Сугуру уходит

Когда Сатору просыпается, он тут же жалеет об этом. Такое чувство, будто его переехал товарняк на семьдесят вагонов. Приглушённый плотными шторами свет неприятно бьёт по глазам. После первой же попытки перевернуться голову сковывает боль, будто обручем сдавливает. Он мученически хрипит, жмурится, сжимается в комок и натягивает одеяло на лицо. Становится легче. Пустой желудок даёт о себе знать протяжным урчанием. Сатору медленно считает от десяти до нуля и не думает ни о чём, кроме воображаемых цифр, вырисовывающихся в клетках воображаемой тетради. Он убеждает себя, что на нуле проснётся окончательно, потянется, встанет, залезет в душ и окатит себя сначала ледяной, потом горячей, буквально на грани, водой. На восьмом счёте он расслабляется и перестаёт жмурить глаза. На пятом головная боль спадает. На первом он переворачивается на спину и разваливается по кровати звёздочкой. Он всё ещё прячет лицо под одеялом и раскрытые, едва не свисающие с кровати стопы покалывает приятной прохладой. Тут же в мозгу стреляет мыслью, что в кровати он один. Перед тем, как запаниковать, Сатору глубоко вдыхает. Одеяло пахнет Сугуру, вся кровать пахнет Сугуру и едва заметно отдаёт его дурацким шампунем. Тревожные мысли тут же рассеиваются. Сердце, за секунду разогнавшееся до сумасшедшего ритма, успокаивается с каждым новым вдохом. Вылезать из-под одеяла, пахнущего спокойствием, сном и объятиями не хочется, но счёт закончен. Сатору зевает, потягивается, позвонки хрустят. Пол под босыми ногами холодный, свет — всё ещё слишком яркий, поэтому к шторам он даже не подходит. Можно было бы скакнуть в свою комнату через стенку, но голова такая тяжёлая и пустая, что он не рискует и просто натягивает свои валяющиеся у стула спортивки, хватает олимпийку и, прикрыв глаза рукой, выходит в коридор. У себя в комнате Сатору раздевается на ходу, чуть приоткрывает окно и заходит в душ. Ледяные струи вынуждают проснуться окончательно, горячие — проясняют сознание. Пока вытирается, пока сушит волосы феном, пока снова одевается в те же самые спортивки и футболку, пока зашнуровывает кеды, в голове крутится одна мысль. Сугуру приехал. Она такая естественная и правильная, будто является важной шестерёнкой, которую Сатору потерял, и которая наконец встала на место. Настроение тут же подскакивает вверх, губы растягиваются в улыбке, и он даже не пытается её как-то сдержать. Открыв дверь в коридор, он тут же её захлопывает. Всё ещё слишком ярко, а последние светоотражающие очки сломались ещё вчера. Он шагает к тумбе, справедливо полагая, что достаточно эксцентричный, чтобы разгуливать по техникуму в маске для сна и выглядеть при этом вполне естественно. Может себе позволить. Одиннадцать утра. В общей гостиной никого не оказывается. На кухне — тоже, только тарелка со вчерашними онигири стоит на столе. Сатору хватает парочку и тут же откусывает сразу от обеих. Пересолено. Но на безрыбье, как говорится… грех жаловаться. В холодильнике лежит один единственный шоколадный батончик, который тут же перекочёвывает в карман. На ходу он доедает онигири и успевает надкусить батончик. Вокруг удивительно тихо, только птицы щебечут и разве что перекати-поле не катается по коридорам. Яга был бы рад, будь так каждый день, а не только тогда, когда большая часть студентов без сил после тяжёлой миссии, а единственный четверокурсник уже два месяца как стажируется на Хоккайдо. На улице довольно тепло для начала апреля, хотя Сатору жалеет, что не захватил олимпийку. В автомате он, не задумываясь, покупает энергетик для себя и банку кофе для Сугуру. И улыбается мысли, что не придётся больше складировать горький холодный кофе у себя в шкафу. Теперь есть кому его пить. Батончик исчезает за несколько укусов, а скомканный фантик отправляется в карман. Энергетик божественно сладкий и приятно шипит во рту перед тем, как пройтись щекоткой в носу. Дышать сразу же становится легче. На подходе к заднему двору Сатору в первую очередь замечает сидящую на веранде Сёко, закутавшуюся в плед. Она оборачивается на звук его шагов и салютует кружкой с дымящимся чёрным кофе, после чего снова переводит взгляд во двор. — Выглядишь потрясно. — А то! Сатору весело улыбается, усаживаясь рядом, и, вздёрнув нос, манерно поправляет маску для сна на глазах под тихие смешки. Отставив банку с кофе в сторону, он отпивает энергетик и тут же ёжится от холодной жидкости, стрельнувшей по зубам, и такого же холодного порыва ветра, забравшегося за шиворот. Перед ними прямоугольная, зеленеющая травой и редкими цветочками площадка, огороженная по периметру корпусами общаги и высаженными в ровный ряд кустами и цветущими деревьями сакуры. Над головами - ясное небо с редкими белыми облачками. Всё вокруг живое, яркое, залитое золотым солнечным светом, очень тёплое на вид, даром что Сатору мёрзнет и подумывает забраться под плед к подруге. Пахнет свежей зеленью, немного вишней, немного горечью кофе от чашки Сёко и химическим арбузным ароматизатором. Пахнет весной и домом. Посреди площадки Нанами и Сугуру кружат друг напротив друга и обмениваются сдержанными ударами. Они оба растрёпанные, покрасневшие, тяжело дышащие, со сверкающими от пота лицами. Давно тренируются. Первый — в чёрной спортивной водолазке и чёрных же трениках, с перебинтованными кистями, выглядит собранным, очень напряжённым. Не отвлекается даже на то, чтобы смахнуть лезущие в глаза волосы. Второй же — расслабленный, двигающийся играючи, одетый в шорты до колена и ярко-красную баскетбольную майку со средней школы, сидящую чуть ли не в облипку. На майке первый номер и фамилия "Гето". Сатору не может вспомнить, говорил ли ему Сугуру, что в средней школе играл в баскетбол и был капитаном команды. Хотя с его-то ростом и спортивными данными это не удивительно. — Как Хайбара? — Да нормально, — Сёко отхлёбывает кофе и шипит, высунув язык. У неё под глазами тёмные мешки и в целом очень помятый вид. — Вчера проснулся после операции и полночи вздыхал, что не хочет целый месяц скакать на костылях. — А ты что? — А я сказала, что у него сломано ребро. И максимум, на что он можешь рассчитывать в ближайшую неделю — это коляска. Сатору тихо смеётся. Да уж. Давно он не ощущал себя таким бесполезным. Наверное, даже никогда. Это чувство неприятно сдавливает в груди, побуждает встать и пойти тренироваться. Только тяжёлая голова и общее ощущение усталости, некоторой разбитости убеждают в том, что сейчас нужно не рыпаться и дать себе хорошенько отдохнуть. Хотя этой ночью он спал так долго и, главное, спокойно, как не случалось очень давно. Без нервов, без кошмаров, без зудящего чувства тревоги. Сугуру наносит неожиданный удар с левой, попадает в наспех поставленный блок и, коротко сверкнув ухмылкой, пинает справа по бедру над коленом. Нанами покачивается, отскакивает и переводит дыхание. Сатору прослеживает каждое движение с раскрытым ртом, любуется возбуждённым блеском в чёрных глазах и тяжело сглатывает. — Годжо, подотри слюни, — острый локоть прилетает в бок. Он не дожидается, пока Сёко отопьёт кофе и пихается в ответ, после чего довольный наблюдает за тем, как она чуть не давится и проливает горячий напиток на плед. Она смотрит сурово, но, видимо решает, что отыгрываться слишком лень. — Как твоя голова, кстати? — Сложно сказать, — он допивает энергетик и сплющивает банку. Руками. — Немного… гудит? Не могу понять. Думаю, я просто устал. — Пилюльку хочешь? — Обойдусь пока. Нанами подбирается ближе. Правый хук, левый хук — оба в блок — пытается ударить в плечо ногой. Сугуру уклоняется, очень быстро для его габаритов, приседает, подцепляет стопой опорную ногу Нанами под коленом и дёргает. Тот ожидаемо падает с глухим вздохом и раскидывает руки в разные стороны. Сатору облизывается и как можно тише переводит дыхание. Он следит за сверкающими капельками пота, стекающими по смуглой шее, за выбившимися их хлипкого пучка прядками волос, за тем, как вздымается широкая грудь, обтянутая майкой. Тонкие губы изгибаются в хитрой усмешке, глаза сверкают, смотрят вниз насмешливо, чуть снисходительно, но по-доброму. Сугуру стягивает резинку, откидывает с лица волосы и снова собирает пучок. Сёко с боку кривится, но ничего не говорит. Маска совершенно не скрывает того, куда Сатору смотрит. Вернее сказать — пялится. — Вставай, Нанами-кун! Я только разогрелся! Нанами приподнимает голову и открывает глаза, скользит по фигуре Сугуру, будто бы совсем не уставшего, оценивает невинную улыбку и лукавый прищур. — Семпай, вы уж меня простите за прямоту, — он даже не пытается подняться, только обречённо смотрит в небо. Сатору, которого эти двое так и не заметили, тихо хихикает в ладонь. — Вы какие стероиды жрали?! Это ненормально вообще! Сугуру смеётся и протягивает Нанами руку. Тот от помощи не отказывается и, поднявшись, потирает ушибленную поясницу. — Это называется генетика, Нанами-кун. А никакие не стероиды. Дед по маминой линии был в два раза больше, чем я сейчас. — Жуть. Нанами направляется в сторону общаги, но прирастает к земле, когда замечает Сатору. Сугуру чуть не врезается в его спину и застывает тоже. Сёко прячет улыбку в глотке успевшего остыть кофе. Сам же Сатору, сидящий в ярко-зелёной маске для сна с надписями на двух языках «Разбудить, когда подадут еду», изображает святую невозмутимость. — И вам утречка, ребятки. Перед тем, как уйти Нанами закатывает глаза и, Сатору уверен, мысленно посылает его к чёрту. Сугуру же коротко смеётся, улыбается весело и открыто, подходит ближе. — Проснулся, спящая красавица? — ответом на вопрос служит пакостливо высунутый язык и вздёрнутый подбородок. — Кофе! Для меня? — Нет, просто так стоит. Сугуру хмыкает и хватает банку, но