Мы такие

Когда я начал строчить всю эту пургу, то никак не ожидал, что смогу зайти настолько далеко. Вывернулся наизнанку, будто старый тулуп моего деда Матвея. Я же в детдом не грудничком попал, помню и деда, и как дрых под его тулупом в деревне. Дед тоже горазд был всякие байки травить, я, наверно, в него этим пошёл, а вот умел ли он людей ЧУЯТЬ, не знаю. Но ведь передалось же мне такое чутьё от кого-то, вполне возможно, что и от него. Ну и если я вам скажу, что ни разу в жизни не задумался о том, чтоб и мне эти свои расчудесные гены в будущее пульнуть, то совру. Задумывался, это факт. Но тут уж думай не думай, однофигственно, вы же понимаете. Какими бы супер-пупер-способностями каждый из нас — Грачик, Шелдон, я — ни обладал, залететь друг от друга мы всяко не могли. И я решил: может быть, это и к лучшему, потому что чёрт их знает, такие способности, к добру они или к чему. Может, природа-мать захотела на нас все эти чудеса застопорить, вот и сделала нас НЕ ТАКИМИ во всех отношениях. Логично же? Но я никогда не подозревал, что пацанов тоже эти вопросы заботят. Потому что малые же они ещё, и то, что у них женилки выросли, ни о чём не говорит. Я лично о детях вероятностных начал задумываться, когда мне за тридцатник хорошо перевалило. Грачику же, как я считал, такая мысль и близко в непутёвую башку не залетит, ну а Шелдон что — сам как есть дитё, хоть и с мозгами, с которыми ни один компьютер не сравнится. Но оказалось, что я ошибался. И выяснилось это так, что лучше бы не выяснялось. Началось всё с того, что к нам в калитку позвонила Арина. Не Родионовна. Арина Петровна Литвиненко, инспектор отдела по делам несовершеннолетних. Хорошо прозвучало, да? Увесисто так. Вот и нам тогда сильно прихорошело. Колокольчик на калитке дзынькнул, Волчок заворчал и гавкнул басом, а я как раз крыльцо чёрного хода заканчивал отделывать. Отложил рубанок и крикнул в дом: — Пацаны, глухие, что ли? Откройте! Я-то думал, это тётя Рая, соседка, захотела нам парного молока принести или яблок прошлогоднего урожая. У нас в саду ещё ничего не росло, мы саженцы только-только высадили. И тут я слышу Грачиков вопль, прямо панический какой-то: — Дядя Серёжа! Это к тебе! Я чуть рубанок не выронил. Дядя? Серёжа? Выруливаю за угол и вижу официальное лицо в форме. Форма милицейская, то есть полицейская (никак не привыкну, менты для меня были и есть менты, не понтами же их называть), а лицо — красивое, прямо скажу. Строгое такое, тонкое, серые глаза пытливо смотрят, веснушки на носу, и под пилоткой — светлая чёлка. Я прикинул — девахе лет двадцать пять-двадцать семь, самый сенокос. — Инспектор ОДН Литвиненко Арина Петровна, — представляется она, доброжелательно так. — В нашем крае проходит рейд «Всеобуч». Здесь проживают несовершеннолетние подростки, не посещающие учебные заведения? Приехали. Кто ж, думаю, стукнул, какая падла? Не тётя Рая же, она нас любит как родных, да и мы её. Значит, нашёлся добрый человек, чтоб ему обосраться. А на Кубани с защитой прав несовершеннолетних вообще строго, что с безнадзорностью, что со всеобучем, закон пятнадцать-тридцать девять есть, и всё, можно официально прискрестись к кому угодно. Двадцать два ноль-ноль, ваши дети дома? Всё правильно и хорошо, но где были все эти законы и законники, когда Грачик по сортирам отсасывал, и кто тогда его права защищал, вот в чём вопрос. Я на него посмотрел, а он стоит, весь напружинившийся, будто драпать готовый, чем уже подозрения вызывает. Триггер сработал на форму. А Шелдон с любопытством в окно второго этажа высовывается и выглядит от силы лет на четырнадцать. Я прямо заржать с нервяка был готов, но удержался и говорю спокойненько: — Очень приятно познакомиться с таким красивым инспектором. А я Суворов Сергей Анатольевич. Вот этого джентльмена зовут Грачик Филиппов, того, что в окне — Николай Бурмистров, до совершеннолетия им осталось всего-то несколько месяцев, а документы их я вам сейчас предоставлю. Племянники это мои, обучаются в Сочинском политехникуме, оболтусы те ещё. В самом последнем я как раз не соврал. Молочу я, значит, всю эту пургу с весёлой непринуждённой лыбой, а сам уже мысленно не раз себе кулаком по башке врезал за тупость. Ладно, Грачик с Шелдоном, в головах ветер, в жопах дым, но я-то мог уже сто раз побеспокоиться об их документах: чтобы и доверенности от родителей, на моё имя выписанные, имелись, и справки с места учёбы — всё чтоб было у них чин чинарём, и никто прискрестись не смог. Так нет же, от армии мы отмазались, из ментовских баз выкрутились, расслабились и получаем удовольствие! Я задрал голову и говорю Шелдону: — Принеси паспорта, Коль! В столе у меня, в верхнем ящике. А сам незаметно Грачику мигнул, отвернувшись, пока Арина эта не-Родионовна на Шелдона отвлеклась. Грачик же, зараза, немедля успокоился и расцвёл. Ох и любил же он людей за нос водить, только я ему этого в последнее время не позволял, повода не было. Выступил он вперёд, тычет в нос инспекторше принесёнными Шелдоном ксивами и глаголет: — Вот наши паспорта, видите, с временной регистрацией! Мы к дяде Серёже приехали, чтобы помочь ему дом достроить! И таращится на инспекторшу преданно, фирменным своим честным взором. Под этим взором она паспорта наши посмотрела, а про другие бумаги даже не спросила. Забыла. Кивнула рассеянно, извинилась за беспокойство, погладила Волчка по загривку и распрощалась. — Заходите почаще! — говорю я ей вслед, запираю калитку и показываю Грачику кулак, чтобы не ржал. Сам дождался, покуда её каблучки по тротуару процокают и мотор автомобильный заурчит. И вполголоса говорю: — Так, мужики, с бумагами моя промашка, не подумал, что кто-то стукнет. Давайте дуйте наверх, сочиняйте доверенности от родителей и справки из Сочинского технаря. Потому что Арина эта самая точно ещё раз придёт, опомнится и придёт. Она упёртая. Тут Грачик осклабился и говорит: — А ты сунь ей, чтоб отстала. Я так рот и разинул, а он ржёт: — Я про деньги, а ты про что подумал? Я ему лёгкого поджопника отвесил, чтобы не забывался, и объясняю: — Не возьмёт она. Не из таких, по ней видно. Вот, кстати, да. По ней сразу было видно, что дело она своё знает и хочет его как надо исполнять. Уважаю таких. Поэтому нам стоило липовых бумаг впрок наляпать, а Грачику приготовиться глаза ей на эту липу закрыть. Ну и, собственно, перебиться так ещё полгодика, до совершеннолетия пацанов, чтобы потом государство их хотя бы этим конкретным боком не манало. Поймите правильно, я против государства ничего не имею. Его обязанность — блюсти законы, а то ведь чёрт-те-что может выйти. Мама — анархия и папа — стакан портвейна, спасибо, проходили. Но факт тот, что государство от меня собиралось пацанов защищать, и за растление несовершеннолетних я вполне мог бы и сесть. Разве что Грачик от меня залетел бы, а Шелдон — от него, вот и получилась бы у нас крепкая семья как смягчающее вину обстоятельство. Простите, пошутил дурниной. Так вот, о законах. Государство-то их блюдёт, но принимают их люди, а люди, как известно, разные бывают. Я на политике никогда не циклился, моя политика одна: я никому не мешаю, и чтобы мне никто не мешал. Но тут Грачик с Шелдоном однажды очень уж некстати после работы и помывки у телика на кухне уселись. А там как раз наших законников показывали. Я в духовку рыбный пирог ставил и потому начало речи одного муд… мудреца