Свет на лезвии меча

Интересно, эти напыщенные придворные когда-нибудь представляли каково это надеть доспехи? Ведь вряд ли же: их напудренные головы забиты «куда более важными» мыслями о грязных тайнах и предпочтениях очередного, прибывшего ко дворцу вельможи или секретами новой фаворитки Его Величества, да будет он здравствовать многие лета. А вот Со Чанбину даже представлять не нужно, он отлично знает, прочувствовал на себе. Поначалу ещё ничего, к тяжести привыкаешь за долгие годы. Запах железа, не то чтобы приятный, но постепенно и с ним сроднишься, все же на королевскую службу поступают с юношества, а вот потом, доспехи начинают ржаветь, хоть чистишь их, смазываешь маслом, пытаясь уберечь от коррозии. Запах ржавчины Со сразу не полюбил — тошнотворный, удушливый — так и не смог привыкнуть. Именно он так отчетливо сейчас стоял в ноздрях, порождая хороводы подобных мыслей. Дождь лил уже несколько часов подряд, гулко ударяя каплями по шлему, просачиваясь в стыки меж пластин и делая гамбезон мокрым и холодным. Продрогший до костей, рыцарь проклинал приказ, запрещающий в пути носить легкую кольчужную броню, хоть и сам наизусть знал его причины. Он, с отрядом ещё из дюжины лучших воинов и пары рыцарей, сопровождал карету наследного принца. Того везли к будущей невесте и государыне. Союз этот должен был, объединив силы двух держав, позволить уверенно расширять владения Его Величества на малые близлежащие королевства, укрепив могущество и неоспоримое превосходство рода на века. В открытое нападение и так никто не верил, вот уже пятнадцать лет оно было лишь пугающей историей для непослушных малышей, но шпионы не раз доносили о недовольствах соседних династий, которые с этим браком полностью теряли возможность мирно претендовать на власть. Мирно — значит при помощи интриг, лжи, подкупов и ядов, без проверок на гениальность генеральских умов и сравнения численности войск. Именно она в итоге всегда решает исход сражения. Бывают, конечно, выдающиеся воины, такие как Со, их тренируют с детства: каждое движение выверено и отточено, на поле битвы такие убьют человек пятьдесят, может больше, из них формируют элитные отряды, но, в конце концов, и они ничто против многотысячной армии. — Сир, — голос подчинённого вырвал его из раздумий, — не прикажете сделать привал? Солнце уже в зените. Двое других рыцарей ехали впереди, и Чанбин, кивнув подчиненному, дал распоряжение вознице остановить карету на ближайшей поляне и, подогнав коня, поравнялся с товарищами по оружию: — Привал, господа. — Лучше б уж до вечера ехали, — отозвался глухой голос справа, — в такую погоду от привала никакого удовольствия. — Его высочеству надо отдохнуть и размяться, поставим шатер, — он разворачивает лошадь и возвращается к карете, чтобы отдать необходимые приказания. — Ну да, немудрено утомиться сидя в сухой и теплой карете, — в голосах доносящихся сзади слышится раздраженная усталостью насмешка. *** Со Чанбин был одним из личных телохранителей его высочества уже несколько лет. Стоял у его спальни в ночи, сопровождал на церемониях и трапезах, выезжал с ним на турниры и охоту. По прихоти принца даже провел ему несколько тренировок, хоть у Хван Хенджина, а именно так звали наследника, были специально приглашённые учителя фехтования и боевых искусств. Проводя столько времени с наследником, трудно было не заметить, и более того, игнорировать то, что отмечал каждый, взглянув лишь раз, — он чертовски красив. Будто идеал, сошедший с картины художника, что продал душу дьяволу, влюбившись в свое творение. Его отец был хоть и монархом, но в сущности, обычным человеком средних лет, с крупным носом, на котором после алкоголя проступали красные сосуды и вторым подбородком. Со скрываемым под мантиями животом и редеющей шевелюрой. Жена же его, мать принца, напротив, была женщиной болезненной, с тонкими чертами лица и постоянной мигренью, предпочитающая проводить дни в спальне с задернутыми шторами. Словом, Хван будто вовсе и не был их сыном, а сошёл со страниц одного из романтических произведений, что так любила Ее Высочество. Сам Чанбин никогда их не читал, ранее думал, что не стал бы, даже представься возможность — они казались ему глупыми. Составив свое мнение исходя из щебета герцогинь и придворных дам на королевских приёмах: какой-то там жар, мурашки по коже и переворачивающиеся от одного прикосновения внутренности — заключил, что это чушь. Ему, до последнего времени, куда понятнее была игра света на лезвии меча, отточенные движения и тренировки до упаду, после которых чувствуешь приятное жжение и расслабленность во всем теле, а тревога и напряжение отступают. Теперь же, день за днем, он сам невольно спорил с собственным скептицизмом неопытности. — Вам нужно ещё что-нибудь, Ваше Высочество? — Чанбин заходит в шатер и поднимает глаза на юношу, ненароком отмечая, что даже дорожная одежда ему к лицу. Он привык быть внимательным — это входило в его обязанности, и прикрывшись этим однажды, он более не упрекал себя в том, что все его мысли излишне заняты принцем: его настроением, желаниями, удобством, слегка заметной улыбкой. — Да. — Ваше Высочество… — Проведи мне снова тренировку боевого искусства, мне нравится твой стиль владения мечом. — Ваше Высочество, я очень польщён, но… Вам следует отдохнуть перед дальнейшей