В вое сирен

В печи на кухне уютно потрескивала горящая древесина, а мутный от дыма воздух можно было ложкой есть; глаза ужасно слезились, но открыть окно не поднималась рука — слишком холодно, слишком промозгло. За все то время, что Алексей Сергеевич успел пожить в Ленинграде, он привык к капризам местной погоды: подумаешь, морской северный ветер, непредсказуемые осадки, вечно хмурое небо. Такие вещи не портят жизнь, если есть, куда вернуться, где отогреться и отдохнуть вдоволь; нынче проблема была в том, что возвращаться было больше некуда. Водопровода, как и центрального отопления, не стало пять дней назад, шестого декабря, и с тех пор жизнь превратилась в нескончаемый поиск в разрушенных домах древесины и отстаивание очередей на Мойке, чтобы набрать воды. Книги Сашка жечь не давал, говорил, пока есть мебель, книги он сдаст только с боем. И сейчас он сидел и читал небольшой, скорее похожий на журнальчик, сборник стихов и что-то бормотал себе под нос с очень хмурым видом. — Знаешь, Сашка, тебе, наверное, невдомек, но рано или поздно придется и книги жечь. Сашка посмотрел очень пронзительно, но не зло, а скорее загнанно и крепко сжал пальцами маленький сборник, как будто дед сейчас подорвется и выхватит книжонку из рук, исполненный желания ее тотчас сжечь. — Я знаю, Алексей Сергеевич. Учу наизусть. Не любите поэзию? — Отчего ж, люблю. Я когда-то дворянским сыном был, Сашка, там хочешь не хочешь, а полюбишь. И знал я много когда-то, сейчас уже, правда, забывать начинаю, старый дурень. Взгляд серых глаз сразу смягчился, а пальцы, кажется, книжку теперь держали не так же отчаянно, как последний кусок хлеба. Рано или поздно придется пожертвовать и этим, если блокаду не прорвут раньше — изнутри или извне, и Сашка это, конечно, тоже понимал. — Как забыли, так и вспомните, Алексей Сергеевич. Хотите, я Вам почитаю? — Что за стихи? — Анна Андреевна Ахматова. — Ну прохвост! — по кухне прокатился короткий, но громкий всплеск хохота, завершившимся коротким приступом надсадного кашля. Точно чей-то сын! Обычному человеку запрещенную литературу было не достать, а Сашка хранил ее у себя, по видимости, прямо в квартире, и не боялся ничего. — Не хочу знать, где ты это сокровище достал. Читай. Сашкины глаза блестели весельем и смехом вслед за Алексеем Сергеевичем. Он выглядел болезненно в последнее время, каждый день говорил о каких-то непрекращающихся головных болях; они не были похожи на людей, способных пережить грядущую зиму: старик и мальчик, выглядящий так, будто вот-вот чувств лишится. Сашка — одиночка, это сразу видно, и с какой радости он вдруг решил прибиться к соседу снизу, старику, ветерану войны и вообще довольно неприятному человеку, честно сказать, было непонятно. Тем не менее, с твердолобым упорством Сашка приходил каждый день, приносил два таза воды и обломки ножек столов и оконных рам, разжигал кострище, обустроенное в печке, и устраивался поудобнее, замирая в анабиозе, как лягушка какая. Энергию бережет, наверное — с продовольствием в последнее время было туго, никак в сентябре немцы разбомбили большой зерновой склад. Может, Сашка спустя долгие годы наконец-то решил выползти из скорлупы изоляции. Кто его знает. — Вновь Исакий в облаченьи Из литого серебра... Стынет в грозном нетерпеньи. Конь Великого Петра. Сенатская площадь не была похожа на себя последние сутки. Снег привычно ласково укутывал бордюры, липы и дубы, Нева скорбно молчала под толщей декабрьского льда, но следы вчерашних событий оставили на ее идиллии шрамы — брошенные в спешке узелки с вещами, потерянные рукавицы и темно-багровые, почти черные, следы, как дегтярные пятна на выкрахмаленной рубахе, создавали ощущение хаоса в привычном и понятном. Александр со вчерашнего дня чувствовал себя страшно подавленным, головная боль не утихала даже ночью, но об этом знать царской семье было необязательно. Александра Федоровна сейчас вызывала куда больше беспокойства — она носила под сердцем будущее дитя Николая Павловича, и все придворные лекари были заняты исключительно ее благополучием. Одного только Александр не учел — находившийся в этот момент в столице Михаил Юрьевич знал его с раннего детства и, конечно, сразу углядел, что что-то не так. — Как Вы себя чувствуете? — по правое плечо раздался знакомый голос, манерно, в шутку, протягивающий гласные и обращающийся на «Вы», и Александр разве что не подпрыгнул от неожиданности, слишком погруженный в никак не утихающую боль и тяжелые думы. — Михаил Юрьевич, — со слишком заметным облегчением выдохнул Санкт-Петербург, одаривая своего наставника и близкого друга лишь коротким взглядом искоса, чтобы не показать болезненно бледного лица. — Лучше, чем могло бы быть. Вам не стоит беспокоиться. — Это уж мне решать, беспокоиться, аль нет. Саша, почему