садиться не спешит. Конечно, для него. Он — единственный на весь техникум извращенец, который любит кофе из автомата. Сначала он прикладывает холодную банку ко взмокшему лбу и блаженно выдыхает, переворачивает её, спускает к шее и только после этого открывает с щелчком. Этот напиток - мерзкий и горький, с совершенно невнятным вкусом, а он всё равно пьёт большими жадными глотками. Сатору хочется что-то сделать, что-то такое вытворить, чтобы дух перехватило. Прямо распирает, покалывает на кончиках пальцев, жужжит навязчиво в мозгу. Он вздрагивает — снова холодный порыв ветра. Желание обретает форму. — Потанцуешь со мной? Сугуру делает последний глоток, ставит пустую банку туда, откуда взял и недоверчиво осматривает Сатору, приподняв бровь. Тот поднимается, потягивается, прогибается в спине с хрустом, срывает маску. А взгляд насмешливый. — Давай-давай! Или боишься? Сугуру скалится, теряет всю свою несерьёзность, смотрит испытующе и выглядит готовым к атаке зверем. Сильным, опасным. Сатору нравится разный Сугуру. Но раззадоренный, агрессивный, немного дикий, несдержанный и очень честный в своих эмоциях нравится особенно сильно. — Без магии? — Без. Сатору идёт к центру площадки, на ходу разминая плечи, хрустит сбитыми костяшками, размазывает выступившую из-под треснувших корочек кровь. Он не хочет загружать голову, не хочет концентрироваться на ткани пространства. В его руках оно, пространство, податливое, как пластилин, мни-растягивай как хочешь. Однако сейчас он не уверен даже в том, что сможет поддерживать стабильную Бесконечность вокруг себя, слишком уж тяжёлая голова, и в то же время будто забитая ватой. Он крутит корпусом, делает лёгкую растяжку, пытается прочувствовать каждую клеточку тела, каждую мышцу, каждый сустав. Давно не приходилось полагаться только на физическую силу. В то же время Сугуру стоит напротив с непроницаемым, ничего не выражающим лицом, смотрит на цветущие деревья сакуры, ждёт. Возвращается Нанами, переодетый в домашнее и с полотенцем на голове, падает рядом с Сёко и поворачивается к ним будто бы нехотя, с преувеличенным равнодушием. Со стороны классных комнат приближается силуэт Яги. Вот-вот откроется дверь, через неё протиснется его массивная фигура и усядется на веранду рядом со студентами. Сатору тяжело вздыхает и распрямляется. Не хотелось бы, чтобы у них были зрители... но что поделать. — Предупреждаю: сдерживаться я не буду, — Сугуру принимает стойку и скалится. — Обижаешь, — оскал в ответ. Проходит всего секунда, за которую атмосфера меняется. По позе Сугуру, по чуть приоткрытому рту, по немигающим и будто стеклянным глазам, по выражению лица — пустому, холодному, становится ясно, что он серьёзен. Будет бить в полную силу, будет двигаться на пределе физических возможностей. Это будоражит, это сбивает сердце с ритма, заставляет проснуться окончательно и собраться самому, настроиться на схватку. Когда-то они были равны в рукопашной. Сатору — гибкий и быстрый, не смотря на свой рост. Сугуру — сильный и крепкий. Оба — двигались весьма по-дилетантски, с минимальным знанием приёмов, исключительно на инстинктах. Они не уступали друг другу в спаррингах, поочерёдно мутузили друг друга в драках во время ссор. Раньше. Теперь же Сатору слишком привык полагаться на свои техники и защиту Бесконечности. За что и поплатился год назад. Вот только Сугуру за три месяца отсутствия явно не скидывал всю грязную работу на своих проклятий и очевидно набрался опыта. Сатору не мог точно сказать, что сейчас будет, но в одном был уверен — ему наваляют. Он глубоко вдыхает и принимает стойку: чуть приседает, руки перед собой и сжаты в кулаки. Губы снова кривятся в оскал, все шесть глаз на пределе и сосредоточены на противнике. Тяжесть в голове отошла на задний план. Он тоже серьёзен и не намерен давать слабину. В этом бою он выложится на максимум. После синхронного кивка Сатору срывается с места. Его преимущества — скорость и манёвренность, он будет использовать их на максимум. Шаг, два поочерёдных прямых удара с левой и правой, пинок ногой в живот. Эффект неожиданности срабатывает. Удары приходят в блок, пресс успевает напрячься, но Сугуру всё равно отшатывается. Но не теряется. Делает рывок вперёд, подсечку, но Сатору успевает подпрыгнуть, сделать сальто назад, увеличивая расстояние. — Поменьше красуйся, Годжо, — Яга, устроившийся рядом с Нанами и Сёко, упирается локтями в колени и укладывает подбородок на сложенные в замок ладони. Смотрит на парней цепко, оценивающе, а сам собранный, готовый в любой момент сорваться и остановить спарринг. Сатору его даже не слышит. И не видит вокруг ничего. Он полностью сосредоточен на Сугуру, на его движениях, на его взгляде, на дыхании, на каждой мельчайшей детали, на каждой капельке пота, сверкающей на смуглой коже. Они не спешат сокращать расстояние. Медленно