дорогой и Ваши учителя… — Довольно, это приказ, я и так только и делаю, что сижу в дороге, — он поднимается и снимает верхнюю часть дорожного костюма, оставаясь лишь в льняной рубашке, — ты готов? — Как прикажете, — Чанбин снимает плащ и достаёт меч из ножен. Кажется, никаких изменений, но рыцарь замечает даже самые мелкие детали: встал в стойку с филигранно выверенной точностью, делает шаг, а руки все так же неподвижны. — Нападай, — в голосе как будто даже слышна насмешка. Хенджин легко уклоняется и блокирует выпад, тут же нанося ответный удар — стандартный приём. Но это только начало. Удар за ударом, звон стали о сталь снова и снова, они кружатся по шатру, изучая те изменения друг в друге, что произошли с последнего спарринга. Чанбину проще, он опытный воин, тренировки занимают большую часть его жизни, всегда есть пара припасенных в рукаве козырей. Однако он замечает, как безошибочно принц парирует все приёмы и удары, что использовались им в прошлый раз. Неужели запомнил? Тёплое и приятное чувство разливается в груди Чанбина, и тот, невольно, едва не пропускает удар. Самодовольная улыбка скользит по лицу принца, а в его глазах мелькает азарт. — Стареешь? — Ваши навыки все лучше, — бесстрастно отвечает рыцарь, моментально делая серию ударов, которые Хенджин лишь в последние мгновения успевает заблокировать, и тут же, воспользовавшись замешательством, наносит следующий удар, останавливая лезвие всего в паре сантиметров от шеи принца. — Не дай Вы волю эмоциям, мне было бы куда сложнее победить Вас. Юноша отходит, поправляя растрепавшиеся волосы, — они как вороново крыло, и так красиво отливают на свету, падающем из щели занавеса шатра. — С этого дня наши тренировки будут ежедневными до конца пути, а теперь свободен, — принц вкладывает меч в ножны, больше не оборачиваясь. *** С привала прошло уже несколько часов. Отряд, почти безукоризненно соблюдая положенный порядок, двигался по лесной дороге. Приятный запах сосен после дождя, из-за туч вот-вот норовит проглянуть солнце, но мысли Чанбина где-то далеко. В последние месяцы он стал вообще каким-то рассеянным. Взмах меча, красиво пересыпаются, мечутся волосы, следуя за отточенными движениями своего владельца. Хочется затаить дыхание и смотреть, смотреть… смотреть, как на произведение искусства, боясь разрушить своим неуклюжим вздохом или движением нечто неземное. Каждый, кто был на королевских балах, подтверждал, что принц великолепно танцует: чувственно, грациозно, полностью отдаваясь череде движений, погружаясь в собственный, никому не ведомый мир. Да, пожалуй, придворные хвалили бы так каждого монаршего наследника, но здесь это была та малость, в которой они действительно не кривили душой. Чанбину казалось, что он знает особую тайну, хотя, быть может, это замечали многие — в драках Хван Хенджин будто тоже танцевал. Грациозный, элегантный, до боли ощутимо дышащий жизнью в оттачиваемом искусстве танца смерти. Сцены их последней тренировки все никак не выходили у рыцаря из головы: блики света и тени, игравшие на безупречно красивом, лице в каждый следующий миг создавали новый шедевр, заставляющий дыхание замирать. Сначала рыцарь пытался сопротивляться, каждый день твердил себе, что это неправильно и принесёт лишь боль, но спустя месяцы тщетных попыток смирился. Он никогда не испытывал подобного, разве что нечто отдалённо схожее, но другие казались ему грязными, и ему становилось тошно от одной мысли о прикосновении к ним, а Хенджин был слишком неземным, чистым, идеальным. — Засада! Засада! Крики раздались внезапно. — Идиот, — выругался Чанбин, но глухой голос затерялся в шуме окружающей битвы. Нападающие были в одеждах зелёного и коричневого цвета, как обычные разбойники, но, окинув взглядом развернувшуюся битву, рыцарь уже не был уверен, что все так просто — нападать на отряд из трех вооружённых рыцарей и ещё дюжины пехотинцев достаточно рискованно, да и движения были далеко не сродни крестьянским мужланам, кого голод заставил взять в руки нож. Он снёс голову двум ближайшим «разбойникам» и направил лошадь к карете, вокруг которой осталась пара живых пехотинцев и валялись несколько трупов. Один из отряда, защищавший карету, свалился от просвистевшей мимо и вонзившейся прямо в шею стрелы, а нападавший схватился за дверцу, теперь никем не охраняемую. Чанбин без сожаления вонзил меч ему в спину. Откуда-то из леса показался ещё десяток людей и все они направились в сторону кареты. — Твою мать, — пробормотал он, отражая атаки ещё двух «разбойников». Подоспели два других рыцаря, оставив сдерживать натиск на периферии оставшимся в живых пехотинцами, от начального числа которых осталась теперь лишь одна треть. — Чанбин! — он обернулся на голос своего друга. — Забирай Его Высочество и бегите! Мы прикроем! Встретимся в трактире, в сорока двух милях на северо-запад за деревней Берхерст, через два дня. Ты знаешь что делать. Со кивнул. Он наклонился и распахнул дверь кареты: от ранения его спасли только стальные пластины, но синяк останется все равно — принц полагаться на волю судьбы явно не собирался. — Ваше Высочество, нам нужно бежать, — он протянул принцу руку и морщась от боли вытащил Хенджина в седло. Пришпоренный конь сорвался с места унося господина и, верного слугу, закрывающего его от стрел собственной спиной, прочь от битвы.