Ромашки цветут в октябре

Сеул не спит. Никогда. В буквальном смысле. Феликс ворочается на своей кровати, пока на часах не загорается пресловутое 3:00. Тогда он поворачивается на спину, скидывая с ног одеяло, и смотрит в белый потолок своей комнаты. В помещении душно, но окна не открыть — на улице с промежутком в пару секунд то машины проезжают, то гоняют байкеры, из чьих двигателей вырывается рык похуже львиного. Феликс кусает щёку, обращая внимание на тёмный экран телефона. Ни одного звонка за последние двое суток. Ноль сообщений, если не считать службу доставки и пару смс от отца. Ощущение, будто он находится в какой-то глуши без связи. Он дома ровно двое суток и… восемь с половиной часов. За это время всё, что успел сделать Феликс — бросить в коридоре сумку, поесть, полистать стопку непонятных документов, лежащих на столе (это ему ничего не дало, он почти ни слова не понял), несколько раз окинуть взглядом пасмурные городские виды и полистать сайт книжного магазина. Странное чувство натянутой до предела струны внутри, конечно, никуда не делось, но возможность занять руки и мозг это уже лучше, чем лежать и бесконечно грызть себя изнутри. Свет во всей квартире потушен. Отец вновь задерживается на какой-то встрече, возможно даже останется ночевать в гостинице. Для него это дело привычное. Феликсу, в общем-то, плевать. Он прикрывает глаза в надежде уснуть. Голова гудит и веки тяжелые, точно сделаны из титана, но сознание никак не хочет отключаться. Мама ему не звонила. Как и он ей. Сказать практически нечего, кроме очередного «прости» и банального «как ты». А ещё Феликс ужасно сильно боится, что если телефон вдруг неожиданно зазвонит, а он поднимет трубку, то мама непременно скажет что-нибудь о Хёнджине. Что-нибудь нехорошее. Как он себя чувствует? Узнал ли он о Феликсе? Обижен ли он? Попытается ли с ним связаться? Феликсу хочется надеяться, что он лишь себя накручивает, но эта жизнь и так причинила Хёнджину слишком много боли, чтобы за него не волноваться. Ликс каждый раз вспоминает порезы на его руках и в конечном счёте единственное, о чём он начинает молиться всем возможным богам — чтобы Хёнджин не сделал этого вновь. Он скучает. Невыносимо скучает. Но в тот же момент в голову, словно червь-паразит, залезает мысль о том, что рано или поздно этому должен был прийти конец. Феликс ведь с самого начала знал, что это не навсегда, просто, теряясь в чувствах, очень умело этот факт игнорировал. Что если правда заключается в том, что они друг для друга ничего более, чем испытание? Период, который необходимо было преодолеть? Гештальт, без закрытия которого невозможно было бы жить дальше. Что если они надумали себе все чувства, внушили любовь, хотя на деле остались друг для друга никем? Что если Феликс вдруг решит вернуться, а Хёнджина там уже не будет… Ли зажмуривает ноющие глаза. Ему определённо нужно поспать. Утро, плавно перетекающее в полдень, оказывается не лучше. Феликс чувствует себя живущим в дне сурка. И всё чаще начинает задаваться вопросом, зачем он сюда вернулся. Голова после сна всё такая же тяжёлая. Он скидывает с себя одеяло и, потирая глаза, плетётся на кухню. За окном всё ещё шумят машины. Господи, он просто ненавидит жить в большом городе. Смешно, что он понимает это только сейчас — раньше его всё вполне устраивало. Феликс открывает навесные шкафчики и жмурится, когда звуки от двигателя чьего-то мотоцикла бьют по ушам. Шерстит рукой по коробочке и понимает, что капсулы для кофемашины закончились… М-да, вот вам и доброе утро. Он проверяет телефон, обнаруживая несколько сообщений в чате университетской группы и помечает их прочитанными, даже не открывая. Больно ему надо сейчас занимать голову учебными проблемами. Желание подать документы на отчисление растёт в геометрической прогрессии, а к горлу словно тошнота подкатывает, когда парень входит в ванную комнату, чтобы почистить зубы. Аппетита нет совершенно, но старые привычки требуют срочную дозу кофеина. Ли чистит зубы, умывается и одевается наспех в то, что попадается под руку, чтобы выбежать из здания, оставив за спиной душную квартиру, и поплестись в ближайшую кофейню. Шагая по людному тротуару, он невольно обращает внимание на лица окружающих его людей. Большинство смотрят в землю и в свои смартфоны. Многие идут в наушниках — наверное, чтобы не слышать этой отвратительной какофонии звуков. Феликс тут же жалеет, что не взял свои. Он не помнит, когда пользовался ими в последний раз. Парень замечает чужую безэмоциональность. Наверное, если приводить статистику, в этой громадной толпе, через которую ему приходится тащиться, улыбается лишь каждый двадцатый, и не факт, что улыбка эта окажется искренней. Люди идут быстро, погружённые в свои мысли, оторванные от реального мира. Они не обращают внимания ни на то, что происходит вокруг них, ни друг на друга. Превращаются в сгусток серой массы, от которой неимоверно сильно хочется сбежать, пока она не поглотила тебя целиком. Феликс ускоряет шаг. Кажется, начинает немного холодать, когда парень проскальзывает в кофейню, в которой раньше был постоянным посетителем. Бариста практически были с ним на «ты», а меню он знал наизусть. Собственно, мало что успело измениться. Раньше он частенько забегал сюда, если не успевал позавтракать дома (читать как практически каждый