Свет на лезвии меча

Чанбин наслаждался приятной теплотой постели, перебирая вороные волосы принца, который лёжа у него на груди досматривал последние сны. Было ещё совсем рано: солнце, только поднявшееся достаточно, чтобы заглянуть в окно второго этажа, освещало древесный потолок, теперь почти медового цвета. Слышалось пение птиц, то и дело запоздало, ведь утро было уже в самом разгаре, кукарекал петух, а ему вторили ржанием лошади, видимо, застоявшиеся за ночь в стойлах. Он окинул взглядом комнату, что явно видала лучшие времена. Бадья так и стояла по середине, только сейчас он подумал о том, что вчера прислуга, видимо тактично решила не беспокоить их больше — это обстоятельство слегка тревожило, оставалось надеяться только на привычку работников этого заведения хранить молчание и не лезть в чужие дела. На полу валялись снятые вчера в спешке вещи, одна из рубашек, совсем скомканной, рядом с кроватью — а вот это нужно будет непременно прибрать до приезда других рыцарей, ведь именно сегодня был третий день с нападения. «… убрать все до их приезда, — думал он, — нет, даже не так, до прихода слуг». Он чуть было не дёрнулся, от таких мыслей, но вовремя вспомнил, что ещё достаточно рано и беспокоиться не чем, сейчас куда важнее сохранить сладкий утренний сон любимого человека. Чанбин посмотрел на принца и встретился с внимательным взглядом его чёрных, бездонных, глаз — тот оказывается уже не спал, а лишь наблюдал за задумчивый выражением лица любимого. — Прости, я помешал тебе? — Вовсе нет, я уже проснулся, о чем размышляешь? — Да вот об этом всем — обвел взглядом комнату. Хенджин приподнялся на руке, окинул взглядом комнату, а потом опять опустился на грудь рыцаря, хихикая: — Ну, оно определенно того стоило. — Определённо. Они полежали ещё некоторое время в тишине, принц вырисовывал пальцем какие-то узоры, на коже своего воина и улыбка не сходила с его лица, но вот он поднял голову и вновь посмотрел на Чанбина: — Ты так и не рассказал мне, почему избрал для себя именно этот путь, почему с малых лет был, готов отбросить все радости жизни, присущие обычным мальчишкам, и был готов тренироваться дни и ночи напролёт, чтобы стать телохранителем его высочества? Смотря в глаза рыцаря, принц видел, как их застилала задумчивость, только что Чанбин ещё смотрел на его, но теперь мгновенье за мгновеньем все сильнее погружался в омут прошлого. — Я был тогда ещё совсем мал, не знаю точно сколько, — начал тот немного глухим голосом — мать все время работала, а я присматривал за младшим. Он был ещё совсем, младенец, и я был вынужден сидеть дома. Присматривая за его сном, часто я просто сидел у окна, и вот, однажды увидел, как парни постарше обижают мальчишку из соседнего к моему дома. Сначала они просто что-то говорили, а потом толкнули его в дорожную пыль, пинали её ногами, заставляя задыхаться в песчаном облаке. Я тогда почувствовал такую злость… она просто захлестнула меня, я забыл обо всем прочем, думал: «Как, да как они смеют? Почему насмехаются над тем, кто и так слаб и беззащитен, ни на что не претендуя просто старается выжить?». Я выбежал из дома. Я тогда ещё не умел драться, просто бил как получал, одному по лицу кулаком заехал, другому коленом в живот угодил, но их было больше, а я… я как и сказал совершенно ничего не умел и вскоре оказался валявшимся в грязи рядом с этим мальчиком. Он тяжело вздохнул. — А вечером я долго плакал, мать отругала меня за то, что оставил брата голодным и за изорванную одежду… тогда то я и решил, что хочу быть сильным, быть тем, кто может защитить других. Хенджин, положив голову на сплетенные пальцы рук, находившиеся по бокам груди рыцаря, внимательно смотрел на лицо любимого. — А потом, потом случилась война, ты тогда был пары лет отроду, наверное, — его сознание на секунду вернулось к реальности и он провел пальцами по волосам принца, вплетаясь в них, — а я, вступил уже в возраст отрочества… случилась война, наша деревня находилась у самой границы, поэтому на неё напали в числе первых… не выжил почти никто… мне было так страшно, я был тогда просто парализован страхом, сердце неистово билось, а я не мог сдвинуться с места… сидел там, в этом полуразрушенном сарае на краю деревни, смотрел, как моих