Океан

      Эта ночь спокойная. Тучи плавно текут по небосводу, от чего звёзды лишь изредка подмигивают, показываясь то тут, то там. Месяц же будто договорился с ними: его никто не пытается перекрыть. Ветки дикой вишни в окне почти не колышутся. Всё вокруг затаилось в ожидании дождя, что, я чувствую, обрушиться на мир перед рассветом. Я люблю такие моменты. Тишина снаружи, тишина внутри, лёгкое напряжение, будто последнее усилие перед финишем. Было бы неплохо прогуляться, но нельзя бросать смену, вдруг кто-то всё же заблудился в этой прекрасной весенней ночи.       Буря врывается в «Океан» нежданно негаданно, чуть ли не с ноги распахивая дверь. Злость. Концентрированная, яркая, испепеляющая. С таким мне приходится иметь дело крайне редко. Ко мне ведь обычно заходят, когда уже схлынет. Интересно. — Бурбон, пожалуйста, — да, покой моей гостье этой ночью только снится. Достаю бутылку и стакан, наливаю не глядя, девушка, ворвавшаяся в заведение, представляет для меня куда более ценный объект наблюдения. Вся в чёрном, деловой стиль, серебряный блеск украшений и светлые волосы. Движения резкие, чёткие. Всё в ней кричит об уверенности и недоступности. Был бы это обычный бар с толпой людей, к ней бы никто не осмелился подойти. Только вот знали бы они, что это лишь хорошо отыгранная броня, как знаю я. Хотя с другой стороны им такое видеть ни к чему. — Тяжёлый день? — спрашиваю, отдав заказ. — И он тоже, — тяжёлый вздох и пара крупных глотков. Морщится от обжигающей горло жидкости. Злость медленно, но верно перестаёт ощущаться так остро, хотя всё ещё витает в воздухе. — Одной порцией не обойдётся или достаточно? — с добродушной улыбкой намекаю на добавку, пытаясь найти брешь в её броне. Замечаю, как на последнем моём слове она отводит взгляд. — Достаточно, — тянет медленно, будто пробуя слово на вкус, наблюдая за переливами остатков алкоголя в своём стакане. — Достаточно, — повторяет и хмыкает, резко переводя взгляд на меня. — А разве этому миру вообще знакомо это слово? — и смотрит с вызовом. Видимо, брешь найдена. Никогда не перестану удивляться количеству силы, что может нести в себе лишь набор звуков. Как там? Сначала было слово, да? — А разве нет? Холодный и бездушный смех, а затем вновь взгляд на стеклянные стенки раскачивающегося в её руках бокала. Смотрит на переливы жидкости будто на маятник и начинает говорить. Девичий голос пропитан ядом: — Нет. Совершенно точно нет. Эта вселенная знает лишь его антоним — недостаточно, — и вновь этот её взгляд в глаза. — Вам говорили когда-нибудь что-то вроде: «Это не твой уровень, я знаю, ты можешь больше»? Или: «Хорошо, но не для тебя, для тебя слабовато. Ты ведь можешь лучше»? — отрицательно качаю головой, на мой счёт никогда ни у кого не было особых ожиданий, девушка напротив же разочарованно отводит взор. — Везёт, а я вот слышу это всю свою жизнь, что бы не делала и как бы не старалась, — и допивает алкоголь. — Все вокруг такие проницательные, так хорошо знают меня, так хорошо видят границы моих возможностей, такие умнички, не могу прям, как бы я без них жила, — кажется, она бы плюнула сейчас им в лицо, если бы была возможность. — Суки. Сидят, нацепив на себя судейскую мантию, и считают, что они видят меня насквозь, что у них достаточно информации для того, чтобы дать мне оценку, что они вообще имеют на это право, — от злости не осталось почти ничего, теперь я вижу, как бурлит обида. — Так может и правда видят что-то, что ускользает от вас? — лью масло в огонь, хватит гнить, уж лучше пускай сгорит. За окнами слышится гром, хотя вода по стёклам ещё не стучит. — Интересное предположение, но что если это от них что-то ускользает? Что если на самом деле они слепы минимум на один глаз каждый? — девичьи губы растягиваются в усмешке. — Это такой забавный момент: они знают про тебя всё, замечают всё, когда им припекло кинуть в тебя своими ожиданиями, но почему-то их всевидящее око вечно закрыто, когда ты дохнешь от боли, стоя на краю собственной пропасти. Истерики, сорванный голос от криков в пустоту, организм, который просто запускает систему самоуничтожения, океаны боли и переглядки с непроглядной тьмой бездны — всё это никто никогда не видит, зато все видят, что ты можешь больше, — по бару вновь разносится болезненный смех. — А если не могу? — её голос ломается.  