Сугуру уходит

— Ну что я могу сказать… — Сёко вздыхает, снова смотрит на градусник и, встряхнув, убирает его в футляр. — Допрыгался. Сатору только прокашливается и сильнее кутается в плед. Его трясёт, знобит и убивает болью в горле. Не осталось ни сил, ни желания возмущаться, спорить или как-нибудь выделываться. Надоело уже чувствовать себя дерьмово. Как бы ни хотелось признавать очевидное, ему пришлось это сделать, включить остатки здравого смысла и наведаться в медицинское крыло. Вообще-то, Годжо Сатору не болеет. Никогда не болел и не болеет — всевозможные гриппы, ангины и прочие бациллы всегда проходили мимо и случались с кем-нибудь другим. В детстве он даже специально пытался хотя бы один разочек подхватить хоть лёгонькую простудку. Просто чтобы узнать — что это вообще такое и как ощущается. Бегал зимой без шапки и с расстёгнутой курткой, объедался холодным мороженым и игнорировал приказы держаться подальше от болеющих родственников. И всё без толку. Сейчас же ему хочется, чтобы эта тяжесть в голове, колючий холод и ломота в теле закончились. И простого человеческого поспать. Может Сёко уже отшаманить эту хворь или нет?! — Сёёёёёкоооооо, — ноет Сатору и тут же снова закашливается. В груди неприятно режет. Время близится к полуночи. В медицинском крыле темно и тихо, только бурчит каким-то аниме ноутбук Хайбары в соседней палате. В небольшой ординаторской, куда приполз Сатору, горит одна единственная настольная лампа и в её искусственном белом свете тёмные круги под глазами Сёко кажутся чёрными, а кожа мертвенно бледной, чуть ли не прозрачной. Ещё и волосы торчат во все стороны. Хоть прямо сейчас бери её и в ужастик запихивай. — Больше я ничего не могу тебе предложить, — она выкладывает на стол пакетик с противопростудным. — Извини уж, но моя техника с обычными болезнями не работает. Сатору берёт лекарство и придирчиво принюхивается: пахнет бумагой и немного табаком. На упаковке нарисован лимон и это, наверное, не самое худшее, что могло бы быть. Как минимум потому, что ничто не может быть хуже тёплого светлого пива, которое они втроём с Сугуру и Сёко пили в Танабату на первом курсе. — Высыпи в стакан, залей горячей водой, размешай и выпей. И, будь добр, держись от меня подальше. Или носи маску. А лучше и то и другое, — она устало оседает на диванчик, и тут же сползает вниз, укладывая голову на небольшую декоративную подушку. — А ты чего? — Сатору подтягивает волочащийся по полу плед и застывает в дверях, перекатываясь с ноги на ногу. Кажется, что если он будет просто стоять — свалится. В движении не так сильно ощущается то, как тело шатает из стороны в сторону. — Мей Мей скоро вернётся с задания, — на её телефоне начинает пиликать тетрис. — Да ты прямо нарасхват, ни минутки покоя… — придать голосу игривые нотки не получается из-за начавшегося особенно сильного приступа кашля. Она не отвечает, только машет рукой, мол, иди уже, и даже на него не смотрит. Сатору разворачивается и шаркает в сторону кухни. Проходя мимо комнаты Сугуру, он чуть улыбается, замедляя шаг. Пусть из-под двери всё ещё нет сигнальной полоски света, но она точно не заперта и от этого простого факта на самую чуточку меньше хочется умереть на месте. Удивительно, как Сугуру быстро отрубился после разговора. Расслабленный, тёплый и несколько беззащитный, насколько вообще может выглядеть беззащитным рослый и плечистый парень. Он заснул, пока Сатору рассказывал о каком-то глупом конфликте со старейшинами, просто упал на подушку и засопел, будто выключился. Будто не было ни спарринга, ни выворачивающих наизнанку слов. Оставлять его не хотелось, да только самому надо бы расставить всё по полочкам, утрясти и обдумать. И наконец прибраться в комнате, просто на всякий случай. Потом, может, выбраться в город, пополнить запасы сладостей или почитать какую-нибудь мангу… Как-то так и пролетел весь день, будто в тумане. При попытках вспомнить, куда улетело время, голова начинала гудеть ещё сильнее. Даже щелчок выключившегося чайника саданул по вискам, заставив зажмуриться. Он прилежно разводит лекарство и плетётся с горячей чашкой к себе. Он снова закашливается на пороге комнаты и чуть не разливает всё на себя. А ведь поблизости даже круглосуточной аптеки нет. Иначе послал бы Нанами за таблетками или спреем от кашля, в обмен на какую-нибудь глупость или обещание не лезть к нему всю следующую неделю. Тот хоть и вредный, но добрый в глубине души. По отношению к Сатору где-то очень-очень глубоко. И сакура скоро отцветёт. Не то, чтобы он был большим поклонником ханами и любителем толп, которые в это время собираются в местах цветения, но собрать всех вместе и устроить пикничок с уличными закусками и чашечкой саке хотелось. Вытащить на воздух Хайбару, разозлить Утахиме и убегать от неё, лавируя между людьми, постоять рядом с прикуривающей Сёко, наконец отдохнувшей, без тёмных кругов под глазами. И выпутывать из волос Сугуру розовые лепестки… Сатору замечает, что пьёт только тогда, когда язык и нёбо обжигает. Он тут же шипит и оглядывается в поисках чего-нибудь холодного. В итоге приходится бежать в ванную и набирать полный рот ледяной воды из-под крана. И только здравая мысль о том, что лекарство всё же не такое противное на вкус и действительно должно помочь, перевешивает иррациональное желание вылить всё к чертям.

