My Daddy's Got A Gun

      Звучание труб угнетало. Счастливое пение птиц в месте скорби угнетало. Перешептывания многочисленных гостей, пришедших проводить усопшего в последний путь, угнетало вдвойне, и даже музыка не заставляла людей молчать. Одного хотелось России в тот момент: уйти и, желательно, никогда больше не появляться на этой территории. Не видеть знакомых лиц. Никогда не заглядывать снова в посеревшее лицо своего няньки. Вон он, стоит прямо на краю свежевыкопанной могилы, словно сам хочет нырнуть туда вслед за своим «господином». Он был очень преданным другом семьи. И, увы, как бы русский на это не рассчитывал, тот всегда оставался больше предан отцу, нежели его сыну. США проводил его до ворот кладбища, но далее не пошел, потому что это могли расценить как вмешательство. Если бы не его кольт и присутствие тогда на вечере позади России, его визит еще можно было списать на «выражение скорби по поводу кончины дорогого политического союзника», но вопрос о вмешательстве Америки в убийство СССР все еще был открытым. Сам русский находился здесь лишь потому, что был обязан присутствовать, как ближайший родственник, как старший сын и наследник. Ах да. Наследие. Его будут оглашать через пару дней несколько проверенных международных нотариусов. И конечно же русский итак знал, что там будет написано. Все земли, которые он не хочет видеть, все территории, на которые не желает ступать отныне и навсегда – всё это теперь принадлежит ему как законному наследнику. Он сам подписал завещание тогда. Но Россия не хотел. Ничего не хотел, кроме как уехать и забыть обо всем, начать новую жизнь. И на этот счет у него уже был план. Кривой и косой, но все же план. Глаза его оторвались от земли под ногами и снова нашли в толпе Кесаря, опустившего голову. Видок у него был неважный. Впрочем, как и у большинства из русско-советской семьи. Когда дело дошло до прощального поцелуя в лоб, Россия не двинулся с места, так и остался стоять вдалеке от всех, пытаясь скрыться за тенью березы. Каждая республика, как послушная рабыня, прошла по кругу и приложила губы к белому лбу отца. Русский не мог смотреть на это без отвращения, горечи и подспудного чувства вины. Если так подумать, он будет полным лицемером, если состроит из себя убитого горем сыночка, когда сам же и отправил отца на тот свет. Поэтому ему и никто ничего не говорит. Только бросают косые взгляды, скорбно заламывают брови, поджимают губы. Будто бы знают всё лучше всех. Русский понимает: когда это оцепенение пройдет, вина огромным камнем обрушится на его плечи, и он будет тащить ее до конца своих дней, притворяясь, будто все это в прошлом, что он уже другой человек. Другим человеком на самом деле он не станет даже после своей смерти. **** – Ты не посмеешь. Ноздри Кесаря вздуваются, глаза от ярости едва не вылезают из глазниц. Россия не помнил еще момента, когда бы видел его настолько страшным. Он сжимал кулаки, будто собирался его ударить. Его лучший друг. Его наставник и почти-что-мама. Выглядел так, будто хотел убить своего же приемного сыночка. Уже второй по счету «отец» наставляет на него пушку. Русский горько усмехается, но продолжает стоять прямо и смотреть в глаза, всем своим видом говоря, что не отступиться от намеченного плана. После оглашения завещания Россия назначил тем нотариусам встречу, пригласил лучших юристов – не без помощи Штатов, конечно – дабы обговорить содержание завещания. И хоть нигде это не было официально указано, но по всему выходило, что в случае отказа или смерти русского – если он вдруг выбывает из гонки – вся территория и права правления достаются вовсе не кому-то из остальных пятнадцати республик. Они переходят, конечно же, Кесарю, поверенному СССР. Его правой руке, который в случае несовершеннолетия России мог бы выступать в качестве «регента». Какая ирония – Союз, который всегда стремился к равноправию и коммунизму, как обычно, оказался почти что монархией. Рок ли это, или люди ничего построить не могут нормально – но все режимы в России так или иначе скатывались к единоличному правлению одного государя, владеющего карательной силой в виде армии. На этом базировалась вся легитимность власти, сколько русский помнил себя и свою же историю. Какое совпадение – Кесарь – он же Цезарь – он же Царь – в итоге будет править как монарх, а Россия иммигрирует на Запад. Все уже решено. Давно решено. Ибо мир детерминирован. «А я говорил тебе, – думает русский, – Не спорь со своим роком». – Ты не посмеешь! – повторяет