Холодная

Господин Боннет суетливо похлопал по карманам своего пиджака уже одиннадцатый раз. Скинутое дорожное пальто валялось на кресле — с ним похлопывания повторялись ещё больше и чаще. Мужчина проверил внутренние карманы — тоже не впервые. Глаза нервна забегали по комнате. Он, словно пытаясь снять напряжение, тряхнул ладонями. Вся его высокая, явно тронутая бледностью прогрессирующей болезни фигура превратилась в комок оголенных нервов. — Бернардин, черт возьми, найди мне его! Тучная служанка, всё это время лишь бестолково наблюдающая за жалкими попытками господина найти пропавший билет, недовольно посеменила в сторону спальни Боннета. — Дядюшка, мы с господином Аяксом прочесали ваш кабинет, но ничего не нашли, — звонкий голос Ноэлль раздался в зале. Она своими широкими и грациозными шагами залетела в гостиную и окинула прикидывающим взглядом мебель. За ней в комнату зашёл высокий молодой человек с такими же рыжими волосами, как у Бернардин. Ноэлль такое совпадение показалось забавным. Если бы эти двое стояли рядом, то могли бы сойти за мать и сына. В голове нарисовалась картина: грузная служанка, и без того перманентно красная от непонятно чего, хватает господина Аякса за ухо, еле до него дотянувшись, а тот ойкает и шипит, согнувшись. Ноэлль обернулась на стоящего позади юношу и заметила странную ухмылку, адресованную дядюшке, который смотрел на молодого знакомого неодобрительно. Она природу отношений между ними не понимала. С Аяксом она познакомилась накануне, когда тот сообщил не очень радостному господину Боннету, что «решил нанести своему благодетелю прощальный визит», а потом вызвался сопровождать его до перрона. Дядя мог придумать сотни отговорок и причин, по которым юноша не должен провожать его, но отчего-то покорно согласился. У Ноэлль были лишь догадки, не сходившиеся в одну версию. От господина Аякса без ума она не была, но по праву оценила его чувство юмора, эрудированность и подвешенный язык. Прибавив к этому предубеждения дяди и неприязнь на интуитивном уровне, маленькая госпожа Голицина-Д’Боннет осталась от господина в смешанных чувствах. В кабинете, помня дядюшкину настороженность и явный дискомфорт от пребывания в доме незваного гостя, Ноэлль допустить нового знакомого до такой святыни как рабочего стола с ящиками, где потенциально могла храниться важная информация (хотя вряд ли, учитывая скорый отъезд хозяина), не могла, а потому попросила его заняться относительно безопасным делом — открывать книги и проверять на наличие билета, который господин Боннет, по собственным словам, мог использовать в качестве закладки. Парень лишь наблюдал за светлой макушкой, по очереди исчезающей под дубовым столом. — Вы не могли его обронить? — спросил Аякс. — Мог, — честно ответил дядя. Оба молча наблюдали, как девушка после этих слов загорелась. Она стремительно зашагала в строну дивана. Опустившись на колени, Ноэлль просунула руку меж мягких подушке и провела ею вдоль. Палец неприятно резануло. Девушка тихо шикнула. Билет оказался в щели между сидениями старого, хорошо сохранившегося дивана. Она медленно вытащила его другой рукой, а указательный палец, из которого тоненькой полоской проступила кровь, приложила к губами, слегка посасывая. — Нашла! Облегчённый вздох дяди раздался где-то за спиной. Бернардин показалось в зале. Служанка обижено посмотрела на племянницу господина. С самого появления эта юная ведьма с кошачьими повадками и глазами забрала на себя управления домашними расходами и сумела получить неподдельную похвалу от своего родственника. Бернардин же не помнила, чтобы получала хоть одного доброго слова от своего начальника, хоть половину жизни и убила на работу в его квартире. Ноэлль ревность Бернар давно раскусила, потому не обижалась, а наоборот считала её умилительной. — Bien. On dirait qu'il est temps de dire au revoir, ma chère*, — шепнул господин Боннет. Ноэлль быстро глянула на явно недовольного сменой языка господина Аякса и поняла, что он не понимает ни слова. — Mon oncle, parler dans une langue inconnue des personnes présentes dans la salle est de mauvaises manières*, — мать считала важным учить правилам этикета с рождения. По глазам дяди, она поняла, что тот почерк своей кузины узнал. — Qui est ce jeune homme et pourquoi ne l’aimes-tu pas?