В вое сирен

Бледные и старчески узловатые пальцы взяли белую пешку и поставили на ее место черного ферзя. Ситуация менялась стремительно и неостановимо: обманчиво лёгкая добыча для чёрных на пятом ходу открыла путь белому коню и ферзю. Как и в сотне партий до этой, гамбит дался белым легко, играючи и очень быстро. Знающий человек сказал бы, что игра была выиграна на пятом ходу, но ни у кого из присутствующих статуса гроссмейстера не имелось. Алексей Сергеевич, дедушка Лёша, задумчиво нахмурил когда-то густые, но ныне прореженные сединой брови. — В этот раз ты меня не проведешь, Сашка. Молодой человек напротив едва улыбнулся и хитро сверкнул глазами. В их серости и воздушной легкости теплилось удивительно много жизни и вообще всего-всего; из-за окна доносился тихий свист холодного ветра. — Вы ходите, Алексей Сергеевич, а там посмотрим. — Ишь ты, — дед смешливо фыркнул и слегка трясущимися по старости пальцами передвинул своего коня, обороняя ладью. Это было, это уже проходили: Сашка любил играть осторожно и оборонительно, незаметно, но точно подминая под себя одну вражескую фигуру за другой. Пятнадцать ходов назад полным составом строили сицилианскую, а теперь остались пешки, да ферзь с королем. Алексей Сергеевич, конечно, таких сложных шахматных терминов не знал, но он воевал еще за царя и кое-что смыслил в тактике сражений. Профессионалы говорили, что шахматы — это чистая математика и интуиция, но когда ни интуиции, ни обширных знаний в математике не имелось, в ход шла психология, и шахматная партия незаметно становилась покерной. Как сейчас, Сашка почти оскорбленно выгнул тонкую бровь, чем снова вырвал смешок из-под густых усов. Сашка ходил неторопливо, для вдохновения, видимо, то и дело оглядывал скудно обставленную комнату вокруг и засматривался в окно — спешить было некуда в кой-то веки. Спустя еще пять ходов они шли на равных: Алексей Сергеевич удивительно умный и хитрый человек, для его-то лет. Мало кто на восьмом десятке мог так резво парировать вдумчивые, по линейке многолетнего опыта выверенные атаки; а может, дело и не в уме вовсе. Он просто знал Сашку. Лучше, чем кто-либо еще в Ленинграде; с невестой молодой человек замечен не был, как и с родителями или друзьями. Удивительно замкнутый для его-то лет, думалось Алексею Сергеевичу. На вид дай Бог третий десяток пошел, а почему-то не призвали. Здоров, а спорт не любил. В ясных молодых глазах откуда-то очень-очень много боли, опыта и сыгранных партий в шахматы. Музыкальные Сашкины пальцы аккуратно сменили черную пешку белым конем и с деликатностью ювелира поставили падшую фигуру справа от доски. Глаза Алексея Сергеевича живо загорелись, родилась идея; он уж потянулся к черной ладье, как вдруг на лестнице за деревянной дверью послышались торопливые шаги; тяжелые, видно, армейские сапоги. Это точно к Сашке. Молодой человек тихо вздохнул, привычно извинился и с тихим скрипом стула поднялся из-за стола. Такое случалось часто, бывало, по нескольку раз в день. Ему всегда приносили какие-то бумаги и письма, что-то он подписывал, а о чем-то тихо переговаривался с солдатиком, которого прислали, очевидно, откуда-то сверху. Алексей Сергеевич никак не мог ума приложить, откуда у такого молодого мальчика такие серьезные связи. Может, сын чей-то? Почему тогда остался в городе? Очень, очень много вопросов, которые задавать не позволяло хрупкое доверие, выстроенное через шахматные партии. Революция и новая власть очень доходчиво показали, что задавать слишком много вопросов и думать своей головой бывает вредно. Входная дверь дедушкиной квартиры скрипнула за спиной Александра Петровича, и он за локоть поймал торопящегося на этаж выше, к его квартире, солдата. Солдат удивленно замешкался. — Это Вы мне несете. Только письмо? — Так точно, — в руках у солдата была всего одна серая бумага, аккуратно сложенная и подписанная красивым, но непонятным почерком. Вероятно, кого-то из офицеров командного корпуса. Бумага незамедлительно оказалась у Александра в руках. — Как Вас зовут? — солдат заметно побледнел. — Б-Безухов Владислав. — Спасибо, Владислав. Идите, — на губах коротко заиграла привычная вежливая улыбка, а посыльный с плохо скрываемым облегчением засеменил по лестнице вниз, чтобы скорее скрыться от взора внимательных и строгих серых глаз. Бумага неприятно скрипела на пальцах — плотная, телеграфная, едва заметно просвечивали печатные буквы. В таком срочном порядке обычно доставляли поручения из главштаба, но эти ценные письма обычно не подписывали рядовые офицеры. Значит, личное. Александр слегка поджал губы и спешным шагом поднялся на этаж выше и, едва за ним закрылась тяжелая дверь, аккуратно развернул телеграмму. «21/11/41 22 11 41 5 00 ВЫБОРГСКАЯ / ПРОШУ ПРИХОДИ / ММ» С тех пор, как случилось восьмое сентября, такие телеграммы Александр получал регулярно, примерно раз в три дня; сначала они были длинные, по несколько десятков символов и хранили в себе все стадии принятия неизбежного: отрицание, гнев, торг и депрессию. Даже через сухой телеграфный язык Александр прекрасно понимал, что происходило в Мишиной голове, когда он это писал, а скупые слова сами собой складывались в понятные предложения и звучали в мыслях его голосом. Но теперь это были только даты и места. Миша Московский был упрям и твердолоб, когда дело касалось тех, кто ему не безразличен; каким-то образом это осталось в нем неизменным даже спустя целую революцию и полную смену сущности. В своем упрямстве он был одновременно очарователен и невыносим — Александр перестал отвечать ему после четвертой телеграммы, а они все продолжали приходить с завидным постоянством. Как он себе еще не нажил врагов в Кремле с таким-то злоупотреблением полномочиями — большой вопрос, который Александр собирался задать, как только кошмар закончится. «Меня не защитить, пока умирают люди, Миша. Я буду с ними.» Последнее письмо, которое Александр успел отправить перед тем, как замкнулось кольцо, должно было уже достигнуть адресата, но, похоже, затерялось где-то в окопах оборонительных батальонов. Или оно дошло, но адресат игнорировал его так, как только он умел — с эпатажем и восхитительной способностью закрывать глаза на все, что не соответствует ожиданиям или мешает достигать поставленной задачи. Эвакуация уже давно закончилась, а Миша все пытался найти способ вывезти Александра из окруженного блокадой Ленинграда; и давно нашел бы уже, пожалуй, если бы Александр сам захотел покинуть родные улицы. Но он не захотел, и был в этом желании так же упрям и твердолоб, как Миша. Была ли это стоическая жертвенность, гордость или физическая неспособность бросить горожан на произвол судьбы — Бог знает, может, все сразу, но очередная телеграмма в хронологическом порядке легла в стопку к остальным на рабочем столе. Где-то очень вдалеке послышалась оглушительная сирена, рев моторов самолетов и взрывы. Ожидаемо голову прострелило резкой болью, от которой слезятся глаза и сердце панически колотится; где-то там, в десятке километров за городом, борются за жизнь солдаты Кингисеппской и Луганской оперативных групп, десяток армий и столько же танковых взводов. Нужно доиграть партию и вернуться к линиям обороны, выстроенных ополчением. Но перед этим обязательно отправить ответную телеграмму впервые за несколько недель. «21/11/41 ОСТАЮСЬ / МОЛИСЬ ЗА МЕНЯ / АР»