Свет на лезвии меча

Утро встретило Чанбина теплым светом солнца на лице, пусть ранним, но уже таким яркими, что готов пробиться даже сквозь закрытые веки. Встретило пением птиц, куда более задорным, чем сопровождавшее их полуночный ужин, мягким, но отчетливо слышимым шелестом листьев, под прорывами лёгкого утреннего ветерка. Жужжанием насекомых, где-то на ближайших цветах, фырканьем лошади: она нетерпеливо скребет копытом об землю — отдохнула за ночь и теперь хочет освободиться от привязи, рвётся бежать по полю, средь колосящейся травы. А ещё теплом со спины, очень непривычным теплом и горячим дыханием куда-то в район затылка. Они так и заснули вчера под открытым небом, сморенные усталостью от долгих переездов и напряжения. Блуждая в этом потоке ощущений, рыцарь постепенно начинает осознавать, что произошло. «Черт, вот я дурак…» — проносится у него в голове, хочет пошевелиться, но лишь отчетливее начинает ощущать чужое тело, и руку, поверх собственной, обнимающую в районе талии. — Не дергайся, дай насладиться моментом — раздаётся сонный голос сзади. — Простите, Ваше Высочество… — Уже просил ведь, давай на «ты» и без этих тупых формальностей. Чанбин замирает, а сердце падает вниз, потом снова подскакивает, от былой сонливости не осталось и следа, а принц только прижимается ближе, совсем утыкаясь носом в шею, дыхание ровное, спокойное - кажется снова уснул - но вызывает рой мурашек, пробегающих по коже. Чанбин тоже закрывает глаза, наслаждаясь волшебством и сказочностью этого утра, не в силах даже окончательно поверить, что это происходит именно с ним. Тепло постепенно успокаивает и расслабляет, уже в полудреме он накрывает свой огрубевшей от тренировок рукой нежную руку принца. Второй раз они проснулись, когда солнце было уже достаточно высоко. Никак не обсуждали произошедшее, просто умылись озерной водой, съели по куску мяса, запив ей же и, поседлав лошадь, отправились к трактиру, где уже на следующий день должны были ждать их другие рыцари. Деревни Берхерст они достигли после заката и дальнейший путь по лесной дороге продолжали в сумерках. Принц, устав от проведённого верхом дня, облокотился на грудь своего верного рыцаря и откинул голову ему на плечо. — Долго нам ещё? — спросил лениво. — За час где-то доберёмся, — на этот раз ответил уже без «Ваше Высочество». — Холодает… — протянул принц, глядя на алое закатное небо над болото, по которому уже начинал стелиться туман. Чанбин лишь приблизил руки, которыми держал поводья, к талии принца, делясь своим теплом. Этим утром он подумал, что может не облачаться в полный доспех, ограничившись лишь лёгкой кольчугой, поэтому теперь действительно мог позволить себе подобное. — Интересно, какая она… — Кто? — Моя будущая жена… каково с ней будет? Капризная стерва или мы сможем договориться, поладить…? Со Чанбин промолчал. — Мне говорили она очень красива, показывали портрет… я запомнил только светлые локоны, обрамляющие самое обыкновенное лицо… нет, она мила, но знаешь, я так и не запомнил ни одной черты… — Наверное, Её Высочество действительно красива. — Мне куда больше по душе ты, — принц улыбнулся краешком губ и покосился на рыцаря, хотя и без того чувствовал, как сердце в груди, на которую он все ещё опирался спиной, сбилось с обычного ритма. — Простите? — Да, ты все верно услышал, — продолжает улыбаться. — Благодарю, Ваше… — он осекся, заметив как Хенджин помотал пальцем перед его носом, — тебя… я, я очень признателен, я и мечтать не смел… я не достоин такой чести. — Только ты и достоин, — принц помолчал с мгновение, — подумай и дай мне ответ. После он выпрямился и устремил взгляд вперёд, в сгущающиеся сумерки. Только к ночи, когда луна уже поднялась достаточно высоко над горизонтом, они въехали во двор нужного трактира. Хозяин не задавал лишних вопросов, он привык к посетителям в любое время суток, его не интересовала их жизнь и социальное происхождение, только способность отсыпать пару монет из кошелька и соблюдать нехитрые правила: не мешать другим постояльцам, не наносить физический ущерб имуществу трактира и посетителей. Поэтому отдав пару серебряных за постой лошади и снятые комнаты, они поднялись на второй этаж, заказав пожарить на ужин часть прихваченного мяса кабана и принести в номер, вместе с бадьей тёплой воды, чтобы обмыться после дороги. Недостатка в деньгах у них не было. Не успели путники слегка передохнуть, сняв дорожную одежду, оставшись в одних льняных рубашках, сложить оружие, как в дверь их комнаты постучали. В ответ на разрешающее «Войдите» показалась служанка, в слегка испачканных косынке и переднике, поклонившись, внесла поднос с едой и, сообщив, что бадья будет через четверть часа, скрылась, бесшумно затворив дверь. Над едой клубился пар, разносят по комнате приятный аромат свежеприготовленной мяса и хлебных лепешек, заставляющий поминутно сглатывать появляющуюся во рту слюну, поэтому принц и его верный слуга поспешили поскорее приступить к трапезе. Пока они кусочек за кусочком наслаждались едой — двое слуг внесли обещанное и удалились все так же безмолвно склонившись. Когда приятная сытость разлилась по телу, рыцарь поднялся, сообщил, что будет в соседней комнате и не дожидаясь ответа вышел. Он