* — Communistе*, — на этих словах Аякс неодобрительно запричитал о том, что уже пора выходить. Теперь контекст и смысл разговора был ему относительно понятен. — J'ai déjà été avec eux. En raison des soupçons qui subsistaient, ils ont forcé le classement de l'affaire.* — Что?! — Видела деньги у меня в столе? Это тебе. Помни, что я говорил тебе после собеседования. Тут мои адреса и даты, чтобы ты писала, если буду нужен. Господин Боннет поднял чемодан и поправил своё дорожное пальто. Напоследок он через плечо посмотрел на всё, что оставляет в Берлине ради последних кочеваний перед смертью от всё чаще мучившего туберкулеза. Ноэлль стояла, как вкопанная, и, наблюдая за своим последним родственником, покидающим его, вдруг почувствовала себя мелкой песчинкой в огромном океане. Глаза мерзко защипала. Хотелось броситься вслед за дядей, нарочито быстро спускающимся по лестнице, чтобы избежать сомнений и искушений, но в итоге она только дошла до окна в гостиной и наткнулась на смеющийся взгляд Аякса, от которого её спина почему-то покрылась крупными мурашками. Господин Боннет уселся в автомобиль явно нехотя, но в то же время не оборачиваясь, надеясь, что за ним наблюдает только племянница из окна его собственного дома. В душе она знала: это их последняя встреча. Ноэлль точно могла определить, увидит ли она человека в будущем. В голове нарисовались портреты людей, с которыми она уже испытывала это мерзко скребущие в сердце чувство: госпожа Жозефина, игриво болтающая ножкой в батистовой туфельке, мать, измотанная болезнью в постели, темная волна волос Вильгельма и прожигающий взгляд голубых глаз в слабом лунном свете. К коллекции в галерее памяти прибавился ещё один — дядюшкин. Осознание этого больно резало где-то глубоко внутри. Ноги сами понесли её в сторону комнаты. Надо собирать вещи — стены, ставшие родными скоро перейдут во владения чужого человека, и в доме не останется для неё места. Понимание необходимости скоро отъезда нагнетало и испортило сон, сделав его беспокойным, но и недостаточно слабым и чутким, чтобы проснуться. *** — Вы могли бы остаться, госпожа Боннет, — Аякс сидел в излюбленном дядюшкином кресле и фривольно листал свежую прессу. Ноэлль, закрыв за собой дверь в спальню, стояла напротив него и мерила недоуменным взглядом. — Что вы здесь делаете? — в голосе сквозила нескрытая враждебность. Сомнительный коммунист — последний, с кем бы она хотела очутиться перед тем, как начать работу в доме нацисткой генеральши. — Бернардин! — глаза забегали по гостиной в поисках тучной фигуры служанки, но её звучащий язвительно и торжественно голос раздался откуда-то со стороны столовой: — Простите, госпожа! Не могла не пустить — он купил этот дом и обещал придти с полицией, если не пущу! — уши Ноэлль распознали сарказм и явное злорадство: мол, не хозяйка ты тут теперь. — Новый владелец обещал заселиться завтра! — Я не заселяюсь — пришёл вас проведать. «Подонок и старая сучка». «Мать» и «сын» спелись назло подтрунивающей над ними Ноэлль. Этот злобный альянс бесил. Рыжие и вправду бездушные, промелькнуло где-то в бурном потоке мыслей в голове у девушки, не знающей, как реагировать. После отъезда дяди она вдруг нашла себя в положении бедной сироты, а мужчина, вальяжно развалившийся перед ней, так нагло позволял себе мерить её насмешливым взглядом. Вся сложившаяся ситуация не могла не бесить. Ноэлль застыла на своём месте, продолжая свои наблюдения за Аяксом. — Я ещё раз скажу, что вы можете остаться. — К чему вы клоните, — она понимала, что Аякс не самый простой человек на планете, и понять, что у него на уме и на сердце — не самое лёгкое дело. Была причина, по которой он вдруг решил проявить интерес к племяннице давнего товарища по партии. Что-то внутри подсказывало, что это вовсе не плотский интерес к её телу. — Я сделаю вам предложение, от которого такая умная маленькая госпожа, как вы, не сможет отказаться.