пропустил мимо ушей. Рыбный пирог мне главнее показался. Но тут мудрец изрёк с экрана во всеуслышание: — Я прямо, без обиняков, скажу, что назрела необходимость в принятии закона, запрещающего гомосексуалистам не только усыновлять и удочерять детей, но и запрещающего им быть донорами крови, спермы и органов! Тут среди законодателей начался ожидаемый шум-гам, а я подумал-подумал, да и заржал. А Грачик осведомился: — Половых органов? И тоже заржал. — Переключи ты эту херню, — посоветовал я, взял полотенце и вернулся к пирогу, а Грачик давай каналами щёлкать, пока не воткнулся в свой любимый «Южный парк» и не заорал радостно: — Во, вышак! В общем, мы только минут через двадцать, когда настала пора вынимать из духовки пирог, сообразили, что Шелдон за всё это время ни единого слова не произнёс. Не сообщил о том, что сексуальная ориентация через биологические жидкости не передаётся. Не уточнил, что будут сниматься ещё три сезона этого дурацкого «Южного парка». Не возвестил, что морская рыба усваивается организмом лучше, чем речная. Сидел с низко опущенной головой и молчал. И когда я это заметил, то прямо похолодел. — Коля… — позвал осторожно, бросив дымящийся противень в раскрытой духовке. — Ты чего, Коль? Тут и Грачик подорвался, вырубив свой парк-зоопарк. Не знаю, поняли ли вы, что мы оба с Шелдоном старались обращаться, как с самой драгоценной драгоценностью. Он же и вправду настоящее чудо, наш Шелдон. На что уж нам с Грачиком многое дано Богом ли, природой ли, но ему было дано неизмеримо больше. А кому много дано, с того, как известно, много и спросится. И мы с Грачиком, я вам честно признаюсь — потому что уже и так кучу лишнего наговорил — очень беспокоились, как он нашу неожиданную связь воспримет. Всё-таки Грачик раньше всегда ему принадлежал, ему одному, не считая левых перепихонов в сортирах, но это и вправду не считается. А сейчас я у него вроде как Грачика отобрал. Но он нормально к этому отнёсся, кстати. Даже успокоился как-то, поняв, что Грачик успокоился. И о том, что Грачик продолжает с ним любиться, я, конечно, знал, ещё бы я не знал. Но так уж у нас сложилось, что никто никого друг к другу не ревновал. Знаю, что звучит это всё пошло до зубной боли и дико, как ни посуди, но вот такие уж мы. Мудрец-законник наверняка возжелал бы нас расстрелять. Или вывалять в смоле и перьях и поджечь. Да и не он один. Так вот, подскочили мы к Шелдону, и Грачик за плечо его потряс. А тот глаза поднимает — тёмные-тёмные и блестящие, как антрацит, а ведь они у него всегда ясно-серые были. И шепчет: — Но ведь это несправедливо. Несправедливо это. Мы как-то сразу поняли, что он не про «Южный парк» толкует, и я прямо закряхтел от досады. Эк ведь мудрец-законник зацепил пацана! — Ай, Шелдон, а тебя это ебёт?! — проворчал Грачик, и я понял, что и его вся эта бурда подкусила изрядно. Вот, казалось бы! — Завязывайте, парни, — сказал я как мог спокойно. — Нашли, на чём зацикливаться. Будто вы не знаете, что наверх только дерьмо всплывает. Грачик прыснул, а Шелдон тряхнул головой и рассудительно сообщил, что в испражнениях в таком случае должно присутствовать энное количество жиров. Тут Грачик прямо по полу покатился, а я сгрёб обоих и усадил за стол. За пирог то есть. Потребовав, чтобы про дерьмо за ужином не смели трындеть. Нашли, мол, место и время. И невдомёк мне тогда было, что у Шелдона в мозгах все речения мудреца-законника крепко засели. Даже чересчур крепко. * * * Прошла, наверное, целая неделя с тех пор, как нас навестила Арина-не-Родионовна. Мы бумажек нарисовали, чтобы было что ей предъявить, помимо усов, лап и хвоста, но ждать её особо не ждали. Придёт — так придёт, нет — значит, нет, и слава Богу. Вечером по телику штормовое предупреждение передали. Местный канал вклинился в «Россию», а потом опять центральные новости пошли. Мы как раз опять ужинать сели. А в новостях — галдёж и паника, просто конец света, потому что оплот нашей нравственности, то есть мудрец-законник, которого мы с таким вниманием накануне слушали, возьми да и пропади куда-то. Типа страна в шоке, никто не в курсе, куда он подевался, ни его охрана, ни семья, ни коллеги. Вот-вот все начнут к экстрасенсам обращаться. Я поглядел на пацанов, они на меня, и канал мы дружно переключили. И тут упал смерч. Это у нас здесь так говорят. Именно что упал. Я, пока на юга не переехал, такого не видел. Из туч к морю опускается хобот и всасывает воду, хотя Шелдон и объяснял, что это ненаучно. Он и как правильно, объяснял, но я не запомнил. Ну а потом вся вода ливнем обрушивается на сушу, то есть нам на головы. Здесь частенько такая фигня бывает: целые сёла сносит, даже с человеческими жертвами, потому что горные реки переполняются, и начинается настоящий всемирный потоп. Вот и в ту ночь, про какую я рассказываю, нас именно так и принакрыло. Свет вырубился, едва только снаружи ливануло под первый раскат грома. Ну, на такой случай у нас в доме всегда несколько мощных фонарей есть. Я взял один фонарь, ещё два сунул пацанам и велел подниматься наверх. Во время смерча лучше всего отсиживаться на втором этаже, а не в подвалах, как американцы при торнадо. Потому что у нас главная опасность — вода, как я уже сказал. Сам я вышел во двор, чтобы забрать Волчка из будки. Он и сам, не будь дурак, обычно на крыльце вертелся, а сейчас, смотрю, у калитки колготится, грязнющий весь, и хвостом мокрым машет. Что за чёрт, думаю, кого ещё принесло? — Кто там? — кричу. И слышу, кто-то кричит в ответ, и голос вроде как женский. Пошлёпал я к калитке, а сам матюкаюсь втихаря. Темень же, сверху льёт, как из ведра, и воды во дворе уже мне по щиколотку. А за калиткой-то оказалась наша Арина-не-Родионовна. Вот я прямо как знал! Вся, как Волчок, мокрая насквозь, от пилотки до туфелек. Стоит и лепечет: — Здрасте. — Привет, — говорю я. — От старых штиблет. Вы что, мозгом тронулись, уважаемый инспектор ОДН? Водила ваш где? Я же знаю, что менты поодиночке не ходят. — Обещал за мной заехать, — бормочет она, а губы так и трясутся. Напугал её наш конец света. В Краснодарах небось такого не бывает. — Ага, приедет он, — говорю. — Завтра утром разве что. По нашей улице и правда уже только амфибия могла проехать. Плюнул я, взял инспектора ОДН под мышку и понёс в дом. Она, кстати, и не сопротивлялась. Внёс я её, поставил в холле рядом с не отстававшим от нас Волчком и притащил из ванной пару здоровых полотенец и свой банный махровый халат. Отдал ей это барахло, фонарь и говорю: — Переодевайтесь, товарищ инспектор. Когда свет дадут, я сушилку включу, и приведём в порядок вашу форму. А пока, как переоденетесь, подымайтесь наверх, будем все вместе сидеть и ждать конца банкета. Она не стала ломаться типа: «Да что вы, неудобно». Кивнула и взяла фонарь, халат и полотенца. А я побрёл наверх вместе с Волчком. По дороге зашёл в свою спальню, чтобы самому переодеться. Кроссовки я внизу уже скинул и шлёпал босиком. А пока переодевался, всё думал с досадой, какого рожна этой Арине от нас надо, чего бы ей не утихомириться, и гадал, удастся ли сейчас Грачику её в таких антисанитарных условиях окучить, хотя, в принципе, какая ему разница. В общем, натянул я сухие штаны, свежий тельник и вывалился из комнаты, запоздало сообразив, что надо было сперва пацанов предупредить, что у нас в доме официальное лицо, а потом уже штаны менять. Вывалился и, как в дурном ситкоме, налетел прямо на это самое лицо, уже стоявшее на лестнице с фонарём в руке. Шустрая она оказалась, переоделась, как в армейке. Едва не сшиб я её. Но поймал за плечи, отпустил, кашлянул и говорю: — Так вы специально к нам шли, что ли? — Просто делала подворный обход, — отвечает она тоном медсестры, увещевающей капризулю не бояться уколов. Косметику с неё смыло дождём, волосы в кудряшки завились, и выглядела она от силы лет на двадцать. — Вы ко всем так настырно пристаёте или только к нам? — не удержался я. Посмотрел ей в глаза и сразу кучу всего про неё понял. И чуть не замычал от досады. Потому что да, настырной она была только к нам и — что вы думаете? — из-за меня, красивого. Зацепил я её чем-то, вот незадача, вот моя сука-везуха! Но я не успел придумать, что мне с этим сакральным знанием делать, и вообще оно у меня сразу из головы вылетело. Потому что случились сразу две странности: едва мы с Ариной замолчали, как в двери Шелдона изнутри повернулся ключ, и тут же Волчок с отрывистым лаем кинулся на эту дверь. Я схватил его за ошейник, не зная, кого первого спрашивать, не очумел ли он: Волчка или Шелдона с Грачиком. Это они от нас заперлись, понимаете? Арина-не-Родионовна стояла, уставившись на меня громадными глазами, и фонарь прыгал у неё в руках. Ситуация была, как в американском ужастике: дом сотрясался под порывами ветра, грохотал гром, Волчок, не переставая лаять, норовил кинуться на запертую дверь, передо мной застыла перепуганная полуголая красотка, придерживавшая на груди халат, а пацаны заткнулись за чёртовой дверью, как умерли. Последняя идиотская мысль заставила меня не на шутку распсиховаться. Я цыкнул на Волчка, похлопал ладонью по двери и приказал: — Ребята, хернёй не майтесь, открывайте. Мне никто не ответил. За дверью было слышно только странное перешёптывание и какие-то писклявые звуки, которые бывают, знаете, когда ролик на повышенной скорости перематывают. От этой непонятности я сразу взмок, адреналин так и заиграл. Даже не могу сказать, какие мне жутики примерещились, но я гаркнул Арине: — Свети сюда! Она послушалась, луч фонаря запрыгал по филёнке двери, а я примерился и саданул в замок ногой, опять же как в полицейских сериалах. И выбил замок к херам. Выбил, влетел туда, выхватив у Арины фонарь, и мгновенно обежал лучом всю эту комнату. Пацаны были здесь, живёхонькие-здоровёхонькие, хоть и застыли, как хреновы статуи: Грачик — у окна, а Шелдон — у стола, загораживая от нас этот стол. Лицо у него было мертвенно-бледным. Волчок метнулся к столу и страшно так зарычал. У него даже шерсть на загривке дыбом встала, как у волка. — Шелдон, отойди! — скомандовал я. — Волчок, сидеть! Они оба послушались. Волчок уселся на пол, а Шелдон медленно, боком, отступил в сторону. И мы увидели пиздец. Извините, другого слова не подберу. Не знаю, что я ожидал увидеть на столе, но только не то, что увидел: обыкновенную двухлитровую стеклянную банку из-под маринованных огурцов, даже с этикеткой «Кубанские разносолы». А в банке — бесследно исчезнувшего, согласно теленовостям, мудреца-законника. Только совсем крохотного. Как хомяк. Как лягушонок. Он стоял, прижавшись к стеклу и что-то быстро-быстро говорил, но все его слова сливались в один тонкий невнятный писк. Его ладони оставляли на стекле влажные следы. Одет он был в брюки на подтяжках и белую рубашку, выбившуюся из брюк. Всё это я отметил совершенно машинально, не веря собственным глазам. Раздался очередной удар грома, и все мы подпрыгнули. — Я его отговаривал, — беспомощно и глухо сказал Грачик из угла. — Кольку. — Это что? Это… кто? — прошептала Арина, прижимая руки к груди, под которой