***

Грохот. Сатору хватает за горло, трясёт и выдёргивает из сна. Он подскакивает на кровати и срывается в болезненный приступ кашля. Секунда уходит на то, чтобы осознать, что он весь мокрый и липкий от пота, как и вся его кровать. Во рту сухо и мерзко, и, что удивительно, хочется есть. Снова раздаётся грохот. Становится ясно, что и первый раз не приснился. Кто-то действительно ломится в дверь. В секунду приходит понимание двух вещей. Первая: голова не болит, не гудит, не пульсирует и ощущается только немного тяжёлой, как после слишком долгого сна. Вторая: сегодня вторник и вероятность того, что за дверью разозлённый Яга или ещё более разозлённый родственник стремится к ста процентам. Сатору затих, раздумывая, есть ли смысл притворяться спящим и насколько нелепо это будет выглядеть. В конце концов получить от Яги всяко лучше, чем выслушивать нравоучения родни, а потом ещё и высиживать целую лекцию. Едва ли кого-то волнует, что он болеет, пусть и чувствует себя не в пример лучше, чем ночью. В дверь снова стучат так сильно, что она вся трясётся. Сатору не сдвигается с места, только притягивает колени к груди, устраивая на них подбородок. Он напрягает глаза. Мир становится ярче и громче, а силуэт проклятой энергии приобретает знакомые очертания. — Слышь!? Я знаю, что ты проснулся! — Сугуру не успевает закончить, как дверь перед ним распахивается. — Фу блять… Он морщится и, разувшись, идёт открывать окно. Пакет из аптеки падает на кровать, рядом с ним садится и Сатору, скрещивает ноги и обнимает подушку. — Укройся чем-нибудь, — Сугуру стреляет взглядом на скомканное одеяло и цокает, оттягивая свою пыльную рубашку. Да и весь вид у него довольно потрёпанный: пучок вот-вот развалится, костяшки снова разбиты, форменные шаровары скорее грязно-серые, а на коленке — дырка. — Ты откуда такой нарядный? Сатору больше не может сдерживать любопытство и заглядывает в пакет. Там скрепленная резинкой пачка противопростудных пакетиков, точно таких же, как вчерашний, блистер красных леденцов для горла и сироп. И простенький чёрный футляр, в котором оказываются круглые светоотражающие очки. Он достаёт их, крутит из стороны в сторону, стараясь игнорировать искрящийся весельем взгляд со стороны, и, задумавшись, убирает обратно в футляр. Он резко подрывается и шлёпает к шкафу. Тело всё ещё чуть ватное, но пол из-под ног не уходит, голова не кружится и в принципе не нужно прилагать усилий, чтобы удерживать равновесие. Вот как начинаешь ценить простые мелочи! — Яга с утра на задание отправил, — Сугуру падает на пол, облокачиваясь спиной о кровать, и переделывает пучок. — С утра… А сколько сейчас? — на полках одежда вся скомкана и смята, но заветная чёрная коробочка всё-таки обнаруживается. — Так три часа, — Сугуру ухмыляется, но тут же вытягивается лицом, когда ловит гремящую в полёте подарочку коробочку. — Что это? Сатору улыбается загадочно, подмигивает и залезает на кровать, тут же закутываясь в одеяло. С открытым окном действительно прохладно. Он зевает и снова берёт футляр с очками, не открывает, а просто вертит в руках, ощупывая, открывая-закрывая, и поглядывает на Сугуру, так же неловко, но с любопытством в глазах вертящего коробочку. — Просто открой, — он заходится новым приступом кашля и лезет в пакет за сиропом и леденцами. Чтобы выпить сироп нужна ложка. Леденец оказывается арбузным и приятно освежает во рту, смягчает резь. Для полного счастья не хватает только водички. Сатору падает на бок и заглядывает через плечо Сугуру. Смуглые узловатые пальцы поддевают крышку коробочки и, наконец, открывают. При виде совершенно потерянного лица смешок удержать не получается. В коробочке лежат три чёрных бархатных мешочка с вышитой золотой нитью эмблемой магазина украшений ручной работы. — Открывай-открывай. Сатору ёрзает на месте, чуть не подпрыгивает, придвигается ещё ближе, укладывая острый подбородок Сугуру на плечо. И тут же отстраняется, закашливаясь. Сугуру косит взгляд и усмехается, бурчит что-то подозрительно похожее на «дитё дитём». Хочется не то за волосы его дёрнуть, не то за ухо укусить, но приходится сдерживаться. И без того первый мешочек слишком долго осматривается со всех сторон и встряхивается перед тем, как завязочки ослабнут, а содержимое окажется на ладони. — Это… — Сугуру давится словами и во все глаза смотрит на плаги из чёрного дерева с вырезанной и залитой золотой краской эмблемой биологической угрозы. — У меня нет слов. Он перекатывает украшения на ладони и молчит. Сатору видит, как из-под чёлки выглядывает порозовевшая скула, как краска медленно доползает до кончика уха и как опускается вниз по шее. Этого более, чем достаточно, чтобы настроение скакнуло вверх, а метафорический павлиний хвост распустился. — Хм… — он стучит пальцем по подбородку, показательно хмурится, не удосужившись проверить, наблюдают ли за его пантомимой, и поднимает палец вверх. — Думаю, простое «Спасибо, мой самый дорогой и любимый лучший друг» будет в самый раз! Сугуру оборачивается к нему и смотрит, весело прищурившись. Долго скользит взглядом по лицу, не боится заглядывать в не скрытые очками глаза и, видимо, найдя что-то, что хотел найти, хмыкает. — Не ожидал, что ты запомнишь… — его лицо расслабляется, усмешка превращается в милую, чуть смущённую улыбку, а щёки снова слегка розовеют. Если бы Сатору уже не лежал, он бы свалился прямо в этот самый момент. Так открыто и честно, не прячась за шутками, Сугуру, кажется, никогда не проявлял свои чувства. Ходил с вечной кривой усмешкой, будто всё — просто игра и ничего серьёзного. Будто всё, что происходило между ними двумя — ничего серьёзного, ничего значимого. А теперь не прячет ни румянца, ни улыбки, ни тёплого взгляда. Хочется потянуться к нему, погладить щёки, заправить чёлку за ухо, хочется обнять. Сатору даже как-то теряется, забывает вдохнуть и нервно сглатывает. Сглатывает и проглатывает не до конца рассосанную таблетку и тут же закашливается, подавившись, садится и бьёт кулаком по груди, пока не отпускает. Сугуру моргает и тут же возвращает своё обычное, привычно саркастичное выражение лица. — Кто бы подумал, что Годжо Сатору почти проиграет леденцу от кашля… — он тянет ухмылку и, дождавшись обиженного взгляда, с тихим смешком отворачивается. Сатору снова падает на кровать, укладывается на живот, согнув ноги в коленях, и свешивает руки. А ведь был такой момент… Он смотрит на помятого Сугуру. Вспоминает, что сам болеет и чёрт знает как выглядит, так ещё и дурацкие фиксирующие тампоны в носу... Он жмурится и трёт занывшие глаза. — Тебе очки для чего? Сугуру кивает на отложенный в сторону футляр, аккуратно сгружает плаги