кружат, пожирая друг друга глазами, ждут первого шага, первого выпада, готовые уклониться, встать в блок или провести контрудар. Ответить, но не начать. Это не просто бой. Это разговор. Открытый, честный. Без слов — они вторичны. Язык силы, язык битвы — тот язык, на котором оба говорят одинаково хорошо. Сугуру срывается, быстро, однако этого недостаточно против шести глаз. Сатору спокоен, готовится чуть отступить, уклониться от удара и контратаковать, но кулак меняет траекторию и летит вниз. Сугуру не опускается — падает на руки, переворачивается и толкается ногами в ослабший блок, пробивает и тут же отскакивает. Зубы скрежещут друг о друга. Больно. Губа кровит сильнее, чем вчера. Нос подозрительно хрустнул. Кажется, из него тоже льёт. Обида. Этим хитровыебанным обманным приёмом Сугуру признаётся в своей обиде. В том, что ощущал себя преданным. Сатору отшатывается, не позволяет себе дезориентироваться и ломится вперёд, пригнувшись. Двойной прямой удар левой в живот выбивает воздух, а апперкот останавливается стальным захватом на запястье. Сугуру выворачивает пойманную руку, заламывает за спину и сковывает тонкую жилистую шею удушающим захватом. Я знаю, что проебался. Прости меня. Вот, что говорят прямые, бесхитростные удары Сатору. Захват, вместо ответного выпада отвечает: Я больше не злюсь. И давно тебя простил. Сатору одновременно со всей дури пинает в голень и сдаёт локтем в бок и, словив мгновение, когда хватка ослабла, вырывается и отскакивает на безопасное расстояние, чтобы перевести дыхание. Голова кружится, в ушах звенит, а кровь противно забивает нос, лезет в рот и мешает дышать. Не успевает он вдохнуть по-нормальному, как получает удар правой под дых до искр перед глазами. Сатору укрепляет блок и пытается отклониться, но ноги слишком плохо слушаются и получается только отступить на полшага. А Сугуру будто того и ждал. Он подступает, бьёт прямым левым в блок и тут же замахивается с правой. Сатору видит, по какой траектории летит кулак, как он обходит блок и вот-вот с огромной силой саданёт по челюсти. Видит, но не успевает ничего сделать. Зубы снова скрипят, боль отрезвляет. Он отклоняется вниз, чуть топчется, но на ногах удерживается. Простые боксёрские удары, без лишних движений, в полную силу. Как уважение. Я воспринимаю тебя всерьёз. Ты — достойный соперник. Как принятие. Мы — всё ещё друзья и я на твоей стороне. Чертовски больно, но всё равно приятно получать такие удары. Сатору не даёт себе упасть, собирается. После такого выпада нужно время, чтобы вернуться в стойку и нельзя этим не воспользоваться. Сатору на всей скорости пинает левой в бок, ставит ногу тут же, подрывается, правый хук в другой бок — попадает в блок. Не страшно. Он сразу же сдаёт левой рукой такой же удар, который только что получил — мощный, с замаха прямо по челюсти. Пусть он не такой сильный как Сугуру, но лицо тому всё-таки разбивает. Тот явно не ожидал подобной скорости. Конечно, мы друзья. И я тебе доверяю как самому себе. Вот, что он хотел сказать, атаковав Сугуру тем же ударом, какой тот использовал несколько секунд назад. А голова всё равно кружится, и земля под ногами ходуном ходит. Сугуру даже не отшатывается, только сплёвывает кровь, тут же готовый продолжать. Сатору не собирается тормозить и мгновенно пинает в голень, бьёт в блок и готовится пнуть в живот, вынудить отойти назад. Сугуру же спокойно всё выдерживает и одной рукой перехватывает ногу Сатору за мгновение до пинка, чуть дёргает. Второй рукой бьёт прямым в грудь, лишая равновесия, шагает ближе, подсекает ослабшую опорную ногу и роняет противника на землю. Сатору больно ударяется затылком, у него перед глазами темнеет и сверкает звёздочками. Уходит несколько звенящих в ушах секунд чтобы осознать, что умудрился полностью отключить все свои шесть глаз. Он вдыхает ртом и тут же морщится от боли. Наверняка весь торс скоро расцветёт синим. Ещё и черт знает, что творится с лицом. Он открывает глаза, промаргивается. Яркость тут же слепит и взрывается головной болью. — Ну что, натанцевался? — Сугуру нависает над ним, сидя рядом на корточках и скалится. А у самого все зубы в крови, ещё по губам и подбородку размазал. — Да пошёл ты нахуй, — Сатору показывает средний палец. Тот поднимается и только сильнее скалится и выглядит откровенно жутко. Сатору нравится, безумно нравится такой Сугуру, и он начинает хрипло гоготать, схватившись за ноющий живот. Он слышит, как Нанами уходит в сторону кухни, как довольно хмыкает Яга и поднимается, хлопнув по коленям, как тяжко вздыхает Сёко, абсолютно не обрадованная тем, что снова придётся лечить этих дебилов. Сатору хватается за протянутую ладонь и позволяет себя поднять. Голова звенит и кружится, улыбающееся лицо перед ним троится, земля под ногами шатается, поэтому он с чистой совестью валится на Сугуру.

***

Они собрались на кухне. Нанами, единственный из них, кто действительно вкусно готовит, расщедрился на завтрак для всех: мисо-суп с лососем и омлет. Теперь же сидит, ест, почитывая книжку, и не обращает никакого внимания на остальных. Яга остался с ними и приготовил чай-кофе на каждого и Сатору даже не надеялся, что в его кружке достаточно сахара. Одного сурового взгляда исподлобья хватило, чтобы не лезть к учителю и подсластить чай самому. В качестве медицинской помощи Сугуру получил только аптечку. Сидит теперь свеженький, чистенький, только после душа, мажет регенерирующим гелем ссадину на губе, после чего поочерёдно прикладывает к разбитым рукам замороженное куриное бедро. Попутно он с до смешного сосредоточенным лицом пытается вспомнить, как есть палочками. Отвык за три месяца за границей. Сатору же помыться не дали — Сугуру сгрузил его на кухне, улыбнулся своей кровавой улыбкой и был таков. А самостоятельно добираться до комнаты как-то рискованно. Слишком уж всё плыло перед глазами и шаталось, не хватало ещё врезаться в стену и окончательно отключиться. Сёко повздыхала над ним, поцокала, стёрла мокрым полотенцем с его лица грязь и кровь, да поплелась в свою комнату за аптечкой. — Так… — она прощупывает нос и игнорирует болезненное шипение, как и снова полившуюся кровь, только укладывает поближе полотенце. — Анестезию колоть не буду. Потерпишь. Сатору не успевает ничего сказать, как она парой движений пальцами с диким хрустом вправляет ему нос. Он сжимает зубы, чтобы не заорать. Сугуру, сидящий напротив, отвлекается от попытки донести кусок омлета до рта и смотрит очень обеспокоенно, но молчит. — Вот с этим ходишь три дня. Потом зайдёшь ко мне. Сёко вытирает с лица Сатору кровь и запихивает в ноздри широкие, плотные тампоны, после чего окутывает его сверкающим зелёным потоком своей техники. Она, техника, мягкая, успокаивающая и, кажется, приятно пахнет чем-то яблочным. Не то, чтобы Сатору мог сейчас различать запахи. Ему сразу становится легче, тело перестаёт ныть, ссадины на губах и костяшках затягиваются, налившиеся гематомы пропадают, синяки стремительно желтеют. Только голова продолжает болезненно пульсировать, хоть и ощутимо меньше. — А теперь рассказывай, что с твоей головой, — она хмурится, закрывает глаза и прикасается к вискам Сатору пальцами. — Ну… она болит, — он бурчит и пытается отвернуться, да только маленькие ладошки удивительно крепко удерживают голову. — У вчерашнего особого ранга была противная звуковая техника. — И ты в последнее время спал как дебил, — она понимающе кивает, шепчет что-то под нос и теперь направляет поток энергии будто бы прямо в мозг, от чего становится странно щекотно. — И вместо того, чтобы обратиться ко мне, ты решил, что вчера тебя слабо отделали и устроил спарринг с Гето, чтобы уж наверняка. Она отстраняется, а Сатору дуется. Смотреть на Сугуру не хочется, не хочется увидеть осуждение. Или, что было бы ещё хуже — беспокойство. Со стороны слышится смешок Нанами. — Вот объясни мне, Годжо, — Яга глядит сурово, разве что жилка на виске не бьётся. — Ты вроде взрослый парень, третьекурсник уже. А ума не прибавилось. Дать бы тебе подзатыльник… — А вы, сенсей, вообще чё тут сидите? — тот ворчит, вздёрнув подбородок, и тут же морщится от боли, прострелившей, кажется, всю голову. По цыканью Сёко он понимает, что пока лучше избежать резких движений. — Слежу, чтобы мои лоботрясы не поотбивали себе последние мозги, — учитель, расслабив лицо, подцепляет кусочек лосося из супа и переводит взгляд на Сугуру. — А вообще хороший был бой. Вижу Юске тебя поднатаскал в боевых искусствах. — Это да, — Сугуру улыбается как-то неуверенно и чешет затылок. — Он очень сильный боец. Но я даже представить боюсь, как вы с ним познакомились, сенсей… Яга хмыкает, пережёвывая рыбу, и запивает чаем. — У тебя же есть проклятие, способное переносить оружие? Не думал его использовать? — Скорее всего, — тот встаёт и возвращает куриное бедро в морозилку. — Но для начала нужно решить какое именно. — Учитывая ваши навыки, семпай, — подаёт голос Нанами, отложивший книгу. — Я бы посоветовал вам кастеты. Сугуру с немного смущённым видом кивает и возвращается к своему завтраку. Повисает приятная тишина, уютная и домашняя, разбавляемая перестуком столовых приборов. Поздний завтрак больше смахивает на обед — время близится к двум часам. Но им сегодня можно. Даже нужно расслабиться, отдохнуть после тяжёлого для всех дня. Насладиться вкусной едой, пока есть возможность, насладиться тем, что почти все в сборе, живые, целые, если не считать Сатору. Хотя очень не хватает солнечной улыбки Ю и того, как он вечно перемазывается во время еды. Без него образовавшаяся тёплая атмосфера — неполная. — Отнесу обед Хайбаре, — Нанами встаёт, убирает за собой посуду и уходит с заранее приготовленным подносом. Вскоре уходит и Яга, буркнув, что и без нерадивых студентов у него дел по горло. Сёко получает сообщение от Утахиме, судя по нежной улыбке и заалевшим щекам. Выдав Сатору две таблетки обезболивающего на вечер и ночь и взяв с него обещание зайти к ней, если к завтрашнему утру голова не отойдёт, она выбегает из кухни, мурлыча под нос какую-то песенку. Оставшиеся наедине Сатору и Сугуру молча доедают свой обед, после чего так же молча сгружают посуду в раковину и идут к своим комнатам. Растянувшаяся между ними тишина больше не уютная. Скорее давящая, предвещающая что-то тяжёлое и неотвратимо приближающееся. Конечно, хотелось вернуться обратно в приятную атмосферу, но и убегать больше нельзя. И так доубегались... — Думаю, нам надо поговорить, — начинает Сатору, когда они останавливаются около дверей. — Да. Нам надо. Они смотрят друг на друга и не шевелятся. Всё пространство вокруг натягивается, истончается, кажется, даже звенит от напряжения. Появляется внезапная догадка, что Сугуру, всегда собранный, уверенный в себе Сугуру, точно так же волнуется, точно так же переживает и боится всё испортить. Приходит совершенно ребяческая мысль, что раз Сатору старше на целый год — хотя какой там год между седьмым декабря и третьим февраля — то и первый шаг сделать должен тоже он. — Давай к тебе? У меня, как всегда, срач. Он улыбается и получает улыбку и приглашающий кивок в ответ.

***

Сатору садится на край наспех накрытой покрывалом кровати и трёт глаза. Он не так давно встал, а уже чувствует себя уставшим. Из-за переизбытка информации, поступающей от шести глаз, в том числе. Маску он, кажется, забыл на веранде, очков нет, только и остаётся, что закрываться руками. Сугуру садится позади него, опершись спиной о стенку, и притягивает к себе ближе, усаживая между ног. Не так, как делал раньше. В этот раз — неуверенно, будто ожидая, что Сатору тут же вырвется и уйдёт. Он не уходит, только устраивается поудобнее в тёплых объятиях, чуть сползает вниз, укладывая голову на груди, и расслабляется, вслушиваясь в чужое чуть сбившееся сердцебиение. Он почти засыпает, когда на его глаза ложатся горячие руки. — Легче? — Сугуру почему-то шепчет. Кажется, что уже как минимум сумерки. Комната будто застыла во вчерашнем вечере, время в ней будто остановилось. Плотные шторы так и не раскрыты, чемодан с рюкзаком так и стоят в углу у двери, на тумбочке вчерашняя, наверняка уже выдохшаяся минералка. Кровать наверняка ещё хранит тонкий запах их сна в объятиях друг друга. — Легче. Спасибо. Сугуру утыкается носом ему в макушку и глубоко вдыхает. Выдыхает и снова вдыхает, щекоча. Ладони на глазах чуть смещаются и большие пальцы начинают мягко массировать виски. Сатору, не зная куда деть собственные руки, принимается вырисовывать круги на ногах Сугуру и мелко улыбается, когда чувствует под пальцами мурашки. Один - как печка, второй - жуткий мерзляк с вечно холодными конечностями. Даже в такой мелочи они дополняют и уравновешивают друг друга. От этой мысли хочется улыбнуться сильнее, да только голова всё ещё трещит. — От меня несёт потом и кровью. И, возможно, твоими кроссовками, — он бурчит ровно, зная, что Сугуру не перестанет. — Врёшь. Пахнет тобой. Они замолкают. Сатору чувствует, как Сугуру расслабляется тоже, как его дыхание становится ровнее, глубже. Ладони снова смещаются и начинают массировать веки и приходится сдерживаться, чтобы не застонать от удовольствия. Блаженный выдох сдержать всё-таки не получается, когда на макушке чувствуется ласковый-ласковый поцелуй. — Прости. Нанами рассказал, что вам с Хайбарой вчера досталось. Я не должен был соглашаться на спарринг. Сатору развернулся бы, дал бы в лоб, да так не хочется шевелиться. И ровный шёпот над ухом слишком приятный, чтобы вызвать настоящее раздражение. — Чушь не городи. Я сам предложил. И нам это было нужно, согласись? — он тоже шепчет. Боится разрушить окутавшую их атмосферу: дрожащую, неспокойную, нервную, но в то же время какую-то тёплую. — Соглашусь, — Сугуру хмыкает и возвращается к массажу висков. Интересно, получится ли напрашиваться на такие ласки почаще? Снова молчат. Чувствуют, что надо поговорить, а с чего начать — не знают. Сатору хочется рассмеяться. Будь у него больше сил, не гуди голова и не пробивайся нервозность дрожью в пальцах — сам начал бы. В своей манере: резко, прямо, бескомпромиссно вывалил бы всё. Он даже рад, что не может так сделать. — Эй, Сугуру, — он перекатывает на языке имя и осознаёт, что очень давно его не произносил. По крайней мере тому человеку, который это имя носит. — Прости меня. Тот кивает, снова утыкается в макушку, продолжая массировать виски. Слушает. — Я был дерьмовым другом. Я должен был… да много чего должен был, на самом деле. И не сделал. Прости за это, — во рту пересыхает. Он откашливается, отлизывает губы, и радуется тому, что тело не болит. Всё-таки Сёко — чудесная. — Я обещаю. Я исправлюсь. Клянусь, что всегда буду рядом с тобой. Хорошо тебе, плохо тебе, что бы ни случилось. Мы же — сильнейшие. Вместе со всем справимся. Только ты тоже… не молчи, ладно? Говори со мной. Обо всём, что тебя волнует. Пожалуйста. Сугуру тяжело выдыхает, смещает левую ладонь так, чтобы закрывала оба глаза, правой же рукой перехватывает поперёк груди и сжимает в объятии. Сатору чувствует, что нашёл правильные слова. Или правильный подход, начавшийся ещё во время спарринга. Он улыбается. Робко, лишь на секунду. — Тот наёмник… — начал Сугуру тихо, подтянул Сатору выше, вынуждая сесть, и уткнулся лбом в костлявое плечо, сжимая объятия крепче, почти до болезненного. Но ладонь от глаз не отнял. — Сначала на моих глазах застрелил Аманаи. Она стояла рядом, ревела и тянула ко мне руку. А потом он её застрелил. Потом… Сугуру сглатывает. Сатору гладит по обнимающей его руке, переплетает их пальцы. Удивительно, но головная боль прошла. Зато появилась тянущая боль в груди, до тошноты неприятная. У них был негласный договор, не вспоминать, не ворошить. Видимо, пришло время. Остаётся только надеется, что это последний раз. — Потом он ухмыльнулся так… мерзко, — продолжает Сугуру и поглаживает ладонь Сатору большим пальцем. — И сказал: «Я убил Годжо Сатору» Он замолкает. Но продолжает гладить, продолжает прикрывать глаза. Его пальцы чуть потряхивает. — Знаешь, я даже не знаю, что тогда чувствовал. Бешенство, наверное. Какого никогда раньше не испытывал. Оно поглотило всё остальное. Я ошибся, подставился. А он не убил меня. Из-за моей техники и только, — он переводит дыхание, облизывает губы, зарывается носом в белобрысый затылок. На мгновение он отнимает руку от глаз и проводит кончиками пальцев по рубцу на бледной шее. — Каждый раз, когда я смотрю на этот шрам, меня продирает. Начинает тошнить и трясёт. Не знаю… паршиво становится. Ты чуть не умер. А эти люди, безобразные, отвратительные… они заплатили огромные деньги, чтобы убить девочку. Чтобы не дать тому, кто защищает их самих, продолжить спокойно защищать их дальше. Он снова замолкает и весь напрягается. Как во время битвы. Сатору, пытаясь успокоить, свободную руку заводит за спину и гладит Сугуру костяшками по щеке, заводит за ухо прядку волос и шутливо поддевает пальцем мочку. Он давно не был так благодарен своей технике, позволяющей видеть всё на триста шестьдесят градусов. — Шаманы умирают, защищая людей. А люди платят таким ублюдкам, как этот Фушигуро, чтобы убивать шаманов, — Сугуру цедит сквозь зубы. Никогда прежде в его словах не было столько ненависти и желчи. Казалось, он, спокойный, всегда старающийся контролировать свои эмоции, просто не мог настолько выйти из себя. Сатору боится представить, каким Сугуру был, когда думал, что его лучший друг мёртв. — Ты спросил меня тогда, стоит ли нам убить всех тех людей. Я ответил так, как правильно. Но на самом деле хотел того же. И сейчас, наверное, хочу… Блять, Сатору, ты чуть не умер! — Но не умер же, — Сатору шепчет и старается придвинуться ближе, хотя ближе некуда. — Я чуть тебя не потерял, понимаешь!? А всё из-за них, из-за этой мерзкой швали… — он снова роняет голову и утыкается в шею Сатору, глубоко вдыхает его запах. — Мне хотелось перебить их всех. Всех не-шаманов до единого. Но если бы я так сделал… то мы… — Да. Наверное, — Сатору кивает и тяжело сглатывает. Ему не хочется это всё слышать, не хочется знать, через что прошёл Сугуру, пока он был поглощён своей силой и её развитием. Не хочется, но он должен. В этом львиная доля его вины. В первую очередь в том, что оставил лучшего друга