стремительно развязывался пояс от моего халата. Она переводила ошеломлённый взгляд то на меня, то на банку, то на Шелдона с Грачиком, и глаза у неё стали в пол-лица. Я раньше думал, что это фигура речи. — А вы… вы к-кто такие?! — Мы? Мы местные Хогбены, мутанты и пидарасы, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как тельник липнет к спине, мокрой от пота. — А это профессор, который накрылся. То есть мудрец-законник. Вы, наверное, Каттнера не читали. Там настоящие Хогбены того профессора, который прибыл про них всё вынюхивать, до конца жизни в банку засадили. Крошечное личико человечка в банке исказилось от ужаса. Он наверняка меня понял лучше, чем Арина-не-Родионовна. Видно, Каттнера читал. — Ядерный реактор в сарае мы строить не стали, — объяснил я, едва шевеля языком. Я понятия не имел, что же теперь со всем этим пиздецом делать. — Летать по небу без ничего… не знаю, тоже пока не пробовали. И чтоб еноты у нас во дворе сами с себя шкуру снимали, не замечал. Но вот такое… — я ткнул пальцем в сторону банки, и мудрец-законник снова приник к стеклу, — такого не ожидал. Коля… — я повернулся к Шелдону. — Зачем? Ну зачем?! Шелдон посмотрел на меня и крепко сжал совсем белые губы. Я подумал, что он ничего не ответит. Но он медленно произнёс, чётко выговаривая каждое слово: — Он считает, что вправе распоряжаться другими. Нами. Всеми. Несправедливо распоряжаться. А я распорядился им, вот и всё. Человечек в банке тоненько взвыл. — Как?! — Арина почти упала на пол рядом с Волчком. Пояс на халате окончательно развязался, но она этого даже не заметила. — Как, Боже ты мой?! Я тоже не представлял, как, и у меня каждая волосинка на руках встала дыбом, будто шерсть у Волчка на загривке, но я точно знал, что, кроме меня, некому всё это разрулить. Я тихонько подошёл к Шелдону и сказал ему на ухо, стараясь удержать дрожь: — Отпусти его, Коль, ну его. Что же, нам теперь всю жизнь за ним ходить, как за зверюшкой какой-то, что ли? Услышав про зверюшку, человечек в банке завыл ещё пуще. — Он злой, — упрямо наклонив голову, негромко бросил Шелдон. — Но мы-то не такие, — с силой сказал я. — Смотри, он плачет. Шелдон мотнул головой: — Мы не такие, да, и он считает, что поэтому мы не люди. А мы — люди. Я даже обмер, когда в него заглянул. Все чувства Шелдона я всегда видел, как прозрачную и чистую-чистую, текучую воду, а сейчас внутри у него всё бушевало, словно разлившаяся река за порогом, которая бурлила там, тёмная и грозная. — Вы о чём? — надорванно крикнула позади нас Арина, но я даже не обернулся. Ответил ей Шелдон, очень просто и как-то совсем по-детски: — О том, что я люблю Грачика, а Грачик — меня… и Сержанта. А Сержант нас спас, когда мы из детдома убежали. А убежали мы потому, что мы — не такие. А этот… — он указал на банку, где метался человечек, — он говорит, что, если мы не такие, то мы — не люди. — Он больше не будет, — громко выпалил Грачик, и мудрец-законник в банке истово закивал, падая на колени. Я подумал, что меня сейчас вырвет, честное слово. А Грачик тихо так спросил Шелдона: — Ты можешь вернуть его обратно, и чтобы он стал, каким был? Шелдон ещё немного помолчал, глядя в пол, а потом нехотя отозвался: — Могу. Опять будет перед компом в своём кабинете сидеть, откуда я его… забрал. — Прямо сейчас можешь? — настойчиво спросил я, а Грачик вплотную подобрался к Шелдону и за плечи его обхватил. Прижал к себе и прошептал: — Я тебя и правда люблю, Коль. Шелдон вздохнул и из-под руки Грачика покосился на меня. И говорит: — Да. Прямо сейчас могу. — Тогда сделай это, — попросил я. — Пожалуйста, Коля. Шелдон ещё раз вздохнул, и я с неописуемым облегчением увидел, что тёмная