обратно в мешочек и с вновь разгоревшимся любопытством берёт следующий. Он ощупывает содержимое сквозь ткань и снова тянет улыбку. На его ладони оказываются плаги в форме завивающихся чёрно-зелёных осьминожьих щупалец. — И эти запомнил! — он улыбается ещё шире и вертит украшение в пальцах, поглаживая выступающие зелёные кругляшки присосок. — Откуда, кстати, ты узнал про размер? — Ну… — Сатору чувствует, как от этой улыбки в груди становится как-то очень тесно. И лицо начинает гореть. — Да я ещё на первом курсе стащил у тебя один этот твой… ну ты понял. Вернуть не смогу — потерял. Он высовывает язык и пожимает плечами, опустив взгляд. Он вовсе не раскаивается и не сожалеет. От одной потерянной затычки Сугуру не обеднеет. Тем более, когда привалило столько новых, классных и подаренных любимым лучшим другом, если это имеет значение. Сатору надеется, что имеет. — Я бы разозлился, но… — он треплет Сатору по волосам, взлохмачивая будто пса. Ему самому бы обидеться но… Но это слишком приятно. — Я даже думать не хочу, сколько денег ты отвалил за это всё. Они же на заказ сделаны? Сугуру ещё раз прокручивает щупальце и убирает его обратно в мешочек. — Ну… ты вечно на них смотрел голодными глазами… А я захотел тебя порадовать на день рождения, — Сатору бурчит в матрас и краем глаза наблюдает, как медленно развязывается узел на последнем мешочке. Там особенные украшения. Он ёрзает, приподнимается, упирается локтем в кровать и устраивает подбородок на ладони. И продолжает манерным тоном. — А ты взял и так безответственно уехал. Ай-яй-яй, Сугуру, ещё отличник, называется! Прилежный ученик! Тот шпильку игнорирует и вытряхивает плаги на ладонь. Тоже из чёрного дерева, но со вставкой из ювелирной смолы, стилизованной под космос. Объёмный, сверкающий фиолетово-синий космос с туманностями и несколькими отдельными звёздочками. Сатору замирает. Сугуру смотрит на руку и, кажется, даже не дышит. — Эти я от себя выбрал. Ну, знаешь, космос там, бесконечность, пространство, мои техники и всё такое… — Сатору тараторит и понимает, что сейчас скажет глупость, но не может остановиться. — Как знак нашей дружбы. Ну или талисман на удачу… Он прикусывает язык, пока не сказал что-то ещё более тупое и неловкое. Ага, знак дружбы, талисман. Конечно. Почему-то осенью, когда делал заказ на украшения, идея казалось здравой. А по факту это всё подозрительно похоже на предложение... чего-то. Дебильнее было бы только с подобной же формулировкой подарить обручальное кольцо… Сугуру так же молча убирает украшения в мешочек, складывает все три обратно в коробочку и резко встаёт, тут же с хрустом потягиваясь. Сатору садится и снова сжимает в объятиях подушку. — Я в душ, — бросает Сугуру, резко хватает лежавший в сторонке футляр, вытаскивает из него очки и криво надевает их на Сатору, левой дужкой промахнувшись мимо уха. — Ты тоже приводи себя в порядок и дуй на кухню. Он говорит это всё с непроницаемым лицом, с непроницаемым же лицом и слишком ровной спиной он быстрым шагом выходит из комнаты, чтобы буквально через несколько секунд хлопнуть соседней дверью. А Сатору ничего не понимает и, как заведённый, делает так, как велели.

***

Когда Сугуру заходит на кухню, там уже все в сборе, а на столе три горячие пиццы. Хайбара сидит на коляске и втолковывает что-то жующему Нанами. Сёко тыкает Сатору под рёбра и обещает пустить в дело скальпель, если он всех перезаражает. Утахиме, сидящая за столом с кружкой чая, демонстративно прикрывает нижнюю часть лица рукавом. — Сугуру, спасай! Сатору хочет сорваться и спрятаться за спиной друга, но застывает, увидев в его ушах те самые космические плаги. Он залипает и выпадает из действительности настолько, что несколько последующих тычков Сёко остаются без какой-либо реакции. Это значит — «да»? Сугуру не дурак ведь, понимает, как это выглядит. — Ты чего лыбишься? — спрашивает Сёко, сощурившись. Смотрит сначала на него, потом на совершенно невозмутимого Сугуру. Явно сложив для себя какие-то два и два, она последний раз особенно болезненно тыкает Сатору между рёбер и усаживается рядом с Утахиме. Та же, поморщившись, быстро отпивает чай и снова прикрывает лицо. Она наблюдает за тем, как парни сначала неловко сталкиваются у кухонных тумб, пока делают чай-кофе, как потом они уже синхронно садятся рядом, улыбаются друг другу и пытаются обсуждать какую-то из вылазок Сугуру за границей. Да только у них не выходит — слишком заметно, что мысли заняты не борьбой с проклятиями и даже не едой на столе. — Меня от них сейчас стошнит… — бурчит Утахиме, а сама прячет за рукавом усмешку и заговорщически переглядывается с Сёко.

***

Когда Сёко наконец вытаскивает из носа Сатору фиксирующие тампоны и официально заключает, что тот здоров, а до конца каникул остаётся один день, второгодки и третьегодки собираются парке Уэно. Погода стоит приятная, в меру тёплая, безоблачная — самое то для любования сакурой. Пусть некоторые деревья уже отцветают, но так даже лучше — опавшие лепестки ковром устилают мощёные дорожки, а иногда закручиваются порывами ветра в причудливые вихри. Ещё и занимающийся закат вот-вот окрасит всё это розовое великолепие огненными оттенками. Совсем скоро зажгутся фонари, а на каждой площадке в парке начнут выступать уличные артисты. Хайбара, наконец-то вырвавшийся за территорию общаги, пусть и на коляске, весь светится, вертит головой из стороны в сторону и норовит устроить гонку с Нанами. Тот только вздыхает, да выпутывает бесконечно застревающие в волосах друга лепестки. Сёко, глядя на них, тепло улыбается и строчит сообщения задерживающейся Утахиме, сжимая под мышкой плед. Сатору тоже бы улыбался, и хихикал, и дразнился, но у него на эту прогулку совсем другие планы. И, если не врать самому себе, небольшой мандраж. А Сугуру вот вообще не помогает. Стоит весь из себя строгий и серьёзный в сером пиджаке поверх чёрной водолазки и в чёрных же брюках, с собранными в высокий хвост волосами. Он выглядит великолепно и знает это. Скорее специально это всё устроил, чтобы покупаться во внимании проходящих мимо девчонок, ну и чтобы посмущать Сатору, разумеется. Стоит вон, пофигистично жуёт жвачку, разве что пузыри не дует, а взгляд весёлый, хитрый. Ему бы ушки, да девять хвостов — и настоящий кицунэ получится, сбежавший из сказок соблазнять простых смертных. Сатору же застрял между двумя равносильными желаниями: подойти и прямо на глазах у всех смачно засосать Сугуру; и подойти поближе к нему, снять очки и принять эффектную позу, чтобы глазели уже на них обоих. Он ведь тоже приоделся. И светлые джинсы в обтяжку, и голубая рубашка в цвет глаз под кожанкой, даже волосы