день), но теперь это место не ощущается таким же родным, как раньше. Хотя запах свежего кофе и хрустящей выпечки всё же немного радует. Феликс обновляет скучную ленту инстаграма, пока стоит в очереди, а затем чувствует неожиданное лёгкое прикосновение к своему плечу. Взметает голову и видит рядом с собой лицо Сынчёля, своего одногруппника. Они, разумеется, никогда не были особо близки, но этот парень входил в круг тех людей, с которыми Феликс имел привычку зависать по вечерам, и чьи проблемы обычно заканчивались на отработках у экономиста и том что какая-то девушка в очередной раз отказалась ему дать. Сынчёль улыбается ему, сжимая плечо рукой, и очень нагло влезает в Феликсово личное пространство. — Хей, Ликси! Давно не виделись, правда? — голосит он, тут же привлекая к себе внимание. Феликсу хочется прикрыть уши руками. — Да, давно… — отвечает тот. — Ты куда пропал? Не звонил, не писал, я уж и переживать начал, — ага, как же, думает про себя парень. Это лишь очередная фраза, чтобы снять груз со своих плеч и постараться убедить Феликса в его важности, когда таковой нет и в помине. — Да так, то там, то сям. Сам понимаешь, — Ли натянуто улыбается, доставая из кошелька банковскую карту. Наконец, подходит его очередь делать заказ, и он несказанно этому радуется — на секунду можно представить, что Сынчёля нет рядом. — Можно большой американо со сливками. И добавьте немного корицы, — говорит он милой девушке бариста, называет своё имя и прикладывает карту к терминалу. Он кивает на её стандартное «Всё будет готово через пять-десять минут» и выходит из очереди. Сынчёль, конечно же, плетётся за ним. Они садятся за небольшой свободный столик. Феликс сворачивает чек в несколько раз и пристально на него смотрит. Говорить не хочется. Вот прям совсем. — У нас, кстати, препод по мировой экономике уволился, прикинь? Говорят, должны какую-то молоденькую девушку поставить, — никак не затыкается одногруппник. Феликсу хочется прыснуть, потому что так говорят каждый раз, когда в их университете кто-то увольняется, но молоденьких почему-то всё нет и нет. Удивительно, не правда ли? — Ты какой-то неразговорчивый сегодня. Случилось чего? Капитан Очевидность… — Не выспался просто, — Ликс пожимает плечами. — Не-не, я точно вижу — что-то случилось. У тебя ведь прям на лице написано, — усмехается парень, тыча в него указательным пальцем. Лицо у Феликса прямо сейчас, кстати говоря, каменное. Ноль эмоций. Буквально. — Ты вон и в соцсети в последнее время не заходишь, фотки никакие не выкладываешь, — будто он раньше был инстаграм-блогером, ага, как же. — С девчонкой, небось, расстался с какой-нибудь, а? Я, конечно, не навязываюсь, но у тебя вроде как давно никого не было, поэтому не удивлюсь… — и он всё продолжает говорить и говорить без умолку. Одна тема монолога перетекает в другую, и вот парень уже повествует о том, как они с парнями не так давно ездили в чей-то загородный дом. А Феликс в это время понимает, как же сильно его раздражает чужой голос и как же ему на это всё фиолетово. Встреться он с каким-нибудь другим своим знакомым, ситуация была бы легче, но совсем на немного — другие ребята просто не такие болтливые как Сынчёль. Но они бы тоже стали рассказывать о том, как проводили свои тёплые дни, выпытывать у Ликса почему же он такой хмурый и, конечно же, ни за что бы не выслушали его самого. И этих людей отец считает его друзьями? Феликсу нестерпимо хочется зажать уши. Он отчётливо слышит разговоры за другими столиками, которые тут же мешаются с какими-то звуками с улицы, а голос Сынчёля вкупе со всем этим прямо-таки выводит из себя. Он трещит без умолку, как сплетница из глупой комедии, кажется, добрые двадцать минут, потому что времени Феликс совсем не ощущает. — … вот такие дела, короче. Ну так что, про подружку-то расскажешь? — спрашивает Сынчёль, и Ликс чувствует нажатие спускового крючка где-то внутри. Взметает голову слишком резко, смотря на парня, и выдаёт грубее, чем планировал: — Да нет никакой подружки, я же сказал, чё неясно! — он набирает в лёгкие воздуха, ощущая, как пылает шея. Слишком людно. Народу в кафе становится всё больше. Ликс выдыхает, успокаиваясь. Бариста за стойкой как раз вовремя называет его имя, оповещая о готовности заказа. Тот поднимается на ноги и, неловко поглядывая на приятеля, бросает последнее: — Мне нужно идти, хорошего тебе дня, — задвигает стул и берёт со стойки американо. Когда Феликс уже подходит к выходу, то слышит, как в спину ему кричат: — Ладно, увидимся позже, Ликси! В универе! — парень на чужие слова не оборачивается — толкает дверь кафе и выходит на улицу. Надеюсь, что нет, думает он про себя. Парень ждёт дуновения лёгкого свежего ветра, когда ступает за порог заведения, но получает лишь ещё больший, чем прежде, шум толпы, запах выхлопных газов и какого-то фастфуда, лежащего через дорогу. Назревает острое желание вернуться домой и провести там остаток своих дней. Кофе приятно горчит на языке и в нос даёт корица. Парень думает, что неплохо бы набрести на какой-нибудь сквер, заранее купив лепёшку, и покормить там птиц, к примеру. Или отправиться в парк, сойти с асфальтированных дорожек и бродить меж деревьев, пока не устанут ноги. Задумавшись, он делает слишком большой глоток кофе и обжигает язык. В толпе, через которую он идёт, люди случайно задевают его за плечо или наступают на ногу, так что приходится отойти поближе к проезжей части. Парень пытается придумать, куда идти, но мысли его совершенно не слушаются. Голова начинает побаливать из-за громких звуков и ярких вывесок, от которых никуда не деться. Небо серое, пасмурное, и ветер дует холодный, практически не прекращая. Хочется закутаться в тёплый плед или прижаться к кому-нибудь, вдыхая запах чужого тела и слушая любимую музыку из одних наушников… Вокруг так много людей, но Феликс всё равно чувствует себя одиноким. «Я чувствовал, будто никто в мире не помнит и не знает о том, что я существую…» Неужели всё, что окружает его сейчас, и раньше было таким? Громким, серым, холодным, раздражающим? Он никогда не обращал на это внимания, потому что сравнить было особо не с чем. Но теперь в его голове лишь чистые поля и цветастые закаты. Простые, но честные и живые люди, совсем не похожие на тех пластмассовых манекенов, шагающих сейчас рядом с ним. Может, в этой толпе найдутся те, кто с радостью разделит Феликсову точку зрения. Может, здесь есть те, которые больше всего на свете хотят уехать из этого города, к чертям оборвать все связи, взять судьбу в свои руки и перекроить её от и до, ни о чём не жалея. Но все они не решаются. Просто продолжают выполнять на автомате данные им поручения, спешат по делам, переживают о проектах, оценках, поручениях, о которых через пару лет даже не вспомнят. Феликс не замечает, как, погрузившись в свои мысли, проходит половину проспекта. Стаканчик с кофе быстро пустеет и вскоре летит в первую попавшуюся мусорку. А Феликс всё продолжает идти вперёд, смешиваясь с этой бездумной серой массой, чувствуя, как чужой холод просачивается внутрь него самого. Он останавливается рядом со светофором в надежде двинуться дальше, позволив озверевшим мыслям сжирать его целиком, но, как только зелёный свет загорается, а люди всей толпой двигаются вперёд, Феликс чувствует, как на голову ему приземляется несколько крупных ледяных капель. Где-то вдалеке гром разрезает тишину и, кажется, вот-вот начнёт сотрясать здания. Парень мелко вздрагивает, пускаясь через дорогу. Дождь лишь усиливается, когда он поворачивает за угол, мочит второпях накинутую кофту, асфальт, зонты тех, кто так удачно их с собой прихватил, а ещё Феликсовы волосы. На земле быстро начинают образовываться лужи, люди идут всё быстрее, чтобы не промокнуть, девушки на высоких каблуках прячутся под широкие карнизы, забегают в торговые центры, чтобы влажность не испортила укладку. Обернувшись, Феликс замечает единственное ближайшее место, чтобы спрятаться от ливня — метрополитен. Если честно, он и забыл о его существовании. Кучкуясь с другими людьми, убегающими от дождя, Феликс просачивается внутрь. Приглаживает волосы и осматривается, чтобы понять, на какой станции находится. Впрочем… есть ли разница? Он ведь всё равно не знает, куда ему идти, чтобы заглушить в себе это странное чувство раздражения и ненужности, какое бывает, когда ступаешь на неродные и нелюбимые земли. «Было страшно и холодно. Постоянно очень холодно» Ликс суёт руки в карманы, проходя вдоль стены. Большинство людей остаётся у входа, наблюдая, не кончился ли дождь, но ему на это абсолютно всё равно. Лишь бы не слышать раскаты грома. И лишь бы поблизости не началась гроза. Остальное он в силах пережить в одиночку. Парень пробегает глазами по новостным вывескам. Намечаются какие-то концерты, распродажи… Ничего необычного, кажется Феликсу. Пока взгляд его вдруг не цепляется за одну не особо примечательную афишу. Очевидно, это фрагмент какой-то знаменитой картины: светлая фигура женщины, в руке которой развевается флаг Франции, шагающий рядом мальчишка с пистолетом и мужчина с ружьём. Вокруг царит разруха, под их ногами лежат люди, и женщина, кажется, обернувшись, кричит что-то тем, кто следует за ней. А ниже вытянутым белым шрифтом красуется надпись: «Выставка цифровых репродукций художников-романтиков со всего мира. Впервые в Главном Арт-центре». Брови сводятся к переносице сами собой. Феликс крутит на языке последние два предложения, рассматривая картину на афише, и жуёт нижнюю губу. Он никогда не ходил на художественные выставки и понятия не имеет, кто такие эти «художники-романтики». Для него ведь искусство — нечто далёкое и непонятное, верно? Он кроме да Винчи ведь никого и не знает. Ну, теперь может ещё Ренуара, Рембрандта, Ван Гога… Ведь Феликс не восприимчив к искусству, он в нём не разбирается и разбираться никогда не хотел… «Единственное место, которое спасало меня — картинная галерея. В ней я мог проводить часами и чувствовать себя почти дома» Но, может… искусство — это именно то, что ему сейчас нужно?

////

Двери поезда раскрываются, и толпа людей вываливается на платформу. Феликс выходит на нужной станции, смотря в приложение с картами на своём телефоне. От станции пятнадцать минут пешком. Парень покупает билет онлайн, когда выходит из здания метрополитена, не замечая, что дождь практически закончился. Он лишь набрасывает на голову капюшон и шагает по влажной каменной плитке в нужную сторону. Феликс старается не думать о том, что возможно будет чувствовать себя некомфортно в окружении картин. Впрочем, сейчас он чувствует себя некомфортно даже в окружении людей, поэтому, наверное, терять ему нечего.

Clair De Lune — Claude Debussy

Войдя внутрь здания, Ли снимает капюшон, кивает охраннику и бегло осматривается. Просторное пространство, несколько турникетов, пара информационных стендов. Феликс сканирует билет и натянуто улыбается женщине, сидящей у входа в зал, большие двери которого приглашающе распахнуты. Внутри всё покрыто полумраком, под высокими потолками в виде своеобразного лабиринта установлены специальные стены. Из подвесных колонок звучит спокойная, неизвестная Феликсу, но очень красивая классическая музыка. Картины, проецируемые с потолка на специально возведённые белые стены, словно светятся в этих искусственных сумерках. Несколько тёмных силуэтов медленно лавируют рядом с произведениями искусства, оставляя после себя только тихий отзвук шагов по паркету. Поначалу у Феликса глаза разбегаются. Репродукции, которые он видит перед собой, наверняка в разы больше оригиналов, но это наоборот помогает рассмотреть картину в деталях, хотя многим, скорее всего было бы приятнее видеть сам холст, нежели его проекцию. Феликс в живописи не специалист. Его и любителем-то трудно назвать, поэтому то, что он видит перед собой — уже завораживает. Первым, что приковывает его взгляд, становится большой холст с развернувшимся на нём грандиозным сюжетом. Черные тучи, огонь, молнии, люди, несущиеся со всех ног, лишь бы спасти свои жизни, и молодая семья с двумя детьми, накрытая жёлтой простынёй. Страх, ужас и отчаяние — вот чем веет от этой картины. Феликс старается заострить внимание на чём-то одном, но глаза невольно разбегаются, цепляясь за другие детали. На небольшой табличке рядом отображается «К. Брюллов. Последний день Помпеи» «На живопись нужно смотреть издалека» Шаги разлетаются непривычным стуком по помещению. Немного пахнет краской и пластиком. Женщина лет тридцати пяти неподалёку останавливается у картины, держа в руках свёрнутый тренч, и наклоняет голову набок: погружается в полотно. В арт центре, по сравнению с другими местами Сеула, поразительно тихо. Феликс готов поклясться, что слышит не только своё, но и чужое дыхание. Странно, наверное, но, подходя к замыленной репродукции, картине, точно покрытой туманной дымкой, Феликс чувствует, как начинает проникаться царящей здесь атмосферой. Головная боль медленно, но верно отступает. Ликс, уходя от тяготящих его переживаний, наблюдает за расплывчатыми слоями акварели. Те вырисовывают облачное небо с золотящимся солнцем и водную гладь, в которой оно отражается. Старое судно, которое тянут в доки. Феликс невольно засматривается на потрясающе реалистичное изображение воды и уже после, переходя к следующей картине, читает «У. Тёрнер. Последний рейс фрегата «Отважный»». Он проходит так несколько рядов, совсем отдаляясь от внешнего мира. Всматривается в различные техники, пытается понять сюжеты, запоминает некоторые имена и думает, что возможно позже прочитает про этих художников поподробнее. В картинной галерее — пускай и не в традиционном её формате — время течёт подобно водопаду: незаметно и нескончаемо. И ощущение такое, что все мирские проблемы перестают иметь значение, пока ты здесь находишься, пока впитываешь в себя исторические сюжеты и красоты незнакомых земель. Ноги устают, но ты этого не замечаешь, продолжая подолгу стоять рядом с картиной, подходить ближе, чтобы заметить положение мазков и постараться понять, как написана листва или гладкая человеческая кожа. Феликс прав — в искусстве он ничего не понимает, а из знакомых имён встречает разве что Айвазовского — но это не мешает ему наслаждаться красотой вечной живописи. Последняя репродукция, которая словно магнитом Феликса к себе тянет — проекция большого полотна в серовато-голубых тонах. Парень подходит ближе, взгляда не отрывая, суёт руки в задние карманы. Высокая каменистая скала, чем-то напоминающая скалу жизни, по которой неминуемо нужно взобраться каждому. С высоты птичьего полёта ведь вид лучше, смотреть удобнее, может, увидишь что стоящее, не так ли? И на скале этой, у самого края стоит человек. Мужчина в дорожном костюме и с тонкой тростью. При нём ни чемодана, ни рюкзака, ни шляпы. Ничего, что могло бы пригодиться в дороге. Он абсолютно нищ, хоть и костюм его не из дешёвых. И за мужчиной этим, там, где кончается скала, — абсолютная холодная серая бездна. Размытый пейзаж гор, редкие деревья, выступающие камни. Феликс всматривается в этот обрыв, чувствуя, будто у самого вот-вот ноги подкосятся. Один неверный шаг, и ты труп. Полетишь вниз, утонешь в серой дымке, разбившись о камни, и никто о тебе не вспомнит боле. Парень ощущает, как сжимается в грудной клетке его сердце, а глаза невольно наполняются слезами. Он не знает почему, попросту не может этого контролировать… Чувствуешь? Чувствую, отвечает про себя Феликс. Он подходит ближе, всё смотря то на обрыв, то на человека, изображённого на холсте. Будто сам делает тот недостающий шаг, а потом… — Потрясающее произведение, не правда ли? — слышится со стороны. Феликс точно из транса выныривает, возвращаясь в обычный мир смертных, и поворачивает голову на хриплый мужской голос. Он видит перед собой пожилого человека, лет шестидесяти, в причудливой коричневой шляпе и бежевой рубашке в тонкую полоску. — Философское. Поэтому так привлекает внимание. — А… Да, наверное, — говорит Ли, когда наконец понимает, что обращаются к нему. Возвращает взгляд к полотну на несколько секунд. Сколько он рядом с ним простоял? — Завораживает, знаете… — Я бы сказал, заставляет задуматься, — произносит незнакомец, хмуря кустистые брови, а затем смотрит на Феликса и добродушно улыбается, точно они старые друзья. — Это Каспар Фридрих. «Странник над морем тумана». Оригинал висит в Гамбурге, хотелось бы однажды добраться до него и взглянуть вживую… — звучит задумчиво. Наверное, окажись Хёнджин здесь, он сказал бы то же самое. — Любите живопись? — спрашивает Ли, сам не понимая зачем. — Не только её. Скульптуру, театр, кино. Даже стрит-арт, которым сейчас увлекается молодёжь. Человеческая культура придумала огромное количество прекрасных вещей, — и он посмеивается таким тоном, в котором отчётливо звучит «Может, телом я и стар, но душой всё ещё молод». И Феликса, хоть он того не озвучивает, действительно немного удивляет нахождение этого пожилого мужчины здесь. Обычно ему казалось, что все люди, кому уже за шестьдесят, только и делают, что ворчат да сидят дома без малейшего желания с кем-то общаться. Разве они не те, кто как раз хочет уехать в какую-нибудь тихую деревушку поближе к природе и провести там остаток своих дней? — Именно они делают эту жизнь краше. Феликс поджимает губы. — Вы, наверное, уже много повидали… всякого, — он едва ли не бурчит себе под нос, но мужчина слышит его отчётливо. — Я искусство имею в виду. — Не так много, как хотелось бы. Национальные галереи в Лондоне и в Берлине, и они, признаться честно, потрясающие, — мужчина вздыхает. — Жалко, что у нас почти не выставляется западноевропейская живопись. Много куда хотелось бы ещё съездить, но в моём возрасте путешествовать одному будет не особо безопасно, — он светит лёгкой улыбкой со вставными зубами. — Одному? Почему не возьмёте с собой семью? — как ни в чём не бывало интересуется Ликс. Он даже не успел заметить, как между ними завязался этот странный спокойный диалог. Впрочем, иногда говорить с незнакомцами куда проще, чем со своими близкими. — Было бы кого брать, сынок! Мой брат — единственный, но он не ценитель от слова совсем. Было бы кого? Неужели вся его семья… — Так напрягся, я вижу, — смеётся тот. — У меня нет детей. И два развода за спиной, но все живы и здоровы, ты не переживай. Остались на родине среди лугов, как говорится, — Феликс хмурится, спрашивая тихо «На родине?», на что получает коротенькое, но ёмкое повествование о небольшой деревушке, из которой этот мужчина родом. В деревне, лежащей на северо-запад от Сеула, этот пожилой незнакомец, как оказалось, родился, провёл всё свое детство и едва ли не всю жизнь. Он решился переехать в город в полном одиночестве только тогда, когда второй брак неминуемо развалился, а цифра возраста приблизилась к шестидесяти. Оставил всех своих немногочисленных друзей и брата и рванул на встречу большому городу. Феликс эту историю слушает внимательно, но ушам своим не верит. У него в голове не особо укладывается, как человек под старость лет может решиться на подобное. Не то чтобы это невозможно, просто… кто из пожилых людей действительно так сделает? Большинство предпочтёт прожить всю жизнь на одном месте и там же умереть, но уж точно не искать приключений на одно место, когда организм твой далёк от того, что был лет тридцать назад. — Вы уехали, потому что так было нужно? — спрашивает Ликс, идя следом за мужчиной к небольшому бархатному пуфику, стоящему напротив картины. — Вовсе нет. Я уехал, потому что давно мечтал об этом. Земля все ещё круглая, а мы уже далеко не древние люди, чтобы оседать на одном месте навсегда. Если ты уезжаешь из какого-то места, будь то даже твой родной дом, ты всегда можешь туда вернуться. К тому же не все старики ведь хотят помереть, не увидев мира, как вы, молодёжь, думаете. — Знаю, просто… удивительно, что вы на это решились. Сменить обстановку настолько кардинально и переехать в мегаполис… это сильно, — говорит Феликс и садится рядом. Мысли, улетучившиеся за последние полтора часа, начинают впиваться в его мозг с новой силой. И это совсем не так, как было раньше, когда он считал, что обдумывает слишком многое. Теперь эти мысли куда тяжелее, их больше и они гораздо важнее чем те, что роились в его голове до этого. Ликсу казалось, что он пытается познать жизнь и себя самого в то время, как он лишь неизбежно ходил по кругу. Он пытался найти человека, который помог бы ему, направил в нужное русло, но отталкивал любого, кто хоть как-то вмешивался в его дела. Глупо, незрело. Он знает. — Знаете, ведь иногда страшно сделать неправильный выбор. Даже самый, казалось бы, незначительный. Одна ошибка и все твои планы полетят в чёрную дыру… — Нет ничего страшного в том, чтобы, взрослея, осознавать, что жизнь не всегда может идти так, как ты изначально предполагал. Это одна из самых важных вещей, которые я успел понять за свои шестьдесят пять лет, — Ли продолжает смотреть на «Странника над морем тумана», слушая мерный хриплый голос рядом с собой. Ему кажется, что обрыв — это и есть жизнь, покрытая туманной дымкой, о которой они сейчас говорят, а странник на скале — это он сам, пытающийся понять, куда же ему двигаться дальше. — А что если ты вообще никогда не предполагал, какой должна быть твоя жизнь? Что, если будущее для тебя — сплошной туман, и ты не знаешь, кто ты и что, — вздыхает он. Может, однажды эти вопросы наконец перестанут его мучить… Мужчина рядом хмыкает. — Кто тебе сказал, что другие знают? — спрашивает он вдруг. — Наше будущее всегда туманно, по сути мы можем только гадать, как же всё обернётся. Не стоит так из-за этого переживать. А с вопросом о том «кто я» всё намного проще, — Феликс смотрит на него, приподнимая бровь. Этим вопросом сейчас задаются миллионы людей на всём свете и вряд ли кто-то из них смог найти достойный универсальный ответ, так что… — Ты — это ты. Не нужно быть кем-то, чтобы понимать себя. Достаточно просто быть собой, жить свою жизнь и поступать так, как тебе велит сердце. Разве не это путь к подлинному счастью? — парень смотрит на старика неотрывно несколько долгих секунд и старается переварить информацию. Может, всё и правда так просто… Но разве не это пытался донести до него Хёнджин всё это время? Хёнджин… — Почему ты так уверен, что знаешь, что делать? — Я не уверен. Просто… пытаюсь делать то, что говорит мне душа. — И что она тебе говорит? — Делать то, что и всегда — искать прекрасное. Покидая выставку в весьма смешанных чувствах, Феликс направляется в сторону дома и не выпускает из головы слов этого незнакомого старичка до самого глубокого вечера. У него болит сердце при каждом воспоминании о Хёнджине так, будто опухает и не помещается в грудной клетке. Он грызёт себя изнутри так сильно впервые за время отъезда, словно полностью выходит из прострации и осознаёт, что сотворил на самом деле. Оставить человека, который признался тебе в самых искренних чувствах, который был рад лишь тому, что ты находишься с ним рядом. Просто уехать резко, не сказав ни слова, оставив его в тёмных догадках, зная о нестабильности человеческой психики. Феликс думает, что если с Хёнджином что-то случится, он ни за что себе этого не простит. Достаточно просто быть собой, жить свою жизнь и поступать так, как тебе велит сердце. Разве не это путь к подлинному счастью? Феликс повторяет эту фразу, когда выключает свет во всей квартире и ложится в постель. Постельное бельё приятно холодит кожу, но парень думает, что было бы куда приятнее делить на двоих пуховое одеяло с грубым хлопковым пододеяльником в маленьком домике, нежели ночевать в одиночестве в своей большой кровати. Он вообще замечает, что ко многому в своём доме теперь относится с пренебрежением, считая, что «можно было бы и по-другому». Громкий телевизор (зачем он здесь вообще, если можно и без него обойтись — не понятно), кучи глянцевых журналов, постоянные новостные обновления изо всех щелей. Всё это очень быстро начинает надоедать. Поступать так, как велит сердце… Чего хочет Феликсово сердце? Очень долгое время Феликс считал, что во всём согласен со своим отцом. Обучение на менеджменте в высокостатусном университете, развитие «семейного» бизнеса, возможно, удачная женитьба в будущем и полная семья с двумя детьми и собакой. Разве не это должно приносить людям счастье? Достаток и уверенность в завтрашнем дне. У Феликса, если разобраться, есть всё это. Но он не чувствует себя счастливым. «Когда я вообще себя таковым чувствовал?» — вопрос задаётся как-то сам собой. И сам собой находится ответ. Когда мама обнимала его, шепча на ухо простое «я люблю тебя»; когда он смеялся с глупых шуток, которые Минхо отпускал невпопад; когда из колонок старого пикапа звучали вечные AC/DC, а за окном раскидывались полевые просторы. А ещё… Когда спина касалась шероховатой коры дуба, когда рассказы ласкали слух под деревянным столом книжной лавки, когда пальцы проводили по неровным слоям масляной краски, и низкий тембр пробирал тело до мурашек. Когда чужие руки касались его оголённой кожи, когда полные губы растягивались в самой красивой улыбке, и вместе с этим улыбались глубокие карие глаза. Тишина медленно, но верно начинает давить на уши. Ли тянется за телефоном, лежащим на тумбочке, и попутно прихватывает наушники. Подключает, вставляет капельки в уши, нажимает на первый попавшийся трек, даже не глянув на название, и прикрывает глаза. Феликс замирает, когда слышит нежные звуки гитары, а затем смутно знакомый голос, работающий как настоящая машина времени. Играет mehro — chance with you. «Любовь — она как якорь. Дарит ощущение жизни и заставляет за эту жизнь цепляться. Помогает обрести хотя бы какой-то смысл» Он держит глаза закрытыми и, кажется, ощущает то, что Хёнджин называл «отбрасыванием назад». Ему видятся они вдвоём, сидящие в комнате среди полыхающих свечей. Он слышит свой трясущийся голос, которым был прочитан Силентиум в самый последний раз. Чувствует тепло чужого тела, его запах. Он видит их у дуба, смущающихся и смеющихся, искренних и влюблённых. Влюблённых друг в друга. И в жизнь. Безразмерно. «А ещё… я стал жить ради того, чтобы однажды снова взглянуть в глаза маленького веснушчатого мальчика с красным змеем в руках. И сказать ему о том, что он — лучшее, что со мной случалось» Феликс чувствует, как проваливается. Он падает в эту пучину чувств, которая так неминуемо затягивает его, будто хочет утопить. Грудная клетка наполняется водой и дышать становится всё труднее. Глаза щиплет из-за соли, а сердце замедляется от холода окружающего его бытия. Феликсу кажется, что его сковывают по рукам и ногам, поэтому он тут же прижимает их к себе, сворачиваясь в небольшой комок. Зажмуривается. «Я думаю, я люблю тебя» Громкий всхлип разрезает тугую тишину комнаты. Феликс понимает, что по-настоящему плачет только тогда, когда уголок одеяла, которое он подтянул к себе, намокает. Слёзы текут почти бесконтрольно. Словно целительный раствор очищают организм от того, чем он был переполнен всё это время. Мысли, чувства, эмоции, внутренние конфликты, боль, жалость, любовь… Он подтягивает к себе колени, размазывает солёные дорожки по щекам и трёт краснеющие глаза. А в голове, будто специально, доводя его до ручки эхом отзывается «Я думаю, я люблю тебя. Я думаю, я люблю тебя». И слёзы выступают с новой силой. «То, что ты не помнишь, каково это — быть любимым — не значит, что ты больше не любим» «Вы нужны друг другу» «Я люблю тебя, слышишь? Я всегда любила тебя и буду любить, вне зависимости от того, сколько тебе будет лет, какими будут твои интересы или где ты будешь находиться» На самом же деле плачет не Феликс. Плачет его сердце. Уставшее сердце. Истосковавшееся по дому сердце. Лишённое выбора сердце. Оно пульсирует в груди, раненной птицей бьётся о рёбра и молит об ослаблении цепей, которыми его сковывали годы напролёт. И обладатель этого сердца, повторяя про себя пресловутое, но такое важное «Я думаю, я люблю тебя», наконец эти цепи отпускает. Есть целый мир в душе твоей Таинственно-волшебных дум Их оглушит наружный шум Он позволяет ему потянуть себя в направлении сияющего тепла, туда, где жизнь не должна казаться такой неподъёмно тяжёлой. Туда, где мир, таящийся в его душе, сможет расцвести самыми нежными красками. Феликс чувствует, будто в его груди рождается самое настоящее восходное солнце. Дневные разгонят лучи Внимай их пенью и… молчи И когда последняя слеза скатывается на лежащую под головой наволочку, Феликс наконец понимает, что говорит ему его сердце. Он наконец слышит его так, как должен был слышать всегда.

////

Чан завязывает пакетик с фруктами и передаёт его мужчине, принимая у того деньги. Складывает всё в кассу, а затем пробегает глазами по макушкам снующих вдоль рынка людей. Завтра Ханна должна подменить его, чтобы он смог взять выходной, и Чан очень надеется, что такой толпы как сегодня не будет, потому что иначе она может запросто напортачить с чем угодно. Бан улыбается, когда видит подходящую к прилавку женщину. Выражение лица её поначалу кажется немного напряжённым, но, когда она замечает Чана и улыбается ему, морщинки на лбу заметно разглаживаются. — Здравствуй, Чан-и, — говорит она, попутно смотря на продукты. — Добрый день, миссис Ли, — он немного кланяется ей. Женщина выглядит весьма уставшей. — Как ваши дела? Как там Феликс? Много работы было, мы почти не виделись. — Мои нормально вроде как. А Феликс… — миссис Ли вздыхает. — Он уехал обратно в город с отцом. Прости, что не зашёл попрощаться, я думала, он тебе хоть напишет, — продолжает она, пока парень смотрит на неё удивлённо и с места не двигается. — Оу, эм… ничего страшного, просто не думал, что это произойдёт так скоро и резко, — Чан передёргивает плечами. Внутри чувствуется укол беспокойства, когда он почти натянуто улыбается и спрашивает, чего ей свешать на этот раз. Вскоре, когда парень набирает в один пакет всё сказанное и подаёт его женщине, та, расплатившись и пожелав ему хорошего дня, уходит в сторону мясных лавок. А Чан так и остаётся стоять за прилавком в весьма смешанных чувствах. Его и правда удивляет, что Феликс даже не удосужился написать ему о своём отъезде. Конечно, может для него всё это тоже было сюрпризом и он собирался заняться этим чуть позже. Но Чан волнуется не столько об этом… Чан: Вы в курсе, что Феликс уехал? Чанбин: Чего? Минхо: ВТФ, НЕТ??? Почему он не сказал? Чан: Откуда я знаю… Его мама только что приходила и всё рассказала. Хз чё думать теперь Чанбин: Может там случилось что И он срочно понадобился дома? Чан: Да, может Минхо: Меня интересует немного другой вопрос… Чан: Да, меня вообще-то тоже Минхо: Как там теперь Хёнджин..? Бан Чан, смотря на последнее сообщение, закусывает щёку изнутри. Именно за это он и волнуется. Не за себя, не за дружбу, которой Феликс без сомнения дорожил, хотя не показывал этого. Ему впервые страшно за человека, который фактически для него просто знакомый. Потому что для них Феликс это просто милый весёлый парень, с которым круто бывает потусить или поболтать. Просто часть их маленькой компании. Хёнджин не такой. Феликс для него — весь мир. Это отчётливо видно по глазам. И именно это Чана пугает...

////

— Вы уверены в том, что хотите перевестись? — спрашивает женщина в приёмной ректора. Феликс утвердительно кивает. — Тогда держите лист. Вот, пишите заявление на имя ректора. Я сообщу руководителю вашей кафедры. — Спасибо, — отвечает тот и берёт в руки ручку. Ли глубоко вдыхает, начиная писать, и, если честно, не верит в происходящее… Феликс вышел из своего универа ровно полчаса назад с лёгким сердцем и свободной душой. Город всё ещё кажется ему достаточно шумным, но теперь по крайней мере не тяготит так сильно, как раньше. Он шагает по людным улицам в сторону дома. Не важно, что идти далеко — ему хочется проветрить голову. Осознать наконец, что он решил всё окончательно и дороги назад нет. Впрочем, парня это совершенно не пугает. Когда дверь квартиры за ним захлопывается, Ли накрывает чётким чувством чужого присутствия. Значит, отец тоже здесь. Это к лучшему. Не придётся вновь сбегать и сообщать крайне важные новости по телефону, как самый настоящий трус. Феликс, хоть и со слегка подрагивающим голосом, готов сообщить ему о всех своих решениях. И в этот раз он не отступится. Он знает, чего хочет его сердце. И собирается ему следовать. Парень разувается и шагает на кухню как раз тогда, когда слышит там копошение. У стола он видит уже пообедавшего отца, который загружает тарелки в посудомойку. Феликс проходит внутрь и кашляет для привлечения внимания. — Вернулся, — констатирует мужчина, кинув на сына короткий взгляд. — Где был? — В универе. Писал заявление для перевода на заочное обучение, — легко отвечает Ликс и суёт руки в карманы. Отец тут же поднимает голову, хмуря кустистые брови. — Всё прошло удачно, если тебе интересно, — он старается говорить таким тоном, чтобы передать всю серьёзность своих намерений, потому что знает: по-другому отец не станет его слушать. — У тебя какой-то запоздалый подростковый бунт или что, я не понимаю? — спрашивает он, выпрямляясь, и складывает руки на груди. Феликс отзеркаливает его действие. — Нет. Ты ведь сказал, что если я останусь, то пущу на ветер все свои труды и твои деньги. Я нашёл способ этого не делать. Сегодня куплю билет и в ближайшие дни уеду. Доучусь там на заочке, а когда придёт время и ты захочешь передать мне свой бизнес, я буду работать на удалёнке, — Феликс объясняет ему вполне спокойно, но мысленно готовится к ответной атаке, если отец вдруг не поймёт и начнёт кричать. — Я уже всё решил, пап. Мне двадцать два, и ты не можешь что-либо мне запретить. Мужчина смотрит ему в глаза, а после отводит взгляд, устало выдыхая. Руки его опускаются, а сам он двигает ближе стул и садится, подпирая подбородок замком из ладоней. Отец выглядит так, будто сдаётся без боя. — Ох, Феликс, Феликс, — говорит он себе под нос. И голос его такой измученный, словно мужчине несколько лет не давали никакой передышки. Впрочем, так оно, наверное, и есть. Он долгое время работал без остановки, почти не ходил в отпуска (да и когда это делать, если, фактически, на себя работаешь). Парень, заслышав такой тон, опускает шипы, которые до этого держал наготове, и садится на стул напротив отца. — Слушай, пап… я знаю, что это не то, чего ты хотел и ждал от меня. Скажу больше, я сам от себя этого не ждал, но… Прошу, постарайся меня понять, — начинает Ликс. — Вы с мамой всю жизнь решали за меня: уехать или остаться, где мне будет лучше, чем заниматься в будущем. Знаю, вы хотели как лучше, но я уже далеко не ребёнок. Я чувствую, что там, рядом с мамой, мне будет лучше. По крайней мере сейчас. Не хочу загадывать что-то на будущее… Повисает несколько секунд тишины, упорно давящей на уши, но одновременно с этим позволяющей переварить часть услышанного. — Мне просто интересно, — прокашливается мужчина. — Что там такого, что тебя настолько сильно тянет? Феликсу даже задумываться не нужно. Там природа, там дом, воспоминания, мама, новые друзья, просторы и закаты, тепло солнца и родных сердец. А ещё там Хёнджин. Но они оба пока не готовы к этому разговору. — Не знаю, — Ликс совсем легонько улыбается, когда прокручивает всё это в своей голове. — Просто стараюсь слушать своё сердце. — И оно говорит тебе, что это правильный путь? — Не думаю, что есть правильный и неправильный путь, — пожимает плечами. Наконец-то он осознаёт это. Самостоятельно. — Каждый сам волен выбирать, что правильно, а что нет. Я свой выбор сделал, — Феликс чувствует, будто ставит на бумаге жирную точку. — Мне стоило сказать обо всём до того, как мы уехали, но я слишком растерялся, и ты не дал мне слова. Я не хочу, чтобы ты считал меня разочарованием, или что-то в этом роде. И даже если я правда разочаровал тебя, мне очень жаль, пап… — Господи, нет. Конечно нет, Феликс, — он потирает лицо руками. — Я сказал это на эмоциях, потому что ты упрямился и это вывело меня из себя… Никакое ты не разочарование. — В любом случае, я знаю, что ты ждал от меня другого, и это тяжело. Мне тоже было тяжело осознавать кто я есть и чего хочу. Но теперь я чувствую, что у меня начинает получаться, — Ли младший вдыхает рвано, будто из глаз вот-вот польются слёзы, но те остаются сухими. — Поэтому, пожалуйста, не держи меня. Иначе я здесь задохнусь… Феликс проглатывает ком, стоящий в горле, когда отец, недолго подумав, кивает, поднимается и подходит ближе. Сам он делает то же самое, глядя мужчине в глаза. Через каких-то пару секунд он чувствует, как сильные руки утягивают его в крепкие объятия. Отец, зажмурив глаза, обнимает сына за плечи, и Феликс, выходя из оцепенения, обвивает руками его грудную клетку, прислоняясь щекой к чужому плечу. — Прости, сынок. За крики и за эгоизм. Иногда я забываю, что тебе уже далеко не десять, — легонько посмеивается он и хлопает сына по спине. — Мне понадобится время, чтобы смириться с этим, но помни, что ты всё ещё мой сын. Вне зависимости от твоих решений. И я люблю тебя, Феликс, — после этих слов парень сильнее стискивает отца в своих объятиях и бурчит почти неразборчиво: — Спасибо, пап. Я тебя тоже. Они с отцом никогда не были особо близки, несмотря на то, что жили вместе. Папа никогда не был любителем открыто проявлять чувства, поэтому Феликс этому не смог научиться. И вот теперь, когда они стоят посреди кухни, поговорив наконец открыто, отпустив всё то, что тяготило их всё это время и принимая реальность такой, какая она есть, Феликс чувствует, что дышать и правда становится намного легче.