Океан

      Это удивительно, как обыденные, ничем непримечательные вещицы порой способны взбудоражить нашу память. Мелочи. Самые дальние ячейки архивов наших жизней порой открывают именно они. Лёгкий шлейф аромата от кофе коллеги, пробежавшей мимо тебя ранним утром в офисе, заставляет вспомнить утро перед садиком, когда ты смотрел мультики, пока мама варила себе этот напиток. Как же давно это было, помнишь каким ты мечтал тогда стать? Встречаешь бабушку, продающую в конце мая букеты сирени, и, покупая, мысленно вновь идёшь со своего первого итогового экзамена. Помнится, ты искал цветок с пятью лепестками. А как там твоя вера в чудо теперь? Молчишь. Мелочи важны, и если ты уверен, что от прошлого можно отгородиться, забыв всё, они обязательно дадут тебе ощутить их силу на собственной шкуре.       Инвентаризация — обязательная процедура даже в не совсем обычных заведениях, например таких, как моё место работы. Не из воздуха мне ведь напитки гостям готовить. Поэтому регулярная рутина: проверка имеющихся продуктов, утилизация просроченного, расчёт необходимого количества, оформление заказа на доставку. Сейчас я как раз где-то на втором этапе. Сливки с истёкшим сроком годности с моей лёгкой руки выливаются в раковину, а упаковка отправляется в пакет с мусором, что позже будет переработан. Выражение «истекший срок годности» эхом отдаётся в моём разуме. Видимо, это и есть моя мелочь на сегодня. Мне как-то сказали, что он, срок, есть у всего. Я медленно, но верно вспоминаю подробности.       Этот вечер не был примечателен. Разговор с очередным заблудшим подходит к концу, моя работа на эту смену выполнена. Хотя в баре ещё были и другие, но они пока не готовы открыться, продолжая блуждать в одиночку. Потихоньку навожу порядок за стойкой. Однообразные, привычные движения почти механические. Но мою спину вот уже несколько минут буквально прожигает чей-то взгляд. Видимо, вывод о неготовности всех оставшихся говорить был ошибочным, хотя попытки начать разговор и не следует. Значит, эта роль на мне и стоит обернуться.       Это оказывается девушка. Её ровесники обычно оказываются здесь либо с разбитым сердцем, либо кризисом самоопределения. Некоторые собирают комбо. Что сказать: специфика возраста, стандартные кризисы. В ней же я не чувствую ни одного из трёх вариантов. С девушкой напротив что-то другое, и это нечто жаждет быть услышанным. Обычно я начинаю с напитка гостю, но в девичьих руках уже есть глинтвейн, поэтому нужен другой повод: — Так сильно не нравится моя рубашка? — Что? — да, она явно не ожидала. — Моя рубашка, — усмехаюсь, давая понять, что это шутка, — вы почти прожгли её взглядом. — А, простите, просто задумалась. