Сугуру уходит

10 января 2007

Сатору загнанно дышит и сжимает в кулаке очки. Они, кажется, ломаются. Действительно — что-то острое впивается в ладонь. Он сжимает сильнее, чтобы проткнуть кожу, чтобы стало больно. Может тогда вот это всё окружающее растает как неприятный сон. Но нет. Люди галдят, толпятся, снуют туда-сюда косяками мигрирующей рыбы, а спина Сугуру всё удаляется и в конце концов окончательно пропадает из виду. Сатору, что бы о нём ни думали, умеет признавать свои ошибки и умеет над ними работать, пусть и делает из всего этого первоклассное шоу одного актёра. В этот момент он осознаёт, что конкретно так проебался. И этот проёб тренировками или сдерживанием говнистого характера не исправить, этот проёб — вершина, хуже просто быть не может. Этот проёб — затравленный взгляд через плечо и удаляющаяся спина. Как можно иметь буквально шесть глаз, и в то же время быть таким слепым?! Зато теперь, блять, видит. Часы — семь вечера, мелькающее с японского на английский табло прилёта-вылета и дверь в пункт досмотра, за которой исчезла темноволосая макушка с пучком. «Если бы он тебе сказал, то ты бы ломанулся его провожать», — пожала плечами Сёко и затянулась, наблюдая за тем, как Сатору в спешке натягивал свитер поверх домашней футболки и одновременно пытался вызвать такси. — «Значит он не хотел». Сатору всё равно ломанулся. Ёрзал весь путь до аэропорта, выскочил из машины, едва не забыв расплатиться и, влетев внутрь, совершенно потерялся в море людей и бесконечных рядах стоек регистрации. А когда заметил знакомый силуэт с чемоданом на колёсиках, содрал с лица очки и рванул за ним, крича во всю глотку: — Сугуру! Тот остановился и, повернувшись, так посмотрел, что Сатору замер, лишённый воздуха. Волосы тусклые, кожа бледная, под глазами мешки, одежда висит как на вешалке. Взгляд потухший, загнанный, на лице мученическая гримаса. Всего мгновение, и он разворачивается. И уходит. А Сатору так и стоит, вжимая в ладонь осколки очков, и чувствует, как в кулаке влажнеет. А ведь он знал, подслушивал две недели назад. Услышал, что в соседнюю комнату — в комнату Сугуру — кто-то вошёл вечером, и прислонился ухом к стенке. — Я обо всём договорился, Сугуру-кун. Доверенность от твоих родителей получил, осталось только твоё согласие. — Спасибо за заботу, Яга-сенсей, — кажется, Сатору слышал глухой смешок. — Но я всё ещё не вижу в этом смысла. — Видишь — не видишь, какая разница? Пропустишь этот триместр, сдашь экзамены экстерном, отдохнёшь, мир повидаешь и всё за мой счёт, — хмыкнул Яга. Его голос добродушный, каким никогда не был на занятиях, и Сатору казалось, что он вмешался во что-то очень личное. Но любопытство взяло верх. — От тебя не убудет. Соглашайся. — Учитель… Сугуру молчал, молчал долго, а Сатору, прилипший к стене, боялся шелохнуться и, кажется, даже не дышал. — Я понимаю тебя, Сугуру-кун. Сердца людей иногда страшнее любого проклятия. Но не все такие. Особенно те, кто не сталкивается со всем этим так часто, как мы, японцы. Поезжай. Посмотри на других людей и тогда уже решай для себя, ненавидишь ли ты всех не-шаманов или только подонков. — Ну вы и загнули, Яга-сенсей, — тот хихикнул хрипло и Сатору прямо видел, как он мельком улыбнулся, одними лишь уголками губ. — Вам в поэты надо идти. Или в философы. Сатору знал об этом разговоре, хотя не должен был. И пустил всё на самотёк, слишком занятый собой и совершенствованием своей Бесконечности, слишком уверенный, что Сугуру не согласится. Слишком самоуверенный. Ведь Сугуру не мог вот так просто оставить его на три месяца и ни слова не сказать, даже не попрощаться, правда? Слепой идиот, который не замечал того, что было перед носом. Не поговорил, не защитил, не был рядом тогда, когда был нужен. А теперь спина Сугуру исчезла за дверью в пункт досмотра, по пальцам струится кровь, а в голове вопит сирена и внутренний голос констатирует «Ты проебался». И глаза отчего-то режет. Сатору вздыхает, не обращая внимания на пялящихся на него людей, выбрасывает очки в первую попавшуюся урну и направляется к выходу. В ушах белый шум, в голове — воспоминания за последние полгода, в которые Сатору был настолько зациклен на себе, что не видел ничего вокруг. — Ты дерьмовый друг, — говорит он сам себе на улице, пиная камушек. — Ты чертовски дерьмовое дерьмо.

***

— Ты долбоёб, — устало вздыхает Сёко, глядя на его руку, утыканную осколками, и идёт за пинцетом и спиртом. Сатору развалился на стуле в её комнате, уткнулся лбом в стол и вытянул перед собой раненую руку. Хорошо бы ещё головой побиться, но он так себя накрутил по дороге в общагу, что она и без того раскалывается. Так что как-нибудь в следующий раз. В мозгу всё ещё зудело написать Сугуру, извиниться, вывалить всё, что надумал за это время, но здравый смысл в этот раз решил не отключаться и подсказал, что говно идея. — Ну как прошло? — Сёко наклоняется над его рукой и щёлкает выключателем настольной ламы. — Сразу говорю, ради этого я технику использовать не буду. Она тут же без какой-либо осторожности выдирает из его руки первый, самый большой осколок. Сатору дёргается и шипит, за что получает подзатыльник и приказ сидеть смирно. — Да никак. Даже попрощаться не захотел. — А я говорила, что не надо ехать. Ему нужно побыть одному, — телефон в кармане её домашних шорт завибрировал. Она свободной рукой достаёт раскладушку. — Сугуру в самолёте, скоро вылетит. — А мне даже ничего не написал… Ай! Ещё один осколок падает на стол рядом с его рукой. — Значит не заслужил. Сатору тяжело выдыхает. Действительно не заслужил. Потому, что приз самого хуёвого лучшего друга достаётся Сатору Годжо и пусть он катится к чёрту со своими хотелками и надеется, что через три месяца Сугуру хотя бы заговорит с ним. И когда-нибудь сможет простить. — Сигаретку не одолжишь? — он наблюдает как Сёко протирает проспиртованной ваткой пинцет. Рука колется и чешется под бинтом, и он старательно не обращает на неё внимания. Как подруга не обращает внимания на него до тех пор, пока не уберёт пинцет в косметичку, а спирт с остатками бинта — на полку с базовыми лекарствами. — Вали давай, — она окидывает его ты-не-куришь-отъебись взглядом и заваливается на кровать с журналом, давая понять, что пора и честь знать. В коридоре Сатору проходит мимо своей комнаты, игнорирует идущего навстречу Нанами, на что тот в шоке останавливается чуть ли не с раскрытым ртом, и, споткнувшись о небольшой порожек, вваливается в общую кухню. Сигареткой его не угостили, значит нужно доставать что-то серьёзнее. Они зовут его «мороженым для страданий» и оно всегда лежит в глубине морозилки и ждёт своего часа. Часа, когда святая троица будет смотреть какую-нибудь слёзовыжимательную драму. Сёко с Сатору каждый раз хлюпают носами и едят ложками прямо из коробки, пока Сугуру, скотина бесчувственная, с невозмутимым видом хрустит чипсами и прихлёбывает какую-нибудь газировку. Сатору утаскивает всю коробку к себе, полагая, что хоть это-то он заслужил. Он сидит по-турецки на кровати и гипнотизирует меню сообщений с пометкой «0 новых», выходит и заходит снова. Ничего не меняется. Всё ещё пусто. Всё ещё последнее сообщение в их с Сугуру переписке было месяц назад — что-то сухое по поводу задания. Сатору засовывает в рот очередную ложку мороженого — клубничного — и открывает чат.

Надеюсь, ты спокойно долетел и хорошо обустроился в отеле. Дай знать, в каком ты часовом поясе, чтобы Не заваливать тебя смсками на ночь.

Господи, как же давно он не писал нормальные человеческие сообщения вместо переполненных смайликами кусков текста, едва ли связанных какой-то адекватной мыслью. Даже непривычно, будто не лучшему другу пишет, а куда-нибудь на приём записывается.

Я уже скучаю.

Повинуясь какой-то глупости, он отправляет сообщение и, захлопнув, откидывает телефон в сторону. Ещё одна ложка страдательного мороженого. Взгляд прилипает к предательски молчащему мобильнику. Секунда, пять, пятнадцать — ничего. Сатору вымученно стонет и, отложив мороженое, тянет себя обеими руками за волосы. Без копошения Сугуру за стенкой, без Сугуру где-то рядом как-то чертовски пусто. И внутри пусто — только вымученный взгляд из аэропорта всплывает перед глазами, стоит только опустить веки. Когда Сатору наконец засыпает, в коробке мороженого остаётся только ложка.

***

Сугуру не отвечает ни утром, ни к вечеру, ни через день. И, скорее всего, вообще отвечать не собирается. Сёко тоже не знает, куда он улетел. Яга-сенсей даже не пытается как-то переводить тему — он просто игнорирует все разговоры о Сугуру и заваливает второгодок заданиями и тренировками, а когда они приползают к общаге вымотанные чуть ли не до отключки, он подсовывает материалы для подготовки к экзаменам по общеобразовательным предметам. Пропахшая формалином Сёко на третий день жалуется, что с такой нагрузкой ей даже покурить некогда. Такими темпами ещё и бросить может. Сатору же не выпускает из рук телефон и с ненавистью смотрит на отсутствие уведомлений. И ест настолько много сладкого, что непонятно как не блеванул ещё. Морозилка забивается шестью коробками мороженого для страданий, к которым запрещено прикасаться всем, кроме Нанами. Потому, что Нанами сладкое в принципе не особо жалует и даже без запрета трогать не будет. — Ну хотя бы чуть-чуть, ну Годжо-семпай! — канючит Хайбара, упорно строя щенячьи глазки. — Ю-кун, видишь ли, это моё мороженое для страданий, — Сатору высыпает в миску с порцией мороженого мармеладных мишек и перемешивает, кидая взгляды на лежащий на столе раскрытый мобильник. — Ты страдаешь, Ю-кун? — Будто вы страдаете… — Конечно я страдаю! — тот театрально вскидывается, оскорблённый до глубины души. — Я очень сильно страдаю! Ты же видишь, сколько мороженого я купил! — Но… — Гето-семпай уехал, вот он и ноет, — встревает в разговор Нанами и отхлёбывает кофе. В руке у него учебник по биологии, в глазах — раздражение, смешанное с усталостью. Приближающиеся переходные экзамены не щадят никого. — Они же прилипли друг к другу как сиамские близнецы. Не растащишь. — Точно! Годжо-семпай и Гето-семпай ведь очень близки! Неудивительно, что Годжо-семпай так сильно скучает. Сёко громко глотает чай. Сатору не доносит до рта ложку. Зашедший было третьегодка чувствует сгустившуюся атмосферу и тактично сваливает. — Но это не повод не делиться! — Ю, наивный человек, ничего и не почувствовал, даже не заметил, как помрачнел Сатору. Зато заметил Нанами, который в два глотка допивает свой кофе, ставит кружку в раковину, учебник суёт под мышку, а одноклассника за шиворот вытягивает из-за стола и подталкивает к выходу. — В этот раз, похоже, наш семпай действительно сильно накосячил и теперь загоняется. Отстань от его мороженого, пошли, — объясняет он громким шёпотом растерявшемуся Ю. Когда они скрываются за дверью, Сатору хмыкает и доносит-таки мороженое в рот. А ведь у кохая даже не возникло сомнений, кто именно провинился. Щелчок по кнопке — экран телефона снова загорается. Пусто. — Я дерьмовый друг. Сатору тяжело выдыхает, отодвигает полупустую миску подальше и бьётся-таки головой об стол. — Ну-ну, — хлопает его по спине Сёко. — Да, ты — дерьмо. Но он тебя простит. — Почему ты так думаешь? Он поворачивает голову и смотрит ей в глаза. Волосы спутались, очки съехали и открыли по-настоящему грустный, какой-то потерянный взгляд. Она смягчается и поглаживает его лопатки. — Потому, что он такой же идиот, как и ты. Нанами прав — вы совсем уже срослись. Не только тебе плохо. Ему тоже. Просто пока ему нужно разобраться в себе. И тебе тоже не помешало бы, — её голос почти ласковый и Сатору рад, что она у него есть. Надо будет подогнать ей пару банок любимого пива. — Я не хочу, чтобы ему было плохо. — Ну конечно не хочешь.

***

Спустя неделю молчания Сатору сдаётся. Он начинает отправлять сообщения в никуда в надежде, что Сугуру их хотя бы читает. И чувствует, что Сатору скучает и ждёт его. Он не пишет ничего серьёзного, только всякие глупости, которые в голову приходят, детали заданий или забавные моменты прошедшего дня. Будто всё как обычно. Только без смайликов.

Ю спёр моё мороженое Он настоящая овечка в волчьей шкуре То есть волк в овечьей шкуре Не дружи с Ю.

Когда Сёко говорит ему не наговаривать на Хайбару, Сатору понимает две вещи: Сугуру общается с ней и Сугуру читает его сообщения. Это одновременно безумно обидно и безумно радует. На радостях он даже приглашает первогодок посмотреть какой-нибудь фильм под колу и коробку его любимого — черничного мороженого для страданий. Он ставит на столик перед диваном четыре миски, рядом с ними кладёт четыре ложечки. Ю вскрикивает и в порыве счастья обнимает семпая. Нанами мороженое не ест, он демонстративно жуёт какой-то хитровыебанный самодельный сэндвич.

Яга опять поймал Сёко за куревом И отжал у неё сигареты А вечером принёс дорогую пачку и сказал кури хоть что-то нормальное, а не химозу свою. Мне кажется, Сёко охуела и не может выхуеть обратно. У неё такая рожа была — оборжаться.

Сатору ловит подругу в дальнем закутке за хозяйственным складом. Она затягивается с таким явным наслаждением, что аж смешно становится. — Масамичи — святой, — изрекает она вместо приветствия. — Хоть и приказал скуривать не больше одной в день. — И как, получается? — Сатору приваливается спиной к стене и перекатывает во рту туда-сюда леденец на палочке. — Сигареты крепкие. Так что вполне. — Дашь попробовать? — Вот ещё! Сам себе покупай! — она фырчит и отворачивается. — Моя прелесть!

Ю облил Нанами кофе Горячим кофе. И Нанами НИЧЕГО не сказал Он ПРОСТО ВЗДОХНУЛ и пошёл переодеваться. Монстр.

Через неделю одностороннего диалога Сугуру отвечает. Ну как отвечает… У Сатору был тяжёлый день. Сначала он гонялся за слабым, но очень уж прытким проклятием. И опять забыл поставить завесу, поэтому оно выбежало в людное место. А там техниками особо не покрасуешься, пришлось справляться кулаками. И пофиг, что на него смотрели как на сумасшедшего — на него даже свои так смотрят. Потом Яга полоскал ему мозги, следом совет старейшин полоскал ему мозги. Поэтому Сатору просто хочет налопаться своего страдательного мороженого, приправленного раскрошенными печеньками из любимой кофейни, и лечь спать. Он входит в свою комнату в обнимку с коробкой пломбира и, не глядя, выкладывает телефон на стол. Только после душа он замечает, что мобильник мигает уведомлением. Особо ни на что не надеясь, он зевает и, усевшись с мороженым на кровать, раскрывает телефон. Сообщение на почту. От Сугуру. Сатору подпрыгивает на месте и издаёт кричаще-пищащий звук. Он подрывается обратно к столу и включает ноутбук. Секунды, пока загрузится система, пока откроется браузер, пока найдётся вкладка с почтой сопровождаются трясучкой во всех конечностях и долбящимся о рёбра сердцем. Письмо без слов, одна только прикреплённая фотография. Фотография Гранд Каньона со смотровой площадки, на которой толпятся разномастные люди. По центру — скалы, а сбоку — кусок фигуры Сугуру и кусок его расслабленного, загорелого лица. Мешков под глазами не видно, кожа золотится на солнце, а волосы распущены. Сатору, не задумываясь, набирает сообщения.

ОХУЕННАЯ фотка!!!!!! Всегда мечтал увидеть Гранд Каньон! А меня сегодня выебали. Сначала Яга за завесу. Потом старикашки просто от нефиг делать. Жру мороженое для страданий. Плак-плак.

На следующий день Сатору печатает эту фотографию в цвете и ставит в рамочку на свой стол.

***

Сугуру продолжает игнорировать сообщения, но Сатору знает, чувствует, что друг оттаивает. Поэтому продолжает строчить смску за смской. Даже иногда делает фотки на плохонькую камеру своего телефона. Первой стала Сёко, влюблённо печатающая сообщение прямо посреди урока.

Секстится с Утахиме ;)

Второй — фотография заснувших в общей гостиной первогодок. Они полулёжа развалились по разные стороны дивана и закинули друг на друга ноги.

Глядя на них мне кажется, что я испытываю чувство отцовства. А потом я вспоминаю, как Ю стырил моё мороженое И какой Нанами говнюк И всё проходит.

Третьей стала фотография несчастного распухшего лица самого Сатору.

Яга отобрал все мои сладости. Даже нычку под матрасом нашёл. И приволок к стоматологу… Сказал, что если я использую Бесконечность на приёме то никогда не увижу свои конфеты. Яга злой.

:) Сатору сначала не верит своим глазам. Жмурится, трёт их кулаками. Но смайлик от Сугуру никуда не исчезает. Губы сами растягиваются в совершенно глупой улыбке. Он с пулемётной скоростью набирает тысячу сообщений о том, как жутко, когда кто-то сверлит у тебя во рту, и как фигово после всего этого дубасить перворанговое проклятие рядом с городской детской стоматологией. На следующее утро его ждёт фотография хмурого Сугуру, стоящего вполоборота у ограждения в, судя по всему, зоопарке. Чуть позади невозможно пушистая и невозможно кудрявая альпака пытается зажевать его пучок.

ПХХХААЗАЗХХААА ЭТО ТЕПЕРЬ МОЯ ЛЮБИМАЯ ФОТКА!

Её Сатору тоже печатает и пристраивает рядом с первой.