сидел там, прислонившись затылком к стене, слушал плеск воды и, отгонял непрошенные образы, возникающие перед закрытыми веками, думал о тех словах, что сказал ему принц на кануне вечером. Ещё какие-то части разума в нем пытались сопротивляться, ссылаясь на общественные нормы, не соответствие статусов, невозможность будущего и неизбежное разочарование, но сердце, безжалостным потоком чувств отметало, стирало в пепел все эти доводы, заставляя безмерно желать вскочить, побежать в соседнюю комнату, прижаться к чужому, но одновременно такому драгоценному и родному, где-то на чувственном уровне, телу. Шум воды стих: — Твоя очередь, — раздаётся голос принца и Чанбин возвращается, снимает одежду и погружается в воду под звук вновь закрывающейся двери. Вода тёплая, приятная, расслабляет напряжённые мышцы, но лучше всего запах, оставшийся после его высочества, он окутывает с ног до головы, заставляя задыхаться в приятных мурашках, пробегающих по коже. — Ваше Высочество, Вы можете… — Чанбин стоит в одних штанах посреди комнаты, накидывает рубашку на плечи. — Я просил тебя, но видимо ты принял… — вошедший в комнату Хенджин договорить не успевает, его прижимают к стене, затыкая поцелуем. Он ощущает горячие, обжигающие руки на шее и под своей рубашкой, плавиться под ними со сбившимся дыханием, отвечая на поцелуй этим властным, но вместе с тем заботливым губам. Он долго ждал этого, достаточно быстро заметив, что испытывает к своему телохранителю однозначные, но совершенно не подобающие чувства. Чанбин же… Чанбин сходил с ума от губ принца: такие же нежные и мягкие как он и представлял себе множество раз, податливые, с тонким, едва ли сравнимым с чем-то сладким привкусом, чутко отвечающие на каждое его движение. Он лишь на секунду отрывается, глоток воздуха, и снова углубляет поцелуй, проникая языком в рот принца, встречается с его, исследует, переплетает — само это осознание будоражит, возбуждает ещё сильнее, но на него особенно нет времени. Хенджин уже отбрасывает в сторону его, едва надетую рубашку исследуя мышцы на спине, тянется к поясу нательных штанов, развязывает, ведь меж прижатых бёдер возбуждение чувствуется отчетливо, мажет поцелуями по скуле, переходит на шею, оставляя алые следы. — Хенджин… — впервые зовёт его по имени, почти стоном, — не надо… Его затыкают поцелуем, после опускаясь перед ним на колени. Такая жестокая шутка над иерархией. Тут все сразу: и бабочки в животе машут крыльями так часто, что жар практически обжигает, так и новые ощущения вокруг чувствительной плоти. Теперь он уже вжимается затылком в стену, стонет, сквозь сжатые губы, прикусывает их, запускает пальцы в шёлк волос наследного принца. — Остановись… прошу, подожди… — стонет, задыхается. Хенджин отстраняется, смотрит почти обиженно: что не так? Неужели не нравится? — Все прекрасно… более чем великолепно, — Чанбин целует его, поднимает в объятьях, относит на кровать, покрывая поцелуями каждый миллиметр прекрасного тела, желая запечатлеть, запомнить. Постепенно избавляет от остатков одежды, засматриваясь на произведение искусства перед ним. Нависает сверху, склоняется к губам, нежно целует, одновременно прикасаясь к колечку мышц пальцами. Шепчет почти не отстраняясь: — Все в порядке? Ты не против? — Всё хорошо, — получает лёгкий поцелуй, на который тут же отвечает. Рыцарь исследует выразительные ключицы, подчёркивает их следами от поцелуев, прикусывает мочку уха, в это же время медленно проникая пальцами внутрь, растягивает. С губ принца слетает стон: — Всё в порядке? — Да… продолжай, — Хенджин начинает сам двигаться на встречу, стараясь вернуть то удовольствие, которое только что пробило его волной по позвоночнику. Его дыхание становится все более тяжёлым: — Я уже готов, пожалуйста… я хочу почувствовать тебя внутри, я хочу сделать тебе приятно. Принц говорит вещи откровенные, кто-то бы даже сказал грязные, говорит не смущаясь, смотрит прямо в глаза, а Чанбина это только больше возбуждает. Он старается себя контролировать, но входит достаточно быстро, ловит чужие стоны в поцелуй, превращает их лишь в мычание, начинает двигаться быстрее, чувствуя ногти, впивающиеся в спину и обвивающиеся вокруг талии ноги. Приятные ощущения нарастали, захлестывая все тело, каждую его клеточку, не оставляя места разуму. Приятное и томительное блаженство — никто из них уже был не в силах сдерживать стоны, желая и не желая одновременно завершения. Последние несколько глубоких толчков, Чанбин кончает внутрь, не успев выйти, шепчет какие-то глупые извинения, опустив голову и видя как чужая сперма растекается по тяжело вздымающемуся и опускающемуся животу, вытирает чем-то попавшимся под руку, поддаётся притягивающим его рукам и падает на кровать рядом с принцем. — Спасибо… спасибо за подаренное удовольствие, не извиняйся, я сам этого хотел, — говорит Хенджин, проводя пальцем по щеке рыцаря. Затем притягивает его в объятия, на которые охотно отвечают, попутно укрывая их одеялом. Ещё пару минут они слушают становящееся теперь размеренным и спокойным дыхание друг друга, наслаждаясь окутывающим теплом и спокойствием, а потом засыпают, лёгким и спокойным, сном, лишенным тревог и забот, который обычно свойственен только малым детям.