расчесал, чтобы не так сильно топорщились во все стороны. — Годжо-семпай, не могли бы вы перестать пялиться на Гето-семпая и подойти сюда? Нанами зовёт его явно не в первый раз и пакостно ухмыляется, когда Сатору дёргается от окрика и чуть не спотыкается о собственные ноги. И проходящие мимо люди на него оглядываются… А ведь от него всего-то и требуется, что достать для двух девочек застрявший в ветках сакуры воланчик. Нанами мог бы попросить об этом и Сугуру, тот тоже не обделён ростом, пусть и отстаёт от Сатору на четыре-пять сантиметров. Но нет же, нужно было именно поиздеваться, посмотреть, как семпай краснеет и выглядит полным придурком. — Кто тебя учил так неуважительно относиться к старшим, Кенто-кун? — шипит Сатору и подходит к дереву, заглядывая наверх. Подпрыгнуть всё-таки придётся. — Вы неправы, Годжо-семпай, — своим обычным ровным тоном отвечает тот, когда воланчик возвращается к девочкам. — Я не уважаю только вас. Сатору, преисполненный возмущения давится воздухом. Хайбара снизу сдавленно хрюкает в ладонь. Предатель. Забыл, кто ему контрабандой сладости в палату приносил?! — Эй! — кричит Сёко, помахивая рукой. Рядом с ней Суругу похлопывает по плечу запыхавшуюся Утахиме. — Двигайте сюда! Хайбара срывается первый и со всех сил крутит колёса своей коляски. Нанами бежит за ним, явно поддаваясь, и совершенно точно улыбается. Сёко кричит, что если навернутся — сами будут виноваты и лечить она никого больше не будет. Утахиме приобнимает её за плечи и шепчет что-то на ухо, показывая красноречиво звякнувший пакет из алкомаркета. Сугуру стоит прямо, засунув руки в карманы брюк, обводит взглядом всю компанию, улыбается и отмахивается, когда проходящий мимо мужчина случайно толкает его плечом, и поворачивается в сторону Сатору, так и застывшего под сакурой. — Годжо! Кончай медитировать, или мы без тебя уйдём! — Утахиме даже не кажется такой раздражительной как обычно. Не морщится, не хмурится и выглядит вполне довольной жизнью, обнимая свою подружку. Сатору поднимает голову вверх, к цветам. Он закрывает глаза и полной грудью вдыхает тонкий аромат. Где-то там на тропинке ребята продвигаются вглубь парка и спорят храм посетить перед закрытием или зоопарк. Семьи с детьми понемногу собирают свои пикники и расходятся, компании школьников тоже смещаются к выходу, тогда как офисные работники, дождавшиеся конца рабочего дня, только приходят и осматриваются в поисках удачных мест на лужайке. Жизнь кипит и бурлит, а Сатору завис в этом мгновении и не может пошевелиться. Или не хочет. Слишком много всего, слишком приятно и спокойно сейчас и немного страшно шагать дальше. Интересно, если в лепестках сакуры действительно живут души предков, то они уже забили болт на своего нерадивого потомка или наблюдают за всем этим представлением и делают ставки? — Пойдём, — мягкий голос Сугуру вытягивает из транса. Горячая рука крепко сжимает прохладную и тянет за собой. Открывать глаза не хочется. Различать безликие и нечёткие силуэты людей вокруг и знакомые силуэты ребят тоже не хочется. Хочется представить, что они тут вдвоём и весь мир у них как на ладони. Сатору переплетает их пальцы и всё же открывает глаза. — Сугуру, давай сбежим? — шепчет он. Впереди Хайбара и науськанный им Нанами пытаются выяснить скоростной потенциал медицинской коляски и при этом не посбивать людей. Сёко и Утахиме идут совсем рядом и почти незаметно для остальных держатся за руки, периодически ворча на второгодок. Ничего страшного не случится, если их оставить… Ничего, что будет страшнее поддразниваний всю следующую неделю, в худшем случае — месяц. Сугуру поглаживает ладонь Сатору большим пальцем и ускоряет шаг. Он не оборачивается, но и без этого понятно, что губы изгибаются в весёлой улыбке. — Не раньше, чем я узнаю, что там в пакете у Утахиме…

***

Они всей компанией в последний момент успевают чисто для галочки помолиться на удачу в храме Бантендо, обходят кругом пруд Синобадзу, решают взять в аренду две лодки. Правда, хозяина проката с трудом удаётся убедить в том, что с Хайбарой и его гипсом и, тем более, с лодкой ничего не случится. И от гонок приходится отказаться во избежание. Зато никто не мешает смочить в воде руки и засунуть их под рубашку соседу. Утахиме визжит на весь парк и подрывается к Сатору, но Сёко удерживает её, не давая ни перевернуть лодку, ни вывалиться ненароком за борт самой. — И почему именно он у нас на вёслах?! — она шипит, провожая взглядом лодку с ухмыляющимся Сугуру, пыхтящим и усердно гребущим Нанами и совершенно счастливым Хайбарой, закинувшем загипсованную ногу другу на колени. — Потому, что ты меня обожаешь, Утахиме-чан! — Сатору приспускает очки и подмигивает, тут же получая порцию брызг в лицо. Когда начинает темнеть они едва проталкиваются сквозь толпу к палаткам с закусками. Устроиться решают подальше от шумной главной аллеи и около воды, затянутой зелёными листьями лотосов, цветение которых придётся на начало июля. От водоёма веет прохладой, поэтому здесь не так многолюдно и достаточно места, чтобы не бояться задеть кого-то ногами, если их вытянуть. В пакете оказываются две бутылки саке и простенький набор из шести чашечек. Наливают всем, кроме Хайбары, принимающего лекарства, и его расстроенная физиономия и поджатые в обиде губы — официально лучшее, что случилось увидеть за весь день. Как любимую конфетку отобрали у ребёнка, честное слово. Сёко гладит его по гипсу, читая лекцию о вреде алкоголя, а сама всё прихлёбывает, доливает и снова прихлёбывает. Утахиме не отстаёт, и уже вся чуть порозовевшая, разморенная облокачивается на плечо девушки и чуть ли не трётся о него щекой. Сёко прямо рукой, игнорируя палочки, берёт шарик такояки и кладёт ей в рот, чуть улыбаясь, когда губы задевают пальцы. Даже оплот благоразумия в лице Нанами пошатнулся и наслаждается наверняка первой в своей жизни чашечкой саке, закусанной куриным якитори. — А ты чего не пьёшь? — расслабленный Сугуру прекращает свой рассказ о проклятии на нефтяном месторождении в России и заглядывает в чашку Сатору, который едва ли сделал два глотка. Тот пожимает плечами и пережёвывает второй шарик ханами данго. — Ну-ка цыц! Не агитируй! — Утахиме тут же подрывается и начинает протестующе махать рукой, чудом не задевая Сёко и опрокинув-таки бутылку, благо уже пустую. — А то нам ещё придётся вылавливать его из пруда. Раздаётся дружное понимающее хмыканье. В общем-то она права. Никому не хотелось бы после всего объяснять Яге как его студент загремел в полицейский участок. Сатору же и сам не горел желанием терять связь с реальностью. В большинстве случаев стадия приятного расслабления и лёгкого тумана