не обращаешься к лекарям? У тебя, должно быть, ужасная головная боль. Попытки сохранить лицо Михаил Юрьевич, разумеется, со свойственной ему восхитительной легкостью проигнорировал и встал рядом, лицом к тихой Неве у гранитной перегородки набережной. — Почему Вы так думаете? — Александр пытался не выдавать озадаченности, но получалось, по мнению Москвы, скверно. — У тебя всегда болит голова, когда народ бунтует или умирает. И погода последние дни капризна. Михаил Юрьевич совсем недавно восстановился после тяжелых ожогов, полученных вследствие наполеоновской интервенции, Отечественной Войны, как ее уже успели прозвать господа-историки из Академии Наук. Восстановление было долгим и тяжелым, а отстройка первопрестольной столицы еще и не думала заканчиваться; и оттого видеть Москву рядом, живого, и полного энергии, было странно и как во сне. Лицо его было чистым и свежим, как раньше, но из-под рукавов теплой шинели напоминанием все еще выглядывали почти зажившие шрамы, а из глаз пока не ушла тяжелая, вязкая усталость. Александру не было понятно, откуда в этом удивительном человеке силы на сострадание, если он сам еще не до конца оправился от собственной боли. — Чувствую себя скверно, будучи откровенным, но у придворных лекарей есть заботы серьезнее моих головных болей. — Александра Федоровна? — Да, ее состояние после вчерашних событий вызывает опасение. Москва тихо вздохнул своим мыслям, воровато оглянулся и опустил руку на плечо Александра, слегка пожимая. — Ты более огорчен вчерашним восстанием или тем, что Александра Федоровна занемогла? — Я… — Саша. Императорская семья, несомненно, важна, но не одна только императорская семья — петербуржцы. Санкт-Петербург с трудом подавил желание виновато потупить взгляд, как делал много лет назад, когда Михаил Юрьевич точно так же говорил в назидательном тоне и крайне многозначительно поднимал бровь. К счастью или нет — это время уже прошло, и теперь Александр Петрович поглядел на своего наставника решительно, но все равно загнанно как-то. Несколько лет прошло с момента пробуждения Москвы, а Александр все никак не мог привыкнуть, что настоящий Михаил, не окутанный дымкой личных воспоминаний, не исправленный сознанием так, чтобы не ранить чуткую душу, бывает невыносим. Потому что у него свой характер, свои взгляды и свой опыт. — Вы предлагаете мне скорбеть о предателях России? — Я предлагаю тебе скорбеть о людях. — Михаил Юрьевич, я бы попросил Вас… — и без того серые глаза сделались в мгновение ледяными, и сейчас пугающе точно изображали Неву глубокой осенью, тихую, но беспокойную. — Ладно, Саша, твое дело. Пойдем лучше к лекарю. Пойдем, — пресекая возражения, Москва слегка подтолкнул Александра в плечо и сам отошел, тихо похрустывая туфлями в подтаявшем декабрьском снегу. Санкт-Петербургу понадобилось все его самообладание, чтобы не высказать колкость по-детски, в конце концов, его наставник был прав — овеществлению всегда полезно быть в благодушном состоянии, это способствует улучшению погоды и благотворно влияет на настроение горожан. Александр, успокаиваясь, выдохнул через нос и пошел следом за Михаилом Юрьевичем. О чем тут же пожалел, потому что снова открывшийся вид на Сенатскую площадь, в разрухе, зализывающей раны после вчерашнего Ада, заставил его побледнеть еще сильнее и едва не сровнять лицо цветом со снегом. Санкт-Петербург слишком долго избегал наблюдения человеческих смертей, и теперь эта ноша свалилась на него десятикратно. Под рукой через толстый рукав шинели расплылось тепло чужого прикосновения, и его мягко повели дальше, не давая останавливаться и задерживать взгляд на одном более, чем на несколько секунд. Взгляд Михаила Юрьевича был таким же теплым, как и его рука в вязаной перчатке, и Александр отчего-то сразу ощутил, как дрожь в ледяных пальцах отступает. — Пойдем. Сашка неожиданно замолчал, едва дочитал четверостишье, на вопросительный взгляд не реагировал, будто провалился куда-то очень глубоко в мысли. Такое поведение обычно свойственно либо глубокими старикам, либо чудакам; Алексей Сергеевич более склонялся ко второму предположению, седых волос ведь в густой шевелюре не наблюдалось, а морщины на лице покамест были только мимические. — Сашка? — О… Прошу прощения, — он будто одернул себя и несколько нервно поправил очки в смешной круглой оправе. Вспышка смущения, впрочем, прошла так же быстро, как и началась, и через несколько спокойных вдохов его взгляд вернулся в раскрытую книжку. — Навевает воспоминания. Я начну еще раз. «А может, и была невеста,» — весело отметил про себя Алексей Сергеевич. — Вновь Исакий в облаченьи Из литого серебра... Стынет в грозном нетерпеньи. Конь Великого Петра. Ветер душный и суровый С черных труб сметает гарь... Ах! своей столицей новой Недоволен государь.