Океан

      Этот парень забредает ко мне далеко не впервые. Разговоры у нас упорно не клеятся. А этот веснушчатый рыжий и молодой старик будто запутывается всё больше и больше. Это место открывается каждую ночь совсем не для этого. Но на нём не работают ни идеальные напитки, ни атмосфера, ни даже колдовство, припасённое на самый крайний случай. Если бы это было в моих правилах — руки бы с этим заблудшим уже опустились. Но вот он снова на пороге «Океана», а я за барной стойкой. Рассматриваю внимательно, кажется, парень стал ещё бледнее с нашей последней встречи. Люди любят говорить, что веснушки это поцелуи солнца, а рыжие волосы свидетельство любви этого светила, только вот мой посетитель не выглядит счастливчиком. Может, если все люди лгут, то и приметы, выдуманные ими, способны на ложь? — Виски с колой и пара кубиков льда? — получаю в ответ кивок, сегодня его напиток не водка и это даёт надежду на диалог. — Сколько пришлось работать за барной стойкой, чтобы с одного взгляда угадывать пожелания клиента? Пару веков, но скажу я, конечно, другое: — Врождённый талант, которому было найдено прекрасное применение, не так ли? — обмениваемся смешками, я ставлю на стойку напиток. Парень отпивает немного и задумчиво смотрит на ряды бутылок за моей спиной. Могу поспорить, что перед глазами у него сейчас вовсе не марки напитков, в зрачках другого вида стекло поблёскивает. Решаю не трогать его в этот раз, что-то подсказывает: он своими блужданиями уже переполнен, вот-вот сам сорвётся и раскроет все карты. Давно пора, мы и так виделись чаще положенного.       Жидкость в бокале заканчивается. Наливаю второй. Голос с хрипотцой наконец рушит затянувшуюся тишину: — Говорят, психопаты не испытывают эмоций. Совсем, — первый глоток из второго по счёту бокала. — Хотел бы я знать какого это. Снова молчание, но это первый раз, когда тема принадлежит ему, а не мне. Не могу упустить. — Совсем никаких эмоций, никаких чувств, скорее скучно или даже страшно, нет? — внимательно слежу за реакцией на мои слова. На секунду он будто бы едва сдерживает злой смех. — А что если они рвут изнутри? — взгляд колючий, он атакует. — Покой и абсолютная пустота на месте пылающего ада, что в этом страшного? — ждёт ответа. — Отсутствие хорошего? Тепла? — говорю без эмоций, будто бы обсуждаем погоду. Парень начинает смеяться. Холодно и колюче, будто свора шакалов над пойманной птицей. Вот это действительно страшно, смех создавался отнюдь не для выражения боли. Их смесь всегда меня ужасала. К сожалению, последний век стал слишком щедрым на подобное. Мой ночной собеседник, наконец, успокаивается, хотя в глазах всё ещё видны всполохи какого-то отчаянного бунта. — А что если это отсутствие этого хорошего и тёплого, как ты говоришь, даже на руку? Что если мир вокруг этого и требует? Не приходили такие мысли? — снова переводит взгляд на стену и замолкает на пару минут, на этот раз мои ответы ему не нужны. Я же всё больше склоняюсь к тому, что парня ломал не человек, а социум в целом. Это плохо, такое гораздо хуже поддаётся лечению. Культура меняется веками, а сломанным нужно что-то сделать сейчас. — Нас поглотило общество без эмоций, — продолжает. — Идеальное для психопатов, травматичное для обычных людей, — я знаю, он сейчас вместо бутылок на полках видит образ этого общества. — Здесь тебя пропустят через мясорубку сразу после рождения, чтобы ты больше не чувствовал. Пропустят самые близкие, просто потому что когда-то сами через это прошли. И за это их нужно простить, — он смотрит на меня и улыбается грустно. — Это новая норма: никаких грустных эмоций для всех, девочкам нельзя злиться, а мальчикам никакой нежности, — смешок. — Улыбка давно не про радость — она теперь то же, что реверансы и рукопожатия. Элемент вежливости, не более, — качает головой. — С радостью и счастьем вообще всё сложно. Ты должен смеяться, но только когда уместно, быть в норме счастливым, но не слишком. Слишком счастливые светящиеся лучащиеся — лишь шизики, шизиком быть нельзя, — снова усмешка. — Рациональность. Вот эта