в голове проходит мимо него, заставляя творить что-то невообразимое, о чём на следующее утро будет очень болезненно, а иногда и очень стыдно вспоминать. Ну его. Тем более не в этот вечер. Он всё-таки делает ещё один небольшой глоток и тут же кусает последний — зелёный шарик данго. Губы тут же становятся липкими и он, даже не задумываясь, облизывается. Сидящий справа Сугуру незаметно для остальных придвигает свою руку к его и дотрагивается пальцами, будто случайно. — Зачем меня ловить? Я ж не золотая рыбка, желания исполнять не умею, — а язык всё-таки чуть заплетается. И кончики ушей, наверное, красные. Как и нос, будто только что с мороза. — Я думаю, Гето-семпай с этим бы поспорил… — подаёт голос Нанами и приподнимает бровь. Все тут же поворачиваются в его сторону, от чего тот немного тушуется и снова старается придать лицу постное выражение, да никак не выходит. Приходится прятаться за неловким громким глотком. Девушки просто хлопают глазами, застыв с так и не донесёнными до ртов закусками. Хайбара хмурится и очевидно не совсем догоняет о чём речь. Сугуру розовеет скулами и тыкает пальцем сначала в Нанами, потом в Сатору. — Ты! Ты испортил нашего кохая! — Да ничего я не делал! — Нанами дразнится! Нанами! — Не просто дразнится, а поддразнивает вас двоих, — Утахиме тянет улыбку и допивает свой напиток. — Меня не было всего три месяца! — Дети так быстро растут… -Сатору разводит руками и надеется, что его лицо не того же оттенка, как у побагровевшего Нанами, пытающегося спрятаться за чёлкой. — Прямо как цветочки. Вчера был всего лишь бутончиком… — Годжо-семпай, просто заткнитесь… Хайбара, уловивший наконец суть, улыбается и протягивает другу новую палочку якитори, приговаривая, что его никто не просил лезть. Сатору игнорирует направленные на него взгляды девушек, залпом допивает свой саке, доедает данго и резко вскакивает на ноги, от чего тут же начинает кружиться голова, заставляя потоптаться на месте. — Сугуру, свет моих очей, — начинает он, ухмыляясь, пока все закатывают глаза. — Не проводишь меня до комнаты для джентльменов? — Не назвал бы я тебя джентльменом, — вздыхает тот, тем не менее поднимаясь. — Но провожу. Ещё потеряешься… Не успевает Сатору возмутиться, как его хватают за локоть и бескомпромиссно тянут в сторону заполненной людьми аллеи. — Давайте-давайте, — подначивает Сёко, поглаживая улёгшуюся головой на её коленях Утахиме. — Идите, уединитесь. Сугуру останавливается вполоборота, скользит рукой от острого локтя к ладони и демонстративно медленно переплетает их пальцы. — А ты не завидуй, — он широко и хитро улыбается, щуря лисьи глаза, разворачивается и снова тянет за собой вовсю кривляющегося, показывающего язык Сатору. — Было бы чему завидовать, — Утахиме звучит довольно и выглядит обожравшейся сметаны кошкой, кажется, что вот-вот замурчит. Парни так и не расцепляют руки, когда выходят на аллею и ловко лавируют в толпе, игнорируя взгляды: где-то удивлённые, где-то возмущённые, а где-то откровенно одобрительные. А сами улыбаются, показательно смотрят вверх на цветущие деревья или под ноги, но никак не друг на друга. Они приближаются к мосту, ведущему к храму Бантендо, со стороны которого доносятся звуки музыки и весёлый смех, но сворачивают в противоположную сторону и идут по траве к давно закрытому, неосвещённому зданию проката. Главное — не встретить там такую же парочку умников, сбежавшую от людей в укромный уголок. Сатору молчит, ускоряется и, так и не дойдя до здания, прижимает Сугуру спиной к дереву, ствол которого едва ли шире его спины. — Боже! Мы что, в манге? — он тихо хмыкает и, вздёрнув подбородок, чуть съезжает вниз и скрещивает руки на груди, будто очерчивая границы, на которые можно приблизиться. — Ты ещё ладонью в дерево упрись, чтобы всё по правилам было. Сатору снимает очки и цепляет их за ворот рубашки, как никогда радуясь возможности, несмотря на темноту, видеть блеск в глазах Сугуру, хитрую улыбку и мелко скользнувший по нижней губе язык. Хочется пройтись своим языком там же. Вместо этого он действительно упирается в ствол над плечом Сугуру ладонью и пытается улыбнуться соблазнительно, только самого на смех пробирает. — Теперь всё правильно? — он склоняется ниже и борется с желанием укусить за нос. — Что там дальше по манге должно быть? — Либо ты признаёшься мне в большой и чистой, либо из кустов вылезает какая-нибудь хрень… — Кусты вроде не шевелятся… Сатору придвигается ближе и шёпотом выдыхает слова прямо на губы Сугуру. Тот расцепляет руки и очень медленно выпутывает запутавшиеся в белых прядках лепестки сакуры. Его улыбка из весёлой становится непонятной, даже какой-то грустной. — Ты уверен? Сатору не понимает. Он отстраняется, давая больше пространства внезапно ставшему очень неуверенным и каким-то беззащитным Сугуру. Не хочется на него давить, не хочется заставлять его чувствовать себя загнанным. Лучше отойти на шаг, отнять руку от дерева, позволить себе лишь попутно заправить за ухо милую чёлку. У него в ушах — те самые космические плаги и это ведь должно что-то значить. Правда ведь? — Уверен… в чём? — Сатору спрашивает осторожно и, не зная куда деть руки, засовывает их в карманы. — Ну во всём этом, — Сугуру мнётся и показывает на них обоих. — Может лучше оставить всё так, как есть? Что? Сатору моргает. Он что-то не так понял? Этот разговор должен был пройти совсем не так. Он мотает головой из стороны в сторону. Все эти недосказанности надоели. Неопределённость надоела. Хватит уже. — Объясни, пожалуйста, — он смотрит исподлобья и пытается держать в узде нарастающее раздражение. — Ты хочешь продолжать просто трахаться и тискаться на досуге, а потом разбежаться, как подвернётся кто получше? Я тебя правильно понял? Сугуру опускает взгляд и это раздражает ещё сильнее. И отчего-то ноет под рёбрами. — Я тебе… даже не нравлюсь? — ему самому немного стыдно от того, насколько беспомощно это выходит. — Не в этом дело… — Тогда в чём?! Сатору вскипает, отходит на два шага, пинает попавший под кед камушек и взъерошивает руками волосы, пытаясь успокоиться. А сердце всё равно стучит в ушах, пальцы, кажется, вот-вот задрожат, поэтому он сжимает кулаки. Ответа не слышно слишком долго. Он прочищает горло и старается звучать спокойнее. — Сугуру, я тебя не понимаю. Что не так? Тот вздыхает и откидывается затылком к дереву, смотрит вверх, видимо, ищет правильные слова в цветах. Или советуется с предками, если верит во все эти глупости. Сатору хочется посмеяться над этим, да как-то не выходит. Ему остаётся только сцепить зубы и ждать. — Ну вот зачем тебе это? — начинает тихо Сугуру, обращаясь скорее к цветам, но тут же