один на один со всем этим ядом. — Я… не смог. Потерять тебя — нет. Не единственного по-настоящему близкого мне человека, — он усмехается поражённо. — Хотя я и злился, что ты носишься со своей Бесконечностью и не видишь ничего вокруг. — Знаю. Прости за это... Я должен был быть с тобой. — Да. Наверное, должен был. А я должен был поговорить с тобой, верно? А вместо этого сам себя запер в этой каше. Если бы не Яга… Не знаю, чем всё могло закончиться. — Сёко как-то сказала, что Масамичи — святой. — Я с ней согласен, — Сугуру дёргает уголками губ в намёке на улыбку, горькую, но вязкое и страшное вокруг них начинает рассеиваться. — Знаешь… мы ведь заперты. Заперты в техникуме, скованы с проклятиями. И не видим ничего вокруг. Не знаем обычной жизни, обычных людей, далёких от всех шаманских заморочек. Поездка помогла мне всё это увидеть. Вернее — вспомнить. Он затихает и молчит долго. Сатору слушает его сбившееся сердцебиение, постепенно возвращающееся к ровному ритму, ощущает кожей тяжёлое дыхание. Он гладит-гладит сбитые костяшки, покрытые тонкими плёночками, гладит выступающие вены на тыльной стороне ладони, гладит косточку на запястье. И решается. — И что теперь? Что ты решил теперь? Сугуру пожимает плечами. — Как видишь, я всё ещё здесь. Смысл — это очень важно для шамана. Я свой потерял. И чуть не… перешёл на тёмную сторону, — он понижает голос, в плохой пародии на Дарта Вейдера, и не сдерживает короткий смешок, когда получает острым локтем под рёбра. — Так вот. Я свой смысл потерял. А новый не нашёл. Поэтому пока я решил просто быть на твоей стороне. Как и обещал когда-то, помнишь? — Конечно… Сатору выдыхает и наконец расслабляется. Напряжение скатывается с его плеч, освобождает лёгкие, отпускает завязавшийся узлом желудок. В голове проясняется, боль затихает окончательно, остаётся только слабая пульсация. Он мягко выпутывается из объятий и поворачивается к Сугуру лицом, усевшись на колени между его ног, смотрит-рассматривает всеми шестью глазами. Волосы после душа распущенные, он тут же накручивает чёрную прядку на палец. На тонких губах улыбка маленькая совсем, слабая, но искренняя. Хочется сцеловать её, но Сатору сдерживается. Глаза — чёрные омуты, чёрные дыры, затягивающие, пленяющие. Он сглатывает, когда горячие пальцы Сугуру ласково гладят его по щеке, а улыбка становится чуть более уверенной. Пусть на скуле Сугуру всё ещё жёлтое пятнышко синяка, пусть его губа разбита стараниями Сатору, пусть под глазами тёмные тени, он выглядит лучше. Куда лучше, чем три месяца назад. Отдохнувший, вырвавшийся из мысленной клетки, в которую сам себя загнал, без болезненной худобы. Наоборот — выросший, раздавшийся в плечах. И такой до чёртиков красивый, такой родной и близкий, что всё тело сводит от желания касаться, касаться всеми возможными способами, чувствовать кожей кожу, мешать дыхание и никогда не разделяться. В этот самый момент Сатору осознаёт, что любит Сугуру. Щёки тут же начинает печь. Он прочищает горло и решительно поднимает взгляд. — Сугуру, я… — палец, прижавшийся к губам, не даёт ему закончить. — Не говори это, Сатору, — Сугуру шепчет, улыбается ласково-ласково, как, наверное, никогда раньше не улыбался, чуть склоняет голову на бок, а в глазах пляшут смешинки. — Не сейчас. Ужасный момент. Я в раздрае, чувствую себя как говно после смены часовых поясов и хочу спать. А ты вообще похож на отбивную. Сначала Сатору теряется, а когда до него доходит смысл сказанного, он улыбается широко и, кажется, краснеет всем, чем только может покраснеть. Настолько всё смущающе, немного неловко, и до невозможности хорошо и правильно. Он не сдерживается и награждает Сугуру серией тычков между рёбер. Тот, хоть и корчится, но глазами смеётся и пытается перехватить руки чисто для виду. — Ты просто невыносим! — И это говоришь мне ты! — Сугуру улыбается открыто и чуть розовеет скулами, когда Сатору, мгновенно посерьёзневший, приближается к нему и упирается руками в стенку. — Ну а это-то хоть можно? — он сокращает оставшиеся между ними сантиметры и легко касается губами губ, чуть сминает, совсем невинно, и тут же отстраняется. Сугуру снова улыбается, снова склоняет голову и ведёт руками по бокам Сатору вверх, обводит сквозь футболку ключицы, скользит по шее к подбородку, вздрагивает, когда пальцы касаются шрама, и, наконец, укладывает ладони на пылающие щёки. — Конечно можно, — он шепчет прямо в губы перед тем, как накрыть их поцелуем.