сука в цене. Все почему-то решили, что только с ней нужно жить. Оставить лишь социальный конструкт, вырезав наживую врождённое — эмоции, всем почему-то кажется классной затеей вот уже век или два, — насчёт пары веков это он замахнулся, конечно, но в целом заблудший до боли прав. — Тем временем тело мстит. Забавно, да? — обращается ко мне только ради кивка. — Психотравмы и стресс передаются по наследству. И от психосоматики стонут все. Стонут, глушат таблетками, которые рано или поздно перестают работать. Знаешь, эмоции закреплялись в ходе эволюции не просто так, природа устала это доказывать. Люди страдают, но не понимают. Продолжают клеймить друг друга за проявление эмоций, — в его голосе сейчас океаны горечи. — При этом врождённые свойства индивидуальны. Глубина проживаний эмоций, пороги чувствительности сильно разнятся. Тебе повезло, если ты «толстокожий», мясорубка для тебя уже не такая страшная. Но родившись чувствительным, когда ощущаешь даже чужие эмоции буквально кожей, — веснушчатый приподнимает бровь, — поздравляю, ты выиграл билет в персональный ад, — снова его эта жуткая усмешка. — Обидно от чужих грубых и неуместных слов? Это ты слишком нежный, прекращай. Кто-то на тебя нападает? В смысле тебе неприятно? Ты что, игнорировать не можешь? — он цитирует чужие слова. — Ты. Ты. Ты. Всегда и во всём виноват ты. Это с тобой что-то всегда не так, — по моему заведению разлетается тихий смех. — Как итог: никаких чувств, никаких эмоций, ты учишься заворачиваться в ледяную броню, — смотрит мне прямо в глаза не отрываясь. — Они наконец перестают тебя обвинять, ты как они. Только вот ты кричишь ночью в пустой комнате с определенной периодичностью, срывая голос до хрипов. Спонтанные приступы тремора тоже давно знакомы. У тебя кровоточит кожа. Напряжение требует выхода, а всё то, что подавлял, требует себя прочувствовать, — парень говорит всё это с улыбкой, а у меня мурашки, которых не было со мной вот уже пару десятков лет. — Такова истина: эмоции хотят, чтобы их чувствовали. Ты доходишь до ручки и понимаешь, что давно не живёшь, а существуешь и ненавидишь всё это. С тоской смотришь в окно этаже на двадцатом, думая его открыть, — лицо наконец соответствует настроению, он больше не улыбается и тянется за сигаретой в карман. — Психотерапевту придётся сотни раз повторить, что ты можешь грустить, смеяться, злиться и ещё много всего. Признаться даже себе, что всё это время ты не был нерушимым холодным и неприступным камнем, будет до жути сложно. У меня вот до сих пор не выходит…       В баре вновь тишина. Рыжеволосый курит, а я думаю. Таких сломанных в каменных фальшивых панцирях на улицах пруд пруди, на самом деле. Просто большинство не пытается в этом копаться и живёт спокойно, периодически сбегая в запой, разврат или азарт, там как повезёт. Врать себе в таких ситуациях очень удобно. Это не тебя что-то грызёт невыносимо и ты сбегаешь, а просто вредная привычка одолела. Заблудшему, видимо, врать себе надоело и он начал с этим разбираться. Как же давно ему хотелось всё это высказать, но не было то слов, то слушателя? Он ведь не ждёт сейчас совета или плана действия. Это просто крик ради облегчения ноши, что он на себя возложил. Но кое чем я, возможно, помочь смогу. — Война за собственное давно похороненное будет долгой, — он смотрит удивлённо, не ожидал, что я что-то отвечу, — и сложной. И мир не оценит, ты на счёт него в общем и целом прав. В культ продуктивности и успеха эмоции и чувства в своей полноте не вписываются никак. Может за это и стоит уделать его, продолжая чувствовать всё в полной мере? — кидаю на него задумчивый взгляд.       На чужих губах играет ухмылка, а глаза загорелись азартом. Кажется, мною были подобраны верные и нужные слова. Рыжий зацелованный солнцем молодой мужчина уходит идти этому обществу наперекор. С таким азартом не приходят в мой «Океан» и точно не прыгают с крыш. Встречи на протяжении ни одного месяца того стоили. Мне хочется верить, что он вновь никогда не заблудиться, когда я наблюдаю, как за окном начинает светать.