родных, соседей, людей которых я знал и видел каждый день — жестоко убивали, толкали в огонь, как они, скрывающие лица за своими шлемами, перерезали горло малым детям, а женщин насиловали… — вздохнул, в его глазах, на лице отражалось все, боль, сожаление, горечь утраты, которая никогда не пройдёт, ужас. Хенджину хотелось обнять, его, позволить почувствовать, что он здесь рядом, разделяет эту боль и никогда больше не позволит остаться на едине с ней, но знал, что ещё не время, видел, что история не закончена и нужно дать высказаться. Чанбин продолжал: — Я чувствовал себя беспомощным, я не мог сделать абсолютно ничего, когда они все погибли, когда погибла моя семья: моя мать, мой маленький брат. Они сожгли деревню дотла, а потом ушли. Не знаю, сколько я прятался один, среди обгорелых построек, пока не пришла гвардия. Они забрали меня ко двору как прислужника, мальчика на побегушках… я слышал, как они говорили, что дети в таком возрасте хорошо поддаются воспитанию, но я захотел большего. Когда проходил набор в военные подразделения я сделал все, чтобы пройти экзамены и, а потом стал лучшим, чтобы попасть в число претендующих на роль телохранителя Его Высочества. Я знал, что даже если я стану воином — я буду слаб, я не смогу защитить всех, но если я буду защищать молодого господина, которому я верю, и который, своими дерзкими речами, наперекор отцу, обещал, принести мир и процветание на наши земли, то я добьюсь куда большего, — рыцарь замолк. История была окончена и он встретился взглядом с Хенджином. Чернота напротив была тёплой, оберегающей, а не холодной, отстранённой и скорбной, наперекор привычным представлениям. Принц потянулся к его губам, обнимая, нежно целуя, проводил пальцами по щекам, шептал, лишь слегка отстранившись, что теперь они вместе со всем справятся, что он, почти полноправный правитель теперь, приложить все усилия, чтобы воплотить их в реальность. Ближе к полудню приехали остальные рыцари. Комната была уже чиста — практически блестела, Чанбин чинно стоял с внутренней стороны у двери, с непроницаемым выражением лица, а принц, полулежа на кровати, встретил гостей с какой-то слишком довольной улыбкой. Через час они уже поседлали коней приобретая одного нового Его Высочеству и выехали по направлению замку, находившемуся теперь примерно в трех днях пути. *** Кони неспешно ударяли копытами по твёрдому, потрескавшемуся от лесной жары грунту проселочной дороги, продвигаясь вперед. Рыцари позволили себе снять шлема и Чанбин в полной мере наслаждался красотой летнего вечера — запахом трав, колыхающихся волнами на поле под порывами легкого ветерка, бордовыми, с сиреневым отливом, красками заката — все ещё было залито тёплым золотым цветом солнца, не опустившимся за горизонт. В дали уже виделись городские стены — высокие, каменные, а за ними, ещё сильнее, возвышались стены королевского замка, казавшиеся совсем чёрными в встречных лучах солнца. Смотря на них он вспомнил, как после тренировки, которые они возобновили двинувшись в путь с другими рыцарями, он подошёл к Его Высочеству в шатре и спросил, как они будут дальше, что будет с ними, когда доедут до дворца его будущей супруги, произнеся ещё много разумных глупостей. Тогда он смотрел в пол, не отрывая взгляда, сгорая от стыда своей беспомощности, ощущал себя малолетней девчонкой. А Хван Хенджин поднял его лицо за подбородок — сколько уверенности было в этой руке — и произнёс: «Александрин 2 славился двумя вещами — своей красотой и непоколебимой дерзостью в достижении целей. Превзошел ли я его в первом из качеств — решать другим, но я знаю точно: любой, кто посмеет встать не пути между мной и тем, чего я желаю — горько пожалеет». Воспоминание продолжал свой бег и на лице рыцаря проскользнула едва заметная улыбка, которую он тут же поспешно спрятал за привычной маской непроницаемого безразличия. Стены, эти стены — каменные громады, на которые смотрел Со Чанбин, они были будто массивными великанами, но не давили, не угнетали своим величием и размерами, а напротив, гулко, словно басовые тоны органа перекликались с чувствами, покоившимися в рыцарской груди, с ожиданиями, надеждами и той великой силой, с которой теперь они, идя рядом, пусть и не рука об руку, изменят этот мир.