Кесарь, повышая голос. – Иначе я захвачу всю власть и передам ее на руки США. Мы уже заключили союз. А мне такая ответственность в виде земель и целого народа не нужна. Ты знал об этом, всегда знал. Так что выбирай, говорит Россия, глядя в глаза твердо и отрешенно. Либо ты, либо Америка. А он, поверь, этим народом ну никак не дорожит. Ему известна настоящая его история, этих ментально испорченных, травмированных людей, которых веками принимали за необразованное дитё, и оно таким и выросло. Я таким вырос. Это ваша с отцом ошибка. – Ошибка, что такой как ты вообще появился на свет, – шипит Кесарь, бешено скалясь, и отворачивается к стоящим молчаливой стеной нотариусам. – Я подпишу завещание. России горько, будто его предали. Хотя по сему выходит, это предал он сам. Винить Кесаря в его бесконечной привязанности отцу бессмысленно. Он любил его. Теперь выходит, что, возможно, любил куда сильнее, чем Россия. Он опускает глаза. Теперь-то все решено. И он думал, что вместе с тем придет облегчение, хоть капельку, но – нет. Ему еще горше, на сердце только тяжелее. Америка ждет его у входа, снова. Рядом у своей машины, невероятно терпеливый и послушный. Конечно, ведь еще чуть-чуть – и Россия передал бы ему все свои земли. На самом деле, русский точно знал, что Кесарь примет эту долю, ведь он не оставит их землю на растерзание интервентам, скорее умрет сам. И в преданности отцу, и в преданности своему народу он оказался куда лучше, чем сам Россия. Какая ирония. Другие люди заботятся о нем больше, чем он сам заботится о себе. Это можно списать на многовековую избалованность, когда все правители его недогосударства считали свой же народ беспомощным стадом и брали все управление на себя. «Погибнет народ русский, несмышленый, без своего князя-то». «Нет у них ничего в головах, – для того, как голова, царь к ним и пристроен». «Что этот крестьянин без нас может? Ничего же он не может, его только по указке строй – тогда он и жить будет». Нет у нас порядку, приходи править над нами». Что с них взять – дети, ни на что не способные без своего несколько деспотичного родителя. И так – из года в год, из века в век, так что и сам «беспомощный народ» уже поверил в свою беспомощность и то, что без царя-батюшки им ни за что не выжить. – Ну, как всё прошло? – обнимает его американец, сочувствующе глядя из-под темных очков. Его лицо за эти короткие несколько месяцев стало почти родным, и такие внезапные перемены Россию несколько пугают. Но всё ведь хорошо, верно? Он лишь молча кивает, не глядя, и садится в машину на заднее сиденье. США забирается с ним. Вопреки своему обыкновению садится не спереди. Россия мгновение смотрит на его высокую фигуру, почти достающую макушкой до потолка. Думает, когда тот успел так вырасти. И его вдруг захватывает воспоминаниями. Так больно режет в носу и влагой слепит глаза. Русский жмурится и, задерживая дыхание как перед прыжком в пропасть, хватает США. Обвивает его предплечье руками и стискивает зубы, и перед глазами белые вспышки и красные пятна. – Россия, что… – Штаты даже снимает очки и обеспокоенно смотрит на его скорчившуюся фигуру, прижавшуюся к боку Америки. Россия не плачет. Просто бледный, как смерть, а потом резко красный, но вовсе не от смущения. Выглядит как ребенок, готовый разрыдаться – и США уже лихорадочно ищет в голове слова успокоения – но не плачет. Просто сидит так, прижавшись, всю дорогу до аэропорта. Словно на грани. Они улетают в Лос-Анджелес. «Прощай, немытая Россия – страна рабов, страна господ». Русский уже почти ничего не чувствует, глядя в иллюминатор на проплывающие мимо облака. Такой же бесчувственный, как труп СССР в могиле, где-то там, за океаном. Он так долго представлял себе безжизненное тело отца, так сильно боялся его смерти – и она пришла на зов. Хотя Союзу, возможно, оставалось жить еще лет сто. Но Россия не захотел ждать. **** – Ну же, хани, – сквозь полузадушенный смех щебетал США, пытаясь отодвинуть штору раздевалки, в которую крепко вцепились с той стороны. – Это не плохая примета, боже мой, я сам уже в нем, дай мне посмотреть..! Россия что-то рыкнул через плотную темную ткань, но сопротивлялся до последнего. – Я выгляжу чертовски глупо. Америка остановился на нем взглядом, когда ничто уже не препятствовало его любопытству, и несмотря на пораженный вид в первые две секунды, после едва успел прикрыть рот ладонью от подступающего смеха. Басистый голос России и его недовольный вид еще мальчишки, но разросшегося в плечах, на