Сугуру уходит

Следующее сообщение Сатору получает тем же вечером. Темно. Небо усыпано звёздами, небольшие сугробы в тусклом свете искрятся. На трассе неподалёку периодически проезжают машины. Сатору и Нанами бегут вдоль железнодорожных путей и перекрикиваются. — Годжо-семпай, я вас ненавижу! — Да чё я-то?! — Если бы вы не зашли в ту кондитерскую, нас бы не обнаружили! И мы не опоздали бы на поезд! — Если бы ты не нервировал меня своей постной рожей, у меня не закончились бы конфеты! И мне бы не пришлось заходить в кондитерскую! У Нанами в руке коробка с амулетом, в свободной — проклятый клинок. У Сатору на запястье болтается ярко-фиолетовый пакет из той самой кондитерской, а всё лицо перепачкано в пудре. Где-то позади за ними бегут три заклинателя и, кажется, нагоняют. — Почему мы вообще тут бежим, а не ловим попутку?! — Потому что! И именно в этот момент телефон в заднем кармане форменных штанов вибрирует. Многократно вибрирует. Сатору на ходу достаёт мобильник открывает и срывается в ультразвуковой писк, когда видит от кого пришли сообщения. Я понял, кто хуже японцев. Американцы. Эти их наклеенные улыбочки — жуть просто. Шумные пиздец. Почти такие же ужасные, как и ты. Нанами мученически стонет, когда бедовый семпай останавливается и влюблёнными глазами смотрит в горящий экран. — Если вы сейчас же не… — Цыц, Нанами! Ты не понимаешь, мне Сугуру написал. Сугуру! Впервые за две недели! Глаза, виднеющиеся из-под стёкол очков, сверкают и, кажется, чуть-чуть влажнеют. Губы, обкусанные, потрескавшиеся, трогает какая-то совершенно беззащитная улыбка, так непривычно, неправильно смотрящаяся на лице этого человека. Нанами кривится. В них летят какие-то шипящие чёрно-синие сгустки. Под ногами снежная каша — не увернёшься. Нанами поворачивается к заклинателям лицом и встаёт в стойку, придерживая коробку с амулетом. Сатору как стоял спиной к ним, так и стоит. С зависшими над клавиатурой пальцами и какой-то внезапно потерянный. Первогодка выдыхает и готовится принимать удар. Вражеское заклинание врезается в невидимую стену в считанных сантиметрах от его лица и распадается. — Синий. Троица, почти подобравшаяся к ним, притягивается, собирается в неровный комок из скрюченных тел и разлетается в разные стороны. Недостаточно сильно, чтобы умереть, но достаточно для того, чтобы отключиться или как минимум не вставать из-за переломов. Сатору сейчас добрый. Он хватает оцепеневшего Нанами под живот, как щенка, и, как-то ненормально сильно разбежавшись, как по ступенькам взмывает в небо. Кохай от неожиданности давится вдохом и едва не роняет свой клинок и маленькую покрытую печатями коробку. — Это ещё что за чёрт?! — его нервы просто не выдерживают. — Манипуляция пространством, дорогой Кенто-куууун! Недавно научился. Круто, правда? — Сатору наконец отрывается от своего телефона и смотрит на напряжённого, красного как варёный рак мальчишку у себя под мышкой. Кажется, тот сейчас взорвётся от злости. — Почему вы всего этого сразу не сделали?! И поставьте меня! И не обращайтесь ко мне по имени! Нанами извивается, как пойманная рыба, кричит несдержанно, доведённый, до тех пор, пока его не отпускают. Он оказывается на четвереньках на невидимой платформе и переводит дыхание. Вставать и смотреть на семпая желания никакого нет — и без того знает, что тот безобразно ухмыляется. — Но я не мог… Кееенто-кун! Это же твоё задание, твоя тренировка, — Сатору размахивает руками на манер ветряной мельницы и Нанами надеется, что болтающийся на тонком запястье фиолетовый пакет приземлится ему в лоб. — Твой обожаемый семпай здесь только для подстраховки! — Просто. Идите. Вы… — Нанами цедит сквозь зубы и изо всех сил сжимает рукоять своего клинка. Глубокий вдох, глубокий выдох. — Давайте просто вернёмся в техникум. — Фу, какой ты грубый.

***

Отчитываться Яге отправляется Нанами. Годжо разбуженный посреди ночи учитель просто не вынесет, а вовсе не потому, что Сатору нужно подумать. Посидеть, закусывая мороженое дайфуку, потупить в чат с долгожданными сообщениями, так и оставшимися без ответа. Он привычно заходит на кухню, цокает, когда достаёт из морозилки последнюю коробку фисташкового. Производители, кажется, нагло сокращают объёмы. Он останавливается сам и останавливает мысленный поток перед дверью. Перед чужой дверью. За ней тихо и будто холодом веет. И темно. Когда приходилось одному уходить на задания и возвращаться затемно, из-под этой двери всегда виднелась полоска тускло-жёлтого света ночника. Насколько бы поздно ни было. А в этот раз её нет и Сатору смотрит под ноги, как-то враз растерявшись. Он тянется к дверной ручке, одёргивается за секунду до прикосновения к металлу. Она закрыта. Осознание иглами впивается прямо в мозг, заставляет передёрнуться. Раньше эта дверь никогда не была для него закрыта. В бессилии Сатору приваливается к ней спиной и съезжает вниз, тут же вытягивая ноги, занявшие половину узкого коридора. После первой ложки мороженого легче не становится. Он снова достаёт телефон, ослепляющий ярким экраном с фотографией Сугуру и альпаки на заставке, и смотрит-смотрит на сообщения. «Фу, как грубо!» — набирает и тут же стирает. «Ты меня совсем не любишь!» — снова стирает. Затылок со стуком ударяется о пошатнувшуюся дверь. Он действительно не знает, что написать. Две недели строчил сообщения в надежде получить ответ, а когда получил — будто оглушило. Вести себя как раньше? Страшно. Он уже отвернул от себя Сугуру и не хочет всё испортить, когда тот наконец пошёл навстречу. Держать вежливую дистанцию? Не хочет, да и не умеет. Не отвечать ничего — тоже нельзя. Тем более, что он хочет ответить — пальцы так и зудят набрать какую-нибудь глупость. Сладость мороженого разбавляется приятной кислинкой клубничного дайфуку. Все говорят, что сахар стимулирует работу мозга — лишнее оправдание непомерному потреблению. Только почему-то это не работает. В голове как было пусто, так и остаётся. Только страх налажать долбится в виски. При одной мысли о том, что так будет всегда — без полоски света и с закрытой дверью, Сатору начинает мутить. На самом деле, при всей кажущейся навязчивости, Сатору мало кого подпускает по-настоящему близко. Потому, что с самого детства всем от него что-то надо, все чего-то ждут и возлагают на его плечи ответственность за то, что его совершенно не интересует. И все его знают, даже представляться не нужно. А Сугуру всё это дерьмо вообще до фени. Он был обычным мальчиком из обычной семьи, которому от какого-то прапрадеда достались шаманские гены. Он молча сидел за партой в пустом классе и дул пузыри из жвачки. Странный такой, антитеза самому Сатору: смуглый, черноглазый, с длинными чёрными же волосами и примечательной чёлкой. Почти такой же высокий, но не худощавый, как Годжо, а более крепкий. Такой же сильный — с такой же пометкой «особый ранг» в студенческой карточке. Равный. — Чего вылупился, глазастик? — а у самого глаза раскосые, по-лисьи хитрые. Разумеется, они подрались. Подправили друг другу лица, разбили очки Сатору, порвали только-только пошитую форму, сломали стул и опрокинули одинокий кактус Утахиме с подоконника. Разнявший их Яга дал каждому по тумаку сверху и заставил убирать кабинет. — Гето Сугуру, — протянул он руку, когда осталось только отнести швабры в подсобку. — Годжо Сатору, — представился в ответ, пожимая крепкую, широкую, смуглую ладонь. И улыбнулся коротко. Отвык от того, что его кто-то может не знать. Первый человек, для которого он был «рыбой лупоглазой», а не наследником одного из великих кланов. Первый человек, который спокойно выносил его дерьмовый характер и раздавал оплеухи, когда слишком зарывался. Первый, кто встал с ним на одну ступень. Первый и единственный лучший друг. — Я всегда буду на твоей стороне, Годжо. Это не значит, что ты не получишь, если вытворишь очередную глупость. Но… я просто всегда буду на твоей стороне, — сказал Гето в их первый Новый Год. Так, будто это что-то само собой разумеющееся. — Вот тебе моё обещание. — Какие вы мерзкие, — фыркнула сидящая рядом с ними Сёко и отхлебнула из стакана шампанское, протащенное под видом газировки. Сатору тогда почувствовал, что щёки печёт, и кинул в подругу подушкой, чтобы сбежать от этого странного чувства, кольнувшего под рёбра. Первый…

***

— Семпай? — Оставь его. Пусть дальше пыль собирает. — Семпай! Сначала Сатору слышит голоса. Потом его аккуратно, но настойчиво трясут за плечо. Следом грубо пинают в ногу. Перед глазами растрёпанный Хайбара в трениках и футболке с пикачу. За его спиной сонный Нанами давит зевок и снова пинает в ногу. — Семпай, вы что, тут всю ночь просидели? Вставайте скорее! Его тянут вверх и рывком поднимают на ноги. Всё тело ломит, поясницу с шеей простреливает — самое время пошутить, что разваливается на старости лет. Но голова пустая и идёт кругом, до звёздочек. Сатору тупо моргает, пытаясь понять, какого чёрта вообще. Он в общажном коридоре. За окном светло — утро. У ног валяется пустая коробка от мороженого и пакет из кондитерской. Рядом с ними раскрытый телефон с потухшим экраном. Сел за ночь, видимо. А. Точно… — Всё в порядке, — бурчит под нос Сатору, подбирает за собой мусор и, сунув телефон в карман, скрывается в своей комнате. — Чего это он? — доносится из-за двери. Ответ Нанами он уже не слушает. Сгрузив всё в мусорку, одежду — в корзину для стирки, телефон — на зарядку, он разминается и идёт в душ. В зеркале над раковиной его встречает бледное осунувшееся лицо, стеклянные глаза и какая-то пакля вместо волос. Хочется отшатнуться. Пчелиный рой в голове заглушается шумом воды. Когда Сатору приходит на кухню, переодетый в домашнее, и, вопреки обыкновению, варит кофе, все подозрительно затихают. Только Хайбара хлюпает молоком с хлопьями. И слишком уж старается на него не смотреть. Сёко шлёпает его по рукам, когда, усевшись за стол, он тянется за пакетом с печеньем. Под возмущённый возглас сладости отбираются, а вместо них под носом оказывается тарелка с яичницей с помидорами. — Жуй, — говорит она и садится слева. — Иери… — Сатору хмурится и порывается встать, но Нанами, сидящий справа, одной рукой давит на плечо, даже не оторвав взгляда от конспектов. Хоть Бесконечность включай. — Жуй, говорю. Ты себя в зеркало видел? — Видел. — И что, нравится? Одно сладкое жрёшь. Скоро просвечивать начнёшь. Сатору, готовый возразить, спотыкается о неожиданную догадку и берётся-таки за палочки. Его пальцы и без того длинные и тонкие, кажется, стали ещё тоньше. И ногти обгрызены. Он раньше за собой такого не замечал. Кусок яичницы идёт внезапно тяжело, едва проглатывается и гирей оседает в желудке. Вода с волос капает за шиворот. — Теперь дошло? — Сёко одаривает его мрачным взглядом, красноречивей любых слов подтверждающим его догадку. Он проглатывает второй кусок и запивает переслащенным кофе. Всплывает образ Сугуру в аэропорте. Бледный, худой, с больным взглядом. Где всё это время были его шесть глаз? — Дерьмово выгляжу, да? — Ещё как, — подруга усмехается, заметно расслабляясь. Нанами справа шумно выдыхает и перелистывает страницу. — Вы, два идиота, друг друга стоите. Но Гето хотя бы понимал, что с ним что-то происходит. — Давно? — С мая. Они не говорят об этом. Что хотели — высказали ещё тогда. Они не называют то задание своим именем, заменяя на безликое и нейтральное «май», «тот май». Руки покалывает фантомным ощущением тяжести тела хрупкой девочки, ощущением складок школьной формы и скользящего по запястьям белого покрывала. В ушах перезвон хлопков. Сатору мотает головой. Мокрые волосы неприятно щекочут лицо. Кривая улыбка тянет губы. Действительно. Всё это время он думал, что пережил это, перешагнул. Он тренировался, как заведённый, и каждый день становился сильнее. А этого оказалось недостаточно. Неудивительно, что он не замечал, что происходит с Сугуру — он не замечал, что происходит с ним самим, пока не ткнули в это носом. — Даже стыдно как-то, — он поражённо опускает голову, почёсывая затылок. Первогодки переглядываются и, подхватив с собой тарелки, спешно выходят из кухни. Сатору через силу прожёвывает ещё кусок яичницы. — Не обязательно всегда быть сильным, понимаешь? — Сёко отворачивается и доедает свою порцию. — Это не делает тебя хуже, не делает тебя слабее. Это просто говорит о том, что ты — человек. Один из тех живых мешков мяса и костей, которые я каждый день сшиваю на своём операционном столе. Сатору хмыкает. Ему не хочется думать, что было бы, если бы Яга, Сёко и кохаи не заметили их с Сугуру состояния или пустили всё на самотёк. Определённо, случилось бы что-то непоправимое. — Это где-то там ты — великий и ужасный. А для нас всё равно балбес-одноклассник. — Какая ты злая, Сёко-чи! — наигранно дуется он, взглядом из-под очков показывая, что услышал. — Это я-то злая? — она хлопает по столу и смотрит воинственно, принимая ответ. — Яга, когда уезжал сегодня, приказал не подпускать тебя к сахару вообще, пока нормально жрать не начнёшь! А я, так уж и быть, разрешу тебе взять печеньку, если доешь яичницу. — Тюююю…