исправляется и смотрит на Сатору. У него нехороший, неприятный взгляд. Хотелось бы видеть его как можно реже, а лучше — не видеть совсем. — Отношения, ещё и с парнем. Зачем? Мы не в Америке. А старейшины и главные кланы вообще застряли где-то в позапрошлом веке, сам знаешь. — И? Сугуру вздыхает и трёт переносицу, опускает плечи и выглядит не столько несчастным, сколько уставшим. Поди думал над всем этим, накручивал себя, убеждал и даже готовил вот эту всю речь. Очень в его духе. — И то, что тебе это не нужно. Тебе предстоит возглавить клан, продолжить род и взять на себя огромную ответственность за весь шаманский мир. И без того будет сложно, очень сложно. А со всем этим станет во много раз сложнее. Тебе оно надо? Ясно. Сатору усмехается. Всё раздражение сходит на нет, а засевшая в груди тяжесть исчезает. Он подходит ближе с наверняка довольно жуткой улыбкой на лице и снова прижимает растерявшегося Сугуру к дереву. — Ты чего… — начинает было тот, но договорить не может. Сатору целует его, целует небрежно, резко, кусаясь и напирая сильнее. — Сугу, вот что ты несёшь? — шепчет он, наблюдая за тем, как Сугуру сдувается и чуть тянется за новым поцелуем, но тут же приходит в себя и смешно одёргивается. Улыбку стереть с губ не получается, поэтому он старается хотя бы взгляду придать серьёзности и задавить несколько истеричное веселье. — Скажу честно. Я тебя люблю. Вот прямо так. И хочу с тобой отношений. Нормальных отношений и всего вот этого вот. И после окончания техникума хочу уехать куда-нибудь, да в ту же Америку, нажраться ихних бургеров, запить газировкой и пожениться, используя твои любимые острые луковые кольца в панировке вместо обручальных. А потом снять вместе квартиру в многоэтажке где-нибудь в центре Токио и завести кота. Огромного, белого и голубоглазого. И ругаться по утрам из-за того, что я постоянно буду давать ему подачки со стола. Сатору произносит это всё быстро, но чётко, делая перерывы на короткие вздохи, и в закрепление коротко и громко чмокает Сугуру в губы перед тем, как отстраниться и заглянуть в распахнутые, сверкающие глаза. — Да ты пиздец романтик, — Сугуру нервно усмехается и притягивает Сатору к себе за шею для нового поцелуя, немного неловкого, чем-то так восхитительно кажущегося обещанием. — Хотя от обручальных колец я бы не отказался. — Если захочешь — могу даже в белое платье с фатой обрядиться, — Сатору шепчет это в губы, окончательно расслабляясь, и мягко сминает их, медленно ведёт языком от уголка к уголку, выпивая каждый вздох, и снова сминает. Кажется, его немного потряхивает. — Это же значит — да? Ты будешь со мной встречаться? — Да, я буду с тобой встречаться, — Сугуру выдыхает, улыбается несмело и прижимается лбом к его лбу, восстанавливая дыхание. — И я тоже тебя люблю. Вот прямо так. И, если честно, довольно давно. Сатору давит смешок и поправляет чуть съехавший хвост Сугуру. — Это ты — пиздец, Сугу. Давай, кончай уже со всей этой сложносочинённой хренью в своей башке, окей? Мы же договорились, — Сугуру хмыкает и пытается придвинуться ещё ближе, поглаживая Сатору по щекам. — А ведь ты казался мне таким крутым и уверенным, таким взрослым… Сатору тут же получает тычок под рёбра и в ответ всё-таки кусает Сугуру за нос. Веселье звенящее, натянутое и чуть истеричное, но оно всё равно лучше чем то, что было до. Главное — оно обоюдное. — Знаешь, легко быть крутым и уверенным, когда ты — чемпион по игнорированию и мастер врать сам себе. Ну и ещё когда твой партнёр — придурок, который не знает, что делать со своим ртом во время поцелуя, — Сугуру посмеивается и перехватывает руки Сатору перед тем, как он сделает то, что задумал. Что бы он ни задумал… — Эй! Вообще-то я быстро научился! — Быстро-быстро, я ничего не говорю. Мне всё нравится, — Сугуру отлипает от дерева, вставая на цыпочки, становясь чуть выше Сатору, и чмокает того в кончик носа. — На самом деле я думал, что в общем-то тебе и не нужен. Ни я, ни мои чувства. У тебя же клан, сила, обязательства и всё такое. А я — это просто я… идеальный вариант, чтобы скрасить свободное время пока мы учимся. Он опускается и улыбается неуверенно и всем своим видом напрашивается на крепкий подзатыльник. Вместо этого Сатору выдыхает и прижимает Сугуру к себе, попутно отряхивая его пиджак от прилипших кусочков коры. — Сугуру, вот скажи мне… Вроде в нашем дуэте не очень умный — я, а глупости сейчас говоришь ты, — он снова громко выдыхает и ещё сильнее сжимает объятия, до глухого стона и хрустнувших позвонков. — Я всегда был всем что-то должен, прямо с самого рождения. Должен семье, должен клану, старейшинам, шаманам, простым людям и будущим поколениям. «Годжо-сама то, Годжо-сан сё, там обязаны, тут необходимо…». Будто меня самого и моих желаний нет. Будто я — не живой человек. В волосах чувствуются горячие пальцы, чуть оттягивающие прядки, массирующие кожу. Со стороны аллеи слышится смех группки старшеклассников, и парни синхронно вздрагивают и чуть ли не отскакивают друг от друга, но тут же снова берутся за руки. — Можно… — шепчет Сатору, начиная продвигаться к аллее и утягивая Сугуру за собой. — Можно я один раз действительно положу болт на всё это дерьмо и буду с тобой для себя? Сугуру улыбается и пожимает плечами. — Только если пообещаешь не слишком баловать нашего будущего кота… Ответом ему служит довольный смешок.

***

Когда они возвращаются к ребятам, они молча усаживаются обратно на плед и так же молча разливают в свои чашки остатки саке. Нанами, Хайбара и очень-очень розовая Сёко заканчивают партию в дурака. Утахиме, судя по всему, избавившаяся от карт первой, отлипла от спины своей девушки и смерила невозмутимых Сатору и Сугуру подозрительным взглядом. — Что-то вы какие-то подозрительно не помятые… Она прищуривается, снова сканирует их взглядом, пока не натыкается на переплетённые пальцы рук. — Ай-яй, Утахиме! Мы всего лишь ходили освежиться и застряли в очереди, а не то, что ты там подумала, маленькая извращенка… — Сатору смотрит на неё поверх очков и очень старается держать лицо оскорблённым. — Да ты… — Сатору, — Сугуру с невозмутимым видом поворачивается и едва заметно дёргает уголком губ. — Не обижай её. Она тоже хочет, а её подружка вместо этого режется в карты с кохаями. Сёко каким-то чудом отбивается и выходит из игры, оставляя Нанами с Хайбарой друг против друга, и тут же валится с объятиями на девушку. — Иори, правда, пойдём тоже на луну посмотрим? Пока Утахиме краснеет и давится словами, а второгодки настолько поглощены партией, что не замечают ничего вокруг, парни переглядываются и синхронно тянутся чокнуться чашками. — Твоё здоровье, Сугуру. — Твоё здоровье.

***

— Почему мы всегда идём в твою комнату? — Потому, что у тебя всегда бардак? И правда. Сугуру успел разобрать после поездки рюкзак и чемодан и даже теперь, стоя в одном полотенце на бёдрах, весь бронзовый в жёлтом свете настольной лампы, аккуратно складывает одежду в шкаф. Тогда как Сатору скинул шмотки прямо на пол и после душа перепрыгнул сквозь пространство из своей комнаты в соседнюю, не удосужившись ни белья надеть, ни волосы нормально высушить. — Просто ты — гибрид хомяка и свиньи. Разводишь грязь и ныкаешь еду. — Да если бы я не ныкал еду, ты бы с голоду помирал каждый раз, когда мы смотрим фильмы! И, в общем-то, это тоже правда. Сугуру — любитель вредной еды, которому всегда слишком влом бежать до ближайшего круглосуточного магазина ради пачки чипсов. А Сатору знает, что без этой пачки, Сугуру, за неимением альтернатив, как пылесос всосёт все его сладости, разве что последний леденец изо рта не вынет, вот и держит всегда в шкафу схрон на случай внезапного киномарафона. Лежать на кровати, вообще-то всё ещё слишком короткой и слишком узкой для них двоих, абсолютно голыми и касаться друг друга, зная, что теперь всё по-настоящему и правильно… Волшебное чувство. Сатору забирается сверху, пригибается подставляясь под массирующую голову руку, и начинает с лица. Проходится подушечками пальцев по тонким бровям, ресницам, спускается по переносице к губам, которые тут же мягко обхватывают фалангу, проводит линию челюсти, скользит по шее вниз к ключицам и отстраняется. У него на загривке горячие пальцы рисуют круги и начинают медленно пересчитывать позвонок за позвонком, останавливаются только когда добираются до поясницы. — Жутко? На губах у Сугуру — неуверенная улыбка. На груди — перекрёстный светло-розовый рубец. Такой же, как у Сатору на шее, такой же, как на груди и спине, от проткнувшего насквозь клинка, только больше. Это то, что останется с ними навсегда. Сатору сползает вниз и выцеловывает каждый кусочек шрама, пока Сугуру поглаживает его по плечам и что-то мямлит в ладонь. Нервный весь, натянутый, с каменными от напряжения мышцами. — Ничуть, — Сатору опускается ещё ниже и обводит языком татуировку на боку, подозрительно похожую на Радужного Дракона, потерянного в битве с Фушигуро. Неожиданная привязанность к проклятию. — Больно было? — Не сказал бы… Сатору коленом разводит сильные ноги и, устроившись между ними, ведёт языком дальше, по чуть терпкой коже, по чётким кубикам пресса и вокруг пупка под весёлый смешок сверху. Когда он приближается к налившейся головке с блестящей капелькой смазки, его останавливают, схватив за волосы. — Ты же понимаешь, что нам не обязательно? — Сугуру звучит глухо и хрипло, очень возбуждённо, как бы ни пытался придать голосу ровную интонацию. — Ты не хочешь? — вопрос глупый, учитывая находящийся перед глазами стояк. — Хочу… — Вот и лежи, кайфуй. Сугуру фыркает и поглаживает горящую щёку, заправляет за ухо белоснежную прядку, тут же вылезшую обратно, после чего возвращает руку на макушку и откидывается назад, спрятав глаза за тыльной стороной свободной ладони. Сатору прикусывает кожу у тазовой косточки и аккуратно подцепляет чужой член губами, сминает на пробу, смакуя первый тихий стон, а руками впивается в бёдра. Не выпуская изо рта, языком обводит головку, надавливает на уретру и скользит вниз по уздечке, дышит шумно и влажно и сильнее стискивает пальцы, когда Сугуру под ним начинает ёрзать. Он поднимается вверх, к самому кончику, упираясь в него губами, после чего резко заглатывает до середины ствола, наслаждаясь плохо сдержанным, очень чувственным стоном и усилившейся хваткой в волосах. — Сатору, блять… Тот только хмыкает, посылая вибрации по члену, медленно скользит вверх и снова заглатывает, теперь чуть глубже. А сам правой рукой пережимает свой член у основания, готовый кончить только от горечи на языке и сдавленных хриплых стонов забытым за все эти месяцы низким голосом. Сугуру обхватывает его за голову и ненавязчиво помогает насаживаться в спокойном темпе. Такая себе помощь от затекающей шеи, но это заводит. Сатору иногда задерживается внизу, имитируя глотательные движения, которые встречаются особенно громкими стонами и покрывшейся мурашками кожей, иногда опускается ниже и проходится языком и губами по яичкам. А когда устаёт двигать головой, то отстраняется и ласкает рукой, глядя снизу вверх на красного и тяжело дышащего в кулак Сугуру. — Сатору, прекрати… — Тебе не нравится? — мурлычет тот, хлопая ресницами, с пошлым чмоком выпустив член изо рта. Знает, что хорош и нагло красуется. — Настолько нравится, что очень скоро всё закончится. Сугуру тянет его выше, укладывая на себя, и слизывает с раскрасневшихся и чуть припухших губ собственный вкус. Он приглаживает влажные волосы и массирует шею, трётся пахом о пах, сцеловывая шумное дыхание. На тумбочке уже стоит заветная коробка, из которой Сатору выуживает новый, запечатанный тюбик смазки и оставшуюся с прошлого года пачку презервативов. — Как ты хочешь? — Сугуру улыбается и откладывает на тумбочку два фольгированных квадратика. — Ммм? — Сатору смотрит на него, одновременно пытаясь зубами содрать упаковочную плёнку со смазки. — Как ты хочешь? Сверху? Снизу? Плёнка поддаётся и тут же летит на пол, а тюбик перекочёвывает в руку Сугуру. Сатору же скатывается с него на бок, проезжаясь лопатками по холодной стене и пытается улечься на спину, подпихнув под поясницу подушку. — Вылюби меня? — он улыбается, раскладывается на всю кровать, когда Сугуру нависает сверху, и призывно разводит ноги. — Прямо вылюбить? — смешок и следующий за ним щелчок дозатора. Смазанные пальцы проскальзывают между ягодиц, несмело, робко касаются входа, чуть приминают. — Прямо вылюби, — стонет Сатору, когда первый палец аккуратно проталкивается внутрь. Вроде и подготовился немного, а всё равно так туго. Сугуру выдыхает ему в губы и мягко целует, чуть двигая рукой, целует щёки, целует веки, снова целует губы и чуть прикусывает нижнюю, нащупывая бугорок простаты, и отстраняется перед тем, как слегка надавить. Волна удовольствия прокатывается по всему позвоночнику прямо до копчика и разливается теплом в паху. Парень над Сатору весь раскрасневшийся, сверкающий выступившим потом и такой красивый, что аж глаза режет. Парень. Его парень. Он толкается мягко, осторожно, не позволяя насаживаться самому, постепенно наращивает темп, от чего пальцы на ногах поджимаются. И смотрит такими влюблёнными глазами, и в то же время такой серьёзный, считывающий каждую реакцию, каждое проявление эмоций, каждый вдох и выдох. — Нравлюсь? — Сатору улыбается призывно, медленно облизывается и обнимает Сугуру ногами, притягивая ближе. — Нравишься. Очень нравишься. Снова поцелуй, горячий, мокрый, с переплетёнными языками и разделенными на двоих всхлипом, когда к первому пальцу добавляется второй. Сугуру сильнее давит на простату при толчках, скрещивает пальцы ножницами и разводит, от чего Сатору сжимается, стонет рвано и комкает в кулаках покрывало. — Давай уже… — он ёрзает нетерпеливо и пытается насадиться на пальцы резче, но попытка тут же пресекается. — Нет уж, терпи, — Сугуру улыбается, чмокает в уголок рта, и, добавив ещё смазки, медленно вводит третий палец. — Сам со мной поигрался — теперь моя очередь. И начинает двигаться ещё осторожнее, ещё медленнее, будто Сатору стеклянный и чуть что — может разбиться. От этого так тепло становится, так приятно в груди тянет, что, кажется, вот-вот разорвёт. Но вот шуршит упаковка презерватива и Сугуру с таким же сосредоточенным лицом раскатывает латекс по члену и смазывает. — Блядский боже… — выдыхает Сатору, когда ко входу прижимается головка и чуть надавливает, не проникая. — Что такое? Передумал? — Нет-нет, прости, нет! — он смеётся и, кажется, вот-вот заплачет от переизбытка эмоций. — Просто подумал, что… вот сейчас, после всего того дерьма… Ты, который мой парень, который мой любимый парень вот прямо сейчас не просто трахнешь... ну как обычно. А займёшься со мной любовью. Как же стыдно. И радостно, и чертовски приятно, особенно когда Сугуру в ответ на всю эту глупую, сбивчивую тарабарщину склоняется ниже и ласково-ласково касается губами губ, ловит рваный выдох и прислоняется поцелуем к шраму на шее, спускается к шраму посреди груди и снова возвращается к губам. И, наконец, плавным движением входит полностью и тут же замирает, сцеловывая протяжный стон. — Не больно? Сатору не открывает глаз, только тянется за новым поцелуем и поглаживает чуть дрожащего Сугуру по спине и плечам, кончиками пальцев очерчивая напряжённые мышцы. Ему не больно, только немного тянет и едва ощутимо царапает с непривычки, а ещё очень жарко и хочется большего. — Нет, — шепчет прямо в губы. — Но если ты сейчас же не возьмёшь меня — я умру. Сугуру вздыхает и сглатывает и, наконец, начинает двигаться. Тягуче плавно, медленно, издевательски медленно, заставляя Сатору сжимать бёдра, понукая ускориться. Становится ещё жарче, а по всему телу будто электрические заряды проходят, когда Сугуру отпускает себя, удостоверившийся, что всё точно в порядке, и ускоряется. — Блять, ты такой узкий, — он рокочет это прямо на ухо, заставляя сжаться, вцепиться в волосы и укусить в шею. Так, чтобы остался след, прямо на видном месте. Сугуру двигается, сжимая бёдра, не давая ёрзать. То замедляется, пока не дождётся просящего хныканья, то ускоряется, доводя их обоих до грани оргазма, но не переступая её. Он распутывает ноги, обнимающие его за спину, и закидывает их на плечи, чтобы проникновение стало ещё глубже, ещё горячее. А Сатору стонет, не сдерживаясь, царапается и кусается, оставляя следы. Один рядом с первым, следующий под ухом, три в ряд над ключицей, яркие, красные, так и кричащие «Мой!». — Сугу… — он снова запускает пальцы в волосы и притягивает к себе, но не целует, оставляет между ними ничтожно малое расстояние, но не позволяет сократить его. И это — знак. Сугуру останавливается, обхватывает его истекающий смазкой член, проводит вверх-вниз с ухмылкой, и срывается. Приходится закусить ладонь, чтобы не завопить истошно. Всего слишком много. Много вколачивающегося в него члена Сугуру, много так правильно надрачивающего ему кулака Сугуру, очень много самого Сугуру — горячего, дикого, жадно смотрящего сверху, чуть ли не пожирающего глазами. Сатору заканчивает первый и, кажется, на несколько секунд переваливается куда-то за грань реальности. Куда-то к искрящим перед глазами звёздочкам, бесконечному жидкому жару, разливающемуся по телу и холодным иголкам, впившимся в пальцы на ногах. Когда к нему возвращается способность соображать и видеть, Сугуру ещё в нём, но тоже, очевидно, кончил. Сидит теперь между его разведённых ног, разморенный, довольный, и, сверкая глазами, слизывает с пальцев сперму. Сперму Сатору. — Если ты сейчас же не прекратишь, у меня опять встанет, — голос хрипит, в горле дерёт, а всё равно так чертовски хорошо. — Это была угроза или обещание? — чёрные глаза щурятся, смеются, а язык снова проходит по ладони, собирая белёсые капли. — Блять… — Сатору стонет и закрывает лицо ладонями. И тут же разводит пальцы в стороны, чтобы открыть один глаз. Сугуру хмыкает, медленно отстраняется и, чуть пошатнувшись встаёт. Он смотрит на раскинувшегося на своей кровати своего парня, уставшего и отлюбленного, смотрящего в ответ из-под полуприкрытых век, и кидает прямо в белобрысую голову пачку салфеток. А сам уходит в сторону ванной, на ходу стягивая презерватив и завязывая его в узел. А Сатору лениво. Он кое-как заставляет себя вытереться, не вставая и изворачиваясь змеёй, вытаскивает из-под себя покрывало и пинком отправляет его на пол, после чего закутывается в одеяло. Нос щекочет запахом чистого постельного белья и секса. — Сатору блять! — он улыбается и переворачивается в сторону ванной. В дверях стоит Сугуру, вся шея и грудь которого усыпаны отметинами. — Это что?! — Медали. За сексуальные заслуги, —тот говорит как само собой разумеющееся и для верности невинно хлопает глазами. Сугуру выглядит рассвирепевшим, грузно шагая в сторону кровати, попутно выключив настольную лампу, но под конец не сдерживается и кривит губы. Он отбрасывает одеяло, падает сверху и сгребает Сатору в объятия, попутно пытаясь то ущипнуть, то укусить куда придётся. — Придурок…