которые едва натянули беретельки, никак не вязался с образом подвенечного платья. Белоснежное, с минимум кружева и всяких изысков. Вопреки всеобщему мнению, это предложил сам Россия: я не надену платье один, а все эти костюмы в гробу видал на моем папаше! У него с детства не ладилось с костюмами. Именно поэтому сейчас два почти взрослых мужика в свадебном салоне где-то в центре Лос-Анджелеса смотрели друг на друга, стоя в белых платьях. Хоть немного Россию успокаивало то, что у США оно было роскошнее и, как он выразился, «больше похоже на бабское». Изначально же они вообще хотели надеть одинаковые. Ну так, никакого символизма, чисто ради прикола. Когда прикол успел вылиться в пятичасовые примерки и скрупулезный отбор «лучшего что у вас есть, и можете не торопиться» – непонятно. Когда они все-таки решили пожениться – тоже. Кажется, сразу по приезду в Штаты, благо здешние законы их не сдерживали. – Ты факинг ублюдок. – скривился в пародии на английский Россия, всем видом пытаясь показать, как ему всё это не нравится. – Тебе очень идет. – проворковал США, пытаясь смягчить ситуацию и перевести все в сентиментальные сопли-слюни, по мнению русского. Тот мужественно не поддался, раздражаясь только больше, но к зеркалу обернулся. Из зеркала на него смотрела парочка пидорасов в свадебных платьях, у которых церемония висела на носу, а потом – долгие увлекательные срачи по поводу того, лететь им на медовый месяц на Гавайи или в Китай. США говорил: «Что нам там делать, среди развращенной пародии на слияние коммунизма и капитализма?» Россия парировал: «Это мой друг, и пока что он единственный, кому откровенно плевать на то, что случилось с моим отцом и что вообще происходит в мире». «Он скорбел о потере СССР». «Да плевать. Его сыночка он должен любить не меньше». В итоге они все равно будут колесить по Европе и не сунутся ни в одно из вышепредложенных мест. Как быстро забылось все горе на чужой земле – уму непостижимо! Новую жизнь он, может, и не начал, но вот о старой с каждым днем благополучно забывал всё больше. Они ходили на митинги в защиту животных. Стояли с бедолагами из постсовета на одиночных пикетах в поддержку Украины. Даже пытались участвовать в прайд-парадах, но от вида разукрашенных мужчин с бородами русского все еще воротило не по-детски. Где они только не были и что только не делали. Оттого, думает Россия, так быстро выветривается из памяти всё старое – потому что там уже нет места, всё забито новым. И потому так больно вдруг оказываться в тишине и одиночестве: в голову взбредает всякое, возвращается как волна затхлого болота, топит в себе. Нельзя останавливаться. И вокруг вроде – счастливый мир. И он сам вроде счастлив. И непонятно, откуда временами берется эта боль. Наверное, от старого России. Всё живет в нем, бедолага, скорбит по отцу, по утерянной семье, по прошлому. А новый его затыкает, как может. Мексика стоит среди гостей, нарядный, свежий, утирает платочком слезы. И России вдруг на мгновение тошно – от него такого. Будто он тоже забыл. Забыл, как они вместе накуривались в туалете, плакались друг другу, вверяли секреты, видели друг друга насквозь. Теперь улыбки – фальшивые. Мексика давит их, притворяясь радостным за друга, а русский знает, о чем тот думает – и от этого как раз и паршиво. Мексика любил США с малолетства – это и слепому видно было. А все почему-то делают вид, что нет. Старательно закрывают на всё глаза. Будто не было прошлого, и не будет будущего – все они застыли восковыми фигурами в «здесь и сейчас» и пытаются задавить друг друга. «Со мной все в порядке – я плачу, потому что счастлив за вас, ребята». «Вы такая красивая пара». «Благослови вас Господь». Не упоминай всуе. Россия тоже улыбается как можно мягче, но чувствует, что еще чуть-чуть – и собственный взгляд заморозит его насквозь. Люди от него шарахаются, потому что он не умеет врать. В тот же вечер русский находит вновь растрепанную копну волос в толпе. Мексика стоит в стороне ото всех, у балконов, и тянет свой единственный бокал шампанского, вперив невидящий взгляд в темноту за усадьбой. Их глаза на мгновение встречаются, и оба выражают лишь горькую усталость. Как так получилось, что «невеста» и «отверженный» ощущают одно и то же? Они выбрали неправильные роли. Им бы следовало поменяться – и тогда, возможно, всё смотрелось бы более гармонично. Но вот в чем соль: и выбирать им не позволено. – Se acabó, мой друг. Россия кивает. Берет из безвольных рук Мексики его бокал и допивает. Se acabó.