Океан

      Моё заведение почти всегда пустует в такие ночи, как сегодняшняя. Время с понедельника на вторник не пользуется спросом. Люди только начали жизнь с чистого листа начала недели и у них ещё полно силы и веры, что в этот раз точно получиться. Наивные. Новая жизнь не начинается с определённой даты, дня недели или ещё чего-то, она начинается в тот момент, когда ты больше не можешь существовать в старой. Треть этих людей растратит страсть уже к среде, оставшиеся к пятнице. Вот после неё и будет наплыв посетителей. На них навалится всё и сразу: усталость от рабочей недели, забытые мечты, призраки заживо сожжённых амбиций, одиночество. Заблудших будет много, я точно не успею со всеми поговорить.       Но, к моему удивлению, входная дверь вдруг открылась, впуская в помещение вместе с декабрьским морозом юную девушку. Рано ей настолько гаснуть. Губы искусаны в кровь, руки дрожат, с шарфом и курткой расстаётся неохотно. Мёрзнет, но мы оба с ней знаем, что отрицательная температура за окнами совсем ни при чём. Так бывает у особенно чувствительных — собственные эмоции становятся для них стылым ветром. В своей огромной футболке с агрессивным рисунком будто бы прячется. Что же, нам с ней определённо есть о чём говорить. Но просто так разговорить кого-то редко бывает возможно, даже когда он уже здесь, а значит — в конец заблудился, а вот правильно подобранный напиток всегда помогает. — Доброй ночи, вам какао? С зефирками? — улыбаюсь как можно дружелюбнее и теплее, когда она усаживается на один из высоких стульев у барной стойки. — Здравствуйте, да… — вид растерянный, но кивает в дополнение к словам. — А как вы угадали? — Работа такая, — подмигиваю, как всегда, левым глазом, — а вообще по глазам. Ваши вот явно не хотели чего-то алкогольного и холодного. Узнаю, что наливать очередному заблудшему, я, конечно, не по глазам, но её действительно показались мне примечательными. Большие и тёмные, могли бы принадлежать ребёнку, если бы не дикие тьма и холод в них. Они засасывали в пучину даже меня. Кто же тебя так заморозил, девочка? Поглядываю на неё, пока готовлю. Продолжаю ободряюще улыбаться, она усталая и измученная, но всё же старается улыбаться в ответ. — Не сочти за грубость, но неужели тебе завтра не нужно куда-нибудь утром? Время-то позднее, — любой разговор следует с чего-то начинать, а ещё с ней будет лучше на ты. — Завтра никуда, — голос тихий и чуть охрипший, будто после долгого молчания или плача, сложно точно сказать. — Хотя даже будь это не так, не имело бы значения. Я сегодня бы всё равно не уснула, а за дверями квартиры хотя бы не задыхаешься. Тяжёлый вздох и она роняет голову на сложенные перед собой руки. Ставлю рядом кружку с какао и сажусь на свой стул, ловлю чужой взгляд. — Но ведь лишают дыхания не стены, да? — даже сейчас эта девчушка напротив будто через силу заставляет свою грудную клетку функционировать. — Чувствовали себя когда-нибудь так, будто вас все бросили, хотя понимали, что никто этого не делал? Пауза, но ей не нужен мой ответ. В глазах метания и надежда на то, что кто-то поймёт. Я здесь частенько вижу такую смесь. Тем временем, собравшись с мыслями, девушка продолжает: — Я вот, да. И виню себя за это, что тоже дурная идея, — она зачерпывает ложечкой немного растаявшего зефира и совсем не держит зрительный контакт. — Это не помогает, — над самой собой усмехается. — Знаете, у меня никогда не было широкого круга близких. Пары-тройки человек для меня более чем достаточно. Зато это всегда люди, в которых я уверена, — моя собеседница ненадолго замолкает, обдумывая что-то. — Если я вообще со своими тараканами могу быть в ком-то уверенна, — и в смешке, сорвавшемся с её губ, столько горечи. — Проблемы с доверием? — И они тоже. Так вот эти несколько человек те, ради которых я сделаю очень и очень многое, с которыми я действительно хочу быть рядом, чтобы поддержать. И по их словам, которым я очень хочу верить, у меня это выходит, если не хорошо, то точно сносно, — резко смотрит мне прямо в глаза, будто проверяет, верю ли я. — Они пожалуй, единственные кому я хоть иногда могу заставить себя рассказать, что у меня не всегда всё прекрасно. Правда, не в моменте того, когда я сижу и рыдаю третьи сутки, а после, когда уже вернусь в норму, да и то очень редко, — медленно и бессмысленно мешает напиток в кружке. — Но для меня это большой шаг, на который было потрачено много сил и времени. И вот какое-то время назад я рассказывала им о повторяющемся событии в моей жизни, от которого я пока не могу избавиться в силу сторонних факторов и которое причиняет мне боль. Меня тогда поддержали и огромное спасибо им за это, но… Всегда это дурацкое «но» — снова какой-то истерический смешок. — Будто обесцениваю сделанное ими. Вчера это событие снова произошло и каждый из моих близких об этом знал, но никто не вспомнил, что я тогда говорила о своём состоянии. И никто не спросил как я и не сказал, что любит или рядом. Никто просто не вспомнил, как я говорила, что нуждаюсь во внимании и заботе в такие дни, как вчерашний. Никого не было. Как и всегда. Наверное, стоило сказать им о своих нуждах ещё раз, попросить об этой помощи. Но у меня просто не было сил на это, — вновь взгляд глаза в глаза, она будто ждёт, что я начну ей противоречить, — и я надеялась, что они сами вспомнят то, чем я делилась раньше. В конце концов, я просто боялась помешать им, слишком напрячь их собой. Я всегда боюсь этого. И знаете, ещё этот противный голос в голове, что цедит сквозь зубы: «Кому ты нужна со своими проблемами?»