлевает до фильтра, и парень делает последнюю затяжку перед тем, как её потушить. А затем вновь смотрит на тёмную шуршащую траву около веранды и вспоминает… — Чёрт, совсем забыл, — он суёт руку в карман джинсов и выуживает оттуда какую-то безделушку, которую у Хёнджина поначалу не получается рассмотреть. — Я хотел отдать ещё в тот день, как приехал, но замотался и… в общем, вот. Он раскрывает перед Хёнджином ладонь, в которой лежит небольшой брелок с изображением картины Ван Гога. Там миниатюрой напечатаны его знаменитые «Ирисы», очень напоминающие те, что Хван писал в саду его мамы тем промозглым утром. Парень округляет глаза, принимая с ладони этот небольшой, но такой важный для них обоих подарок. Крутит его в руках и произносит: — Ох, он потрясающий, Феликс. Откуда… — Я был на выставке. Когда приехал в город то… вспомнил твои слова о галерее. Обычных картинных галерей у нас нет, но была цифровая выставка, и я подумал, что… это то, что мне нужно. И не прогадал, между прочим, — Хёнджин после этих слов строит брови домиком и тянется за поцелуем. Он оставляет на губах Феликса быстрый мягкий поцелуй, шепча полное светящихся искр любви: — Спасибо, — приглаживает пару выбившихся прядок на Феликсовой голове, а после мечтательно выдыхает: — Может, однажды мы сходим в настоящую картинную галерею. Вместе. Ликс на его слова кивает и, сопя носом, желает подставиться под новый поцелуй. — Непременно, — отвечает он, после чего Хёнджин укладывает свой острый подбородок ему на плечо. Тянет запах родной кожи и прикрывает глаза, прокручивая брелок меж пальцев. И почему-то именно в этот момент, наблюдая за опускающимися на маленький, но такой близкий его сердцу город, сумерками, чувствуя на своей шее дыхание любимого человека и улавливая краем уха приглушённые голоса друзей, Феликс осознаёт, что будущее, на самом деле, больше его не пугает. Ведь правда не важно, каким будет его (или лучше сказать их) будущее. Главное, что оно будет. Он знает, кто он. Он знает, кого хочет видеть рядом с собой. Знает, где хочет быть и чем планирует заниматься. И теперь у него под рукой родные просторы, раскидистые поля, яркие закаты, близкие люди и возможность обрести то, о чём он так давно мечтал. Феликс думал, что потерял смысл слова «счастье» ещё несколько лет назад, но оказалось, что его нужно было просто вспомнить. Ведь Хёнджин всегда был его воплощением.