***

Поздний вечер. В общей гостиной пусто. Уставший Нанами заперся в комнате и наверняка видит десятый сон. Хайбара, подставившийся под удар на задании, сидит в медблоке, пока Сёко вытаскивает осколки вражеской проклятой техники из его спины. Единственный третьегодка в Сендае на задании с Мей Мей. Поэтому Сатору, честно съевший порцию карри, перекатывает во рту леденец, развалившись на диване перед включенным телевизором. На экране мелькает красками «Ходячий замок». Сатору чувствует себя Хаулом, убегающим от проблем. Он разгрызает леденец и достаёт заряженный, но выключенный телефон. Три дня. Три дня он посвятил тому, чтобы хотя бы понять свои проблемы. Невозможность передать Сугуру подарок — несколько разномастных плагов, на которые тот постоянно облизывался, но забывал купить — на сегодняшний день рождения была первой проблемой. И самой простой — от него ничего не зависит. Второй проблемой было принять то, что у него действительно проблемы, которые он умудрялся не замечать больше полугода. И с которыми он совершенно не знал, что делать, хотя после недавнего разговора с Сёко стало легче. Какие-то тиски, к которым он даже успел привыкнуть, разжались и дышать стало проще. Третьей проблемой был телефон. Вернее сообщения, так и оставшиеся без ответа. Сатору выдыхает и включает телефон. Несколько оповещений с почты, несколько новых смсок. Он колеблется недолго и открывает чат. Скинул на почту фотки из штатов. Аэропорты — то ещё дерьмо. Хуже вокзалов. Приятель Яги какой-то псих. Канадцы реально какие-то незаметные! Алё! Ты там что, сдох? Сатору? Последние два сообщения пришли с утра и десять минут назад. Сатору сдерживает порыв захлопнуть телефон и отшвырнуть его подальше и закрывает глаза. Вдох-выдох. Он всё ещё не знает, как себя вести, но даёт себе обещание больше не убегать. Даже если снова напортачит — припрёт Сугуру к стенке, когда тот приедет, извинится и заставит себя простить. Да, именно заставит, из кожи вон вылезет, чтобы всё снова было в порядке. Он больше не намерен терять ни себя самого, ни лучшего друга. Телефон снова вибрирует. Сатору открывает глаза. Иери сказала, вас потрепало на задании. Ты в порядке? В груди почему-то тепло тянет и щёки начинает покалывать. Это «ты в порядке?» чем-то очень похоже на полоску света из-под двери в комнату Сугуру — так же хочется улыбаться. Сатору пытается понять это чувство, осознать, разложить по полочкам. Учится элементарному, как ребёнок, но он уже уяснил, что не обязательно всегда быть сильным, идеальным и всё знающим. Да и не бывает такого. Он думает, что ощущает себя нужным. Важным. Не как шестиглазый чудо-ребёнок и будущий глава клана, но как обычный человек нужен другому такому же обычному человеку. Как он сам всегда — и даже сейчас по привычке — берёт в автоматах две банки — газировку для себя и кофе для Сугуру. Приятно.