В глазах напротив я вижу переплетение безумия и отчаянья, правду говорят: «Когда смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя». Сколько же она в себе это топила? По оконному стеклу катятся первые капли. — Если я, блять, не робот и не могу. Что если сделанное уже мой максимум?! Что если цена моего предела смерть?! — последнее предложение она просто кричит, а всё её тело охватывает дрожь, от былой уверенности не осталось и следа. Дождь усиливается. По бару разносятся сдавленные всхлипы. Я вижу, как она тонет. Захлёбывается во всём, что копилось, видимо, годами. То, с чего всё это начиналось ещё не озвучено. Но я хочу надеяться, что это ядро боли останется в этих стенах. Девушка с ним внутри уже просто не сможет жить. Она плачет долго. Задыхается. Слёзы катятся по щекам будто бы через силу. Могу поспорить, что так и есть: она наверняка годами запрещала себе такую необходимую «слабость». В какой-то момент понимаю, что сама она уже не выплывет — нужно вылавливать. Выхожу из-за стойки и крепко обнимаю. Она испуганно замирает на доли секунды, а потом сжимает пальцами мою рубашку так, что не отцепить — боится уйду. Люди довольно часто совершают такое зло. Мне страшно от того, как сильно это хрупкое тело бьёт нервная дрожь.       Мы в этом положении пробыли час, может быть два. Дождь за окном затих, как и девушка в моих руках. Она больше не всхлипывала, но ткань моей рубашки до сих пор была зажата в её кулаке. В моей голове крутились её слова, прозвучавшие сегодня смесью шёпота и крика. Многие. Слишком многие искренне считают все эти: «Ты можешь лучше. Для тебя это слабовато, приложи больше усилий в следующий раз. С твоими способностями это легкотня. Да ты точно всё это сможешь, с твоими то талантами», — способом замотивировать, поддержать и показать свою веру в человека. Они думают, что этими фразами помогут человеку пройти по его пути, что устилают его дорогу перинами. В то время, как эти фразы оказываются битыми стёклами под ногами идущего. Люди просто не замечают, что на ряду с похвалой каких-то способностей и талантов, верой в то, что сделанное для человека не предел, в этих же фразах они передают послание о том, что полученный результат бесполезен и никчёмен. Как же так, не было ведь таких слов, да? А слов об уже достигнутом результате вообще практически не было. А если не говорим, значит, не видим, значит, он не заслуживает внимания. Цепочка такова и на её конце мы видим обесценивание. Теперь вопрос: зачем что-то делать и как считать себя кем-то, если всё, что ты смог когда-либо сделать ничего не стоит? Можно, конечно, пойти от: «Да я им всем докажу!» — только вот насколько этого хватит? У меня вон за барной стойкой такой живой выгоревший экземпляр. А всего-то и нужно было добавить к тем дурацким фразам похвалу за то, что уже сделано. Положительное подкрепление лучше негативного, миру нужно это усвоить.       Девушке же передо мной нужно понять немного другое. — Знаешь, ты права в том, что никто из этих людей ничего на самом деле о тебе не знает, и не им судить о качестве твоих стараний. Размечать за тебя твои пределы они также не имеют никакого права. Только вот ты ведь им этого никогда не докажешь, понимаешь? — мне в ответ очень грустно кивают. — Это их ожидания, и ты сама знаешь, что это их проблема, так не пытайся оправдывать. Ты подменяешь свои стандарты себя чужими и по итогу сама становишься ими, ругая себя за малейшую «слабину». Поэтому их слова всё ещё битыми стёклами режут твою нежную душу. Тебе самой придётся искренне разрешить себе делать это самое «недостаточно». Можешь ответить, что такого случится, если ты не станешь «идеалом», что тебя так пугает, чем ты себя загнала в эти рамки? — смотрю прямо в глаза и надеюсь, что она сможет ответить. Минуту играем в гляделки, две, я почти принимаю поражение, собираясь сдаться, как она тихо шепчет: — Если сделать недостаточно, то все уйдут. — Тогда другой вопрос. Здесь в этом баре, этой ночью, ты делала достаточно? — Нет, — усмехается, — я же рыдала тут часа два, как последняя неудачница. — И после этого ты осталась в баре абсолютно одна? — Нет, но ведь вы просто не можете уйти с рабочего места, а они… — я не даю ей договорить. — Мне можно было уйти в любой момент, но на моей рубашке след от сжатия ткани в ваших руках. Всё ещё уверены, что все уйдут? Она медленно качает головой в отрицательном жесте. В её голове я вижу перестройку внутренних миров. А за окном забрезжил рассвет.