? — я понимающе киваю ей в ответ, без подтверждения в этот раз она закроется. — Только у людей есть одна черта: окунувшись в свои заботы, они могут забывать о проблемах других. Это и произошло, и это абсолютно нормально, только вот мне от этого не легче. А потом мы ещё и никак не могли встретиться хоть на часок. Кроме других проблем у людей ещё, как правило, в норме есть другие люди, — что те люди будто бы в большем приоритете остаётся несказанным. — Мои близкие ничего предосудительного и не сделали, получается, а я чувствую себя так, будто они меня бросили. Обижаться не на что, а мне обидно. Вот и задыхаюсь. На этот раз смешок у неё не выходит, только всхлип. Я подаю ей платок. — Душит чувство вины, рождённое рациональностью, что твердит, что обидчики невиновны, а вот ты сама очень даже? — в ответ мне судорожно кивает и вновь всхлипывает. Обнять бы, но ей нужен кто-то родной для этого, а не я. Девчушка обнимает себя руками сама, чуть покачиваясь на стуле. — А если выбросить эту рациональность, что ты чувствуешь? — ну, же, расскажи, что так грызёт тебя изнутри. — Брошенность? — ей явно тяжело обличать эти свои переживания. — Будто я никому не нужна настолько, чтобы обо мне беспокоиться? Где-то на этом месте я начинаю думать, что просто не заслужила этого, — делает паузу, чтобы снова вдохнуть. — Я не чувствую, что меня любят, хотя знаю, что это не так, — она снова пытается улыбнуться, со слезами выходит так себе. — И ведь я сама вечно твержу, что всё нужно решать разговорами, но я не могу заговорить с кем-то из них об этом, просто не могу! — Почему? — Они ведь начнут винить себя или меня, ведь я будто не верю в них. А с ними всё нормально, они не виноваты, что я слишком чувствительна и так сильно неуверенна в том, что могу остаться кем-то важным для человека, даже если уеду на несколько недель. Это всё ведь только мои тараканы… — замолкает ненадолго, — Да и страшно, что не поймут, назовут ненормальной, если уж совсем честно. Теперь всё становиться на свои места и холод, и тьма в её глазах. Передо мной преданный и замёрзший когда-то давно ребёнок, что теперь боится попросить о тепле, но продолжает о нём мечтать. Таким и правда нужно в разы больше знаков внимания и заботы, чтобы они доверились. А малейшее упущение может всерьёз расстроить их, ведь обязательно разбередит старые раны. Они как животные, оказавшиеся на улице по вине людей: и рады бы довериться и поверить, но настолько привыкли получать только боль, что теперь просто не могут забыть о страхе. С этой девушкой всё ещё не так плохо — она, судя по всему, может временами предупреждать, где человеку рядом стоит быть повнимательнее. Да и в принципе, пытается верить. Ей бы только того, кто бы это слышал и помнил. Видимо, пошаманю немного сегодня, вспомню старые хобби, после этой ночи ей должно повезти. — Ты не виновата в том, что чувствуешь, — говорю мягко, но очень уверенно, иначе просто не услышит. — И ты имеешь право на то, чтобы близкие помнили, что ты бываешь чувствительной, даже если для них это чрезмерная реакция на что-то. И не вини во всём себя, ты ведь сделала, что могла, просто люди в этот раз не обратили на это достаточно внимание. Будут другие, будет по-другому, правда. Смотрим пару секунд друг другу прямо в глаза. Она на дне моих напряжённо пытается найти ложь, я точно это знаю. Только вот её там нет, девчушка отрывает взгляд, по щекам текут последние слёзы, а она немножечко верит в мои слова. — Извините, — небрежно машет рукой на своё чуть заплаканное лицо, — за это, — тихо проговаривает, а сама ещё шмыгает носом. — Никогда не извиняйся за свои слёзы. Ты имеешь на них полное право, — у неё такой удивлённый взгляд. — Допивай лучше какао, пока совсем не остыло. А внимательные люди тебе ещё встретятся. Они в этом времени существуют, я точно знаю, — подмигиваю, а девушка улыбается, кажется, даже пара искорок в глазах загорается.       Провожаю свою единственную посетительницу уже к рассвету. Какао допит и она больше не мёрзнет так сильно. Надеюсь, этот жестокий мир её окончательно не сожрёт. «Океан» закрывается до следующей ночи. Я пытаюсь вспомнить, где в моём подвале свечи и остались ли цветы аралии, иногда быть лишь внимательным слушателем мне чертовски мало.