Сдох не я, а мой телефон.

Я в порядке. Ю поймал почти всё своей задницей

Это ты там наслаждаешься. А мы, вообще-то,

люди загруженные

Пальцы нажимают на кнопки как деревянные, но нажимают — это хорошо. Сердце колотится как сумасшедшее — это странно. Хорошо Я рад, что ты цел. Я уже успел испугаться… То строчишь, как печатный станок, то пропадаешь внезапно.

А… э… У меня просто экзистенциальный кризис

Переоценка смыслов и всё такое.

Не обращай внимания :)

И я, вообще-то, тоже работаю! Заграничные проклятия — это пиздец. Их меньше, но почти нет низкоранговых. И их техники… Никогда такого не видел.

Поглотил кого-нибудь интересного?

Ага ;Р

А я научился телепортироваться

Пока на короткие расстояния. До пяти метров.

И парить в воздухе.

И создавать невидимые платформы из пространства.

Гонишь!

Нифига ;)

Охренеть! Это нереально круто! Сатору улыбается и откидывается спиной на подлокотник дивана. В глазах влажнеет. Всё, кажется, идёт хорошо, но всё равно потряхивает. Будто ходит по натянутому между двумя платформами канату, а под ногами — пропасть. Оступиться страшно, а от каждого удачного шага восторг взрывается сверхновой. Хочется показать всё Сугуру. Хочется посмотреть на его заграничные проклятия. Хочется перепрыгивать из своей комнаты в его и получать за это в лицо первым попавшимся предметом. Хочется забраться повыше и наблюдать за рассветами и закатами, ночью — за звёздами. И держать Сугуру за руку, находясь близко-близко. Сатору чувствует, как горит лицо.

Сугуру?

С днём рождения!