яростная река, которая бурлила в нём, снова становится прозрачной. И… как ничего и не было, понимаете? То есть я хочу сказать, что никто из нас даже не заметил, как всё произошло. Секунда, я и моргнуть не успел, только, сердце бухнуло, а эта сраная банка уже была пуста! Шелдон продолжал стоять, цепляясь за Грачика, а тот обнимал его, словно укрывая собой. Я подавил желание — очень сильное — сесть на пол рядом с онемевшей Ариной. А просто наклонился над ней и, как мог аккуратно, запахнул на ней халат. И спросил Грачика: — А вот ты — ты можешь сделать так, чтобы она всё забыла? Не выжигая ей мозги и не усаживая в банку? Арина посмотрела на меня, стиснув отвороты халата в кулачках, и губы у неё опять затряслись. Но она ни слова не сказала, стойкая баба. Грачик бледно ухмыльнулся и говорит: — Как в «Людях в чёрном», что ли? Не-а, не могу. Она всё равно потом вспомнит. — Ёпта, придётся отсюда валить, — с тоской сказал я. И так мне погано на душе стало, просто передать не могу. Это же был наш дом, наш, мы его своими руками выстроили, выхолили, все трое… и вот что теперь? Из-за этой не в меру любопытной сороки всё бросай, меняй документы и беги в голубую даль? В общем, мне прямо выть захотелось. Волчок подошёл и потыкался мне в ладонь холодным мокрым носом. Я только тогда и заметил, что буря-то, оказывается, стихла. А Арина-не-Родионовна вдруг протянула мне тонкую руку, продолжая другой рукой сжимать халат у ворота, и я послушно поднял её с пола. — Не надо вам никуда… валить, вы законы не нарушаете, — решительно проговорила она, хотя голосок у неё всё равно ещё вздрагивал. Я её опять зауважал — у меня у самого поджилки продолжали трястись после всего случившегося, и мысли путались. — Я... — она немного помолчала и закончила твёрдо: — Я никому не скажу. Я сперва охуел. Потом посмотрел ей в глаза и… поверил. Страх у неё в душе я увидел, конечно, и это немудрено. Шок, изумление немереное, и непонятки — само собой. Но мы… не знаю, как сказать… она нам доверяла, в общем. Она думала, что мы не такие, но мы не плохие. В самом деле! — Япона мать, — сказал я, утёр лоб и всё-таки сел прямо на пол. А Волчок, собака такая, сразу на радостях кинулся мне рожу лизать, и я его не отпихивал. А Шелдон выступил вперёд и рассудительно, как всегда, доложил: — Мы же практически совершеннолетние, достигшие возраста согласия. А с банкой… — он запнулся. — Это был эксперимент. Грачик зажал ему рот, а Арина спокойно сказала: — Да, я поняла. Я, наверное, пойду. Дождь кончился. Кстати, едва только дождь кончился, вода с улиц за каких-то полчаса схлынула, здесь всегда так, горы ведь. Тут я вспомнил, что обещал пропустить Аринино мокрое барахло через сушилку, мигом подорвался с пола и отправился вниз. А она пошла следом. И мы, как два дурака, молча стояли и пялились на то, как вертится туда-сюда барабан машинки и как болтается внутри её форма. Я просто всей шкурой чувствовал, как кипят у неё в голове вопросы — множество вопросов. Ещё бы! Но она героически молчала — до самого конца, пока я не достал из барабана её вещи и не подал ей. Тогда она сказала: — Спасибо, Сергей Анатольевич. Вот так вот, да. Вежливая! Пошла она в ванную, там переоделась — хоть в мятое, но чистое — вызвонила по мобиле своего долбоёба-шофёра, попрощалась и ушла. А я проводил её до калитки и вернулся на кухню – чайник ставить. На душе у меня было, мягко говоря, смурно, и чувствовал я себя так, словно меня самого через барабан прокрутили. Затравленная крысья мордочка этого мудреца-законника, то, как он беспомощно своими ладошками изнутри по стеклу колотил… в общем, вся эта жуть из головы не выходила. То, что сделал Шелдон, было на сто процентов справедливо. И так же страшно. Не по-человечески. Я не знаю, как там тру-Хогбены у Каттнера со своим накрывшимся профессором разбирались и не грызла ли их совесть. Но так с человеком поступать нельзя, каким бы он не был. И ещё я гадал, как этот крысёныш будет жить дальше после нашей банки. Не рехнётся ли часом. Заскрипели ступеньки, и пацаны с грохотом проскакали вниз. Расселись за столом и уставились на меня — с любопытством и настороженностью. А я — на них. У Грачика под моим взглядом внутри такое варево вскипало, что ай да ну. А Шелдон опять был безмятежен, как озеро подо льдом. Как чистый листок в принтере. Как прояснившееся небо в окне. Я поставил на стол плетёнку с лавашем, а на плиту — чайник и говорю: — Всё хорошо, что хорошо кончается. Телевизор предлагаю больше не смотреть. Накачайте из Интернета сериалов — и в путь. Грачик прищурился и заявил: — Ты лучше про Арину эту скажи, Сержант. Чего она базлала, когда ты её… сушил? — Ничего она не базлала, — сварливо отпарировал я, хотя против Грачика оборону занимать — гиблое дело. — Помалкивала. Но она ещё вернётся и спросит, чего не спросила, не сомневайтесь. — А кто сомневается, никто и не сомневается, — пожал плечами Грачик и сунул в рот кусок лаваша. — Она же на тебя залипла, Сержант, и не говори, что ты этого не видишь. — Иди в пень, — устало огрызнулся я. — Всё я вижу и без тебя знаю. Устал я, Грач, не манай меня. Они переглянулись и заржали, но как-то невесело. — Если тебе хочется плодиться и размножаться, то она — очень даже подходящая кандидатура, — продолжал измываться зараза-Грачик, но я чувствовал, что внутри у него всё аж заходится от страха и ревности — алым кровавым круговоротом. А Шелдон вздрогнул, переводя глаза с меня на него и обратно. Он боялся. За нас боялся, бедный. Господи, как же это было всё-таки хорошо и правильно, что мы ничего друг от друга скрыть не могли, что мы друг друга насквозь, до самого дна ВИДЕЛИ. Я подошёл к ним и снова сел прямо на пол возле их босых ног. И в глаза посмотрел обоим: серые и карие. Сердитые такие, испуганные и жалкие — Грачик… дурень ты несчастный, ты что городишь? Давай, посмотри в меня. У меня же есть вы, — сказал я осипшим, как на морозе, голосом, — только вы, и больше мне никто не нужен. Я вас люблю, эфебы вы херовы, мутанты и бармаглоты. — Ну да, мы такие, — полушёпотом подтвердил Грачик. Сполз со стула и сел рядом со мной, ухватив меня за плечо. Тут и Шелдон расцвёл, облегчённо рассмеялся и бухнулся сверху. А я сгрёб их обоих, и мы долго так сидели на полу, как идиоты, слушая, как свистит-надрывается на плите чайник. Я опять кашлянул и сказал: — Электрический давно пора купить. И… Коль… — я посмотрел на Шелдона, на его высокий бледный лоб, в широко раскрытые чистые глаза. — Пожалуйста, когда в следующий раз надумаешь кого-нибудь запихать в банку, советуйся. Грачик зафыркал, Шелдон, подумав, серьёзно кивнул, а я продолжал: — И про плодиться-размножаться я думал, не совру, — я почувствовал, как напрягся Грачик под моей ладонью, встряхнул его и закончил: — Но если мне приспичит, как и любому из вас, размножаться мы будем, как Филя, суррогатно, а что поделать? И руками театрально развёл. Поржать вволю я им не дал и продолжал: — А с Ариной этой… не-Родионовной давайте просто подружимся. А? Шелдон закивал, а за ним, криво усмехнувшись, кивнул и Грачик. Вот и всё, что я хотел рассказать вам про нас, Хогбенов из ЮФО, мутантов и пидарасов. Не обессудьте, если что не так сказанул, кого-то своими откровениями покоробил или задел. Я, честно, такого не хотел и надеюсь, что вы всё-таки не в обиде. Будете в наших краях, заезжайте в гости, развиртуализируемся. КОНЕЦ