***

Первый за долгое время полноценный диалог столкнул с плеч какой-то невидимый груз. Особенно тем, что не стал последним. Они редко совпадали по времени: сначала Сугуру был в Канаде, через неделю прилетел во Францию и стойко вытерпел шутки про береты и лягушачьи лапки, теперь же колесил где-то в центральной Европе. Но каждым утром Сатору получал несколько сообщений, а иногда и письмо на почту с фотками или интересной историей. И он был бы ещё счастливее, если бы получал фотографии самого Сугуру, а не улиц, соборов или запутавшихся в причудливых высотках закатов. Он бы распечатал каждую. — Ничего, отъелся, — хмыкнул Яга, дёргая Сатору за щёку. — И чтобы такого больше не было. Рот зашью и буду кормить перемолотым через трубочку. — Сенсей, вы что вообще делаете тут? — Проверяю живы ли мои лоботрясы, — он улыбается уголками губ и с серьёзным видом кладёт новую пачку хороших сигарет перед Сёко, помешивающей растопленный шоколад. — Яга-сенсей, хотите шоколадных кексиков на Валентинов день? — она жмурится, улыбаясь, предвкушая следующий перекур. — Не откажусь. Сатору прихлёбывает чай и кусает вафлю пред тем, как вернуться к тетрадке с уравнениями. Промежуточный тест приближается, а у него в голове только запах шоколада — вот повезло же Утахиме с подружкой — и воспоминания о прошлогоднем празднике. Кто вообще тогда притащил пиво? — Годжо, ты чего красный такой? Тебе плохо? — Яга опускает широкую ладонь ему на лоб. — Яга-сенсей, не парьтесь. Это он вспоминает, как ему в прошлом году шоколад подарили, — Сёко гаденько хихикает и Сатору хочется чем-нибудь в неё запустить. — Мне хоть подарили, в отличие от некоторых… Девушка хохочет в открытую. Наверняка вспоминает, как он, проигравшись в карты, по её же желанию слизывал шоколадную глазурь с пальцев такого же красного, поджимающего губы Сугуру. Кто бы знал, что она — та ещё яойщица, даром, что сама вертится вокруг девушки. Наверняка прячет под кроватью коробку с BL-мангой. Хорошо, хоть не знает, что было после того, как она ушла к себе… — А ты не хочешь угостить свою девушку шоколадом? — Сатору не может понять: то ли Яга действительно ничего не понимает, то ли очень тонко троллит. — Моя… девушка, — запинается он, прикрываясь глотком чая. — Не любит сладкое. Он чувствует себя таким придурком, когда слышит смешок Сёко и хмыканье учителя. Не сдержавшись, он закрывает горящее лицо руками. По банке пива на каждого — не густо. Но много ли надо старшеклассникам, чтобы вскружило голову? Они устроили посиделки с картами на ковре в комнате Сугуру. Вот Гето снял свои стрёмные шаровары и переоделся в летнюю цветочную юбку Сёко, которая на нём не застёгивалась до конца. Вот сама Сёко играла партию, держа на коленях самое мерзкое, покрытое слизью проклятие Гето. При этом выглядела так, будто прямо сейчас встанет и побежит прочищать желудок. И ведь отыгралась, и загадала это своё дурацкое желание. Они готовили шоколадные пирожные для учителей. Ну как они… Сатору с Сугуру вертелись на кухне от нечего делать и изредка подавали ингредиенты и посуду. После готовки и осталась та самая дурацкая глазурь, которую Сатору слизывал с мозолистых узловатых пальцев. Поначалу неловко, дёргаясь от ехидных смешков Сёко и вспышек камеры её телефона, слегка-слегка касаясь языком шоколада, стараясь не задевать кожу. Потом осмелел, поддался жару и пьяному туману в голове, вошёл во вкус. Широко мазал языком по ладони, посасывал пальцы, пропуская глубже фалангу за фалангой. И делал это с таким удовольствием, чувствуя, как дрожит от напряжения Сугуру, как тяжело дышит, но руку не одёргивает. Не заметил даже, как собрал всю глазурь, и не остановился бы, не одёрни его Сёко: — Фу, Годжо, ты как собака. Ещё лицо ему оближи и хвостом повиляй, — она скривилась и убрала телефон. — Ещё скажи, что воображал себе леденец. — Вообще-то шоколадное мороженое… Сатору отодвинулся на своё место и утёр рукавом кофты перемазанные губы, стараясь не слишком думать о том, что Сугуру поморщился и пошёл в ванную мыть руки. — Ну всё, хватит с меня впечатлений… Гето! Возвращай мою юбку, я к себе пойду, — девушка поднялась и размяла спину. — Не хочу видеть, как вы двое краснеете из-за такой мелочи. Чёртовы девственники. — А сама-то, опытная, блять, женщина! — в Сёко прилетела юбка, выпутавшись из которой она показала Сугуру язык и, пошатываясь ушла. Сатору повернулся и сглотнул вязкую слюну, чувствуя, что уплывает куда-то совсем далеко. У Сугуру, стоявшего в одной футболке и трусах, потрясающе длинные, прямые, накаченные ноги. И почему он прячет такую красоту в своих шароварах? Сатору гладил взглядом от лодыжек и выше, пока эти самые ноги шли к выключателю. Когда глаза остановились на красноречивом бугорке, обтянутом тканью, свет погас, погрузив комнату в сумрак. Сатору не успел осознать изменившуюся реальность, как Сугуру опустился на корточки между его разведёнными ногами и сдёрнул с него очки, отбросив куда-то в сторону. Из-за сверкающих чуть прищуренных лисьих глаз, из-за влажных тонких губ, оказавшихся непозволительно близко, захотелось сглотнуть ещё раз, только не получалось. Он вообще не мог ничего сделать, только наблюдал за тем, как глаза и губы приближаются. — А ты действительно не умеешь пить, — хриплый смешок перед тем, как в голове всё взорвалось, разлетелось, заискрило фейерверками. У Сугуру горячие губы и ловкий, умелый язык. Сатору не успевал за ним, тонко всхлипывал, когда его кусали, и протяжно застонал, когда сильная ладонь сжала его болезненно стоящий член через треники. — Гето, ты… — прошептал он, отпрянув, чтобы отдышаться. — Блядский боже, Сатору, — смех хриплый, до мурашек щекочущий. — Ты зовёшь меня по фамилии после того, как буквально трахнул своим ртом мою руку? — Я не… — Не хотел? — улыбка хитрая, хищная и Сатору почувствовал себя загнанным кроликом. — Зато я хочу. Сугуру повалил их на пол и, нависнув сверху, снова поцеловал. Жарко, жадно и влажно, будто только этого и ждал. А пока кусал и вылизывал губы, проскользнул рукой под одежду, огладил пальцами выступающую тазовую косточку и наконец сжал член у основания и провёл вверх-вниз на пробу, смакуя стоны. — Ты отвратительно целуешься! Кто тебя учил вообще? — он говорил это со слишком довольным лицом. — Вообще-то никто… — Сатору попытался отвернуть голову, но его вовремя укусили за нижнюю губу, слишком грубо, но тут же зализали, извиняясь. — Ты ж принцесса моя нецелованная, — теперь его поцеловали очень нежно, будто он рассыпется от любого неосторожного прикосновения. — Не волнуйся, я научу тебя. Сатору сам притянул его ближе, сам укусил, но вместо того, чтобы продолжить, рывком поменял их местами и лишь на секунду зажмурился, пытаясь унять головокружение. — О как… Он улыбнулся своей самой соблазнительной улыбкой и посмотрел из-под опущенных ресниц, потираясь бёдрами о чужой стояк. — Не всё же тебе развлекаться, — прошептал он в самое ухо, после чего обвёл языком плаг по кругу и прикусил за хрящ, ухмыльнувшись сдавленному стону. Сугуру заёрзал под ним, вытряхиваясь сначала из футбоки и собственных трусов, потом раздел самого Сатору, покрывая поцелуями оголяющиеся участки тонкой кожи. — Пиздец ты красивый, — прошептал, поглаживая по щеке, заправляя слишком короткие волосы за ухо. — А сам-то… — он перехватил ласкающую руку и, потёршись членом о чужой член, смешивая смазку, обхватил губами первую фалангу указательного пальца, втянул и прошёлся по ней языком. — Чёртов совратитель, — простонал Сугуру, откинувшись на спину, плюнул на свободную руку и сжал оба их члена. — А ты фетишист. — Главное, что тебе нравится… Сатору давил стоны, облизывая чужую руку, и рвано подавался навстречу влажному, горячему кулаку. Сугуру стонал открыто, но явно сдерживаясь, чтобы не перебудить всю общагу, и двигал рукой в каком-то сумасшедшем рваном ритме, периодически останавливаясь, чтобы приласкать большим пальцем головки. — Сатору, — выдохнул он и, оторвав руку от жадных губ, вплёл пальцы в волосы и притянул к себе. — Позови меня по имени, Сатору. — Су… Сугуру. Сугуру… СугуруСугуру!

***

— Годжо, приём! — Сёко хлопает в ладоши, заставляя Сатору подпрыгнуть на месте. — У тебя сейчас пар из ушей повалится! Тот хлопает глазами и замечает, что, пока он предавался воспоминаниям, учитель ушёл, а подруга закончила возиться с шоколадом и сдирает с новенькой пачки сигарет упаковку. — Вспомнил прошлогодний шоколад? — она гаденько ухмыляется и порнушно обхватывает губами фильтр. — Да! — орёт Сатору и, повинуясь порыву, достаёт телефон и яростно отправляет Сугуру смайлик. Чёртово голубое сердечко. Он срывается со стула, подбегает к приоткрытому окну, распахивает и вываливается корпусом наружу. Зимний воздух щекочет нос и бодрит, покалывает горящие щёки. Блядский боже… — Угостишь сигареткой? — Да пожалуйста, — Сёко затягивается и, выпустив дым в окно, протягивает ему свою. — А Утахиме-чан не против того, что ты тут непрямые поцелуйчики направо-налево раздаёшь? — Сатору играет бровями, после чего смотрит недоверчиво на выклянченную-таки сигарету и всё же затягивается. Он давится дымом, кашляет, сдирает очки и вытирает свободной рукой выступившие слёзы. — Гадость какая…

***

Утром Сатору в чате встречает чёрное сердечко, а на почте — кривоватая фотография Сугуру только после душа. С влажными волосами, спокойным сонным взглядом и без футболки. Никакой болезненной худобы — литые мышцы, покрытые приятным бронзовым загаром. И, кажется, кусок татуировки на боку — свободная рука прикрывает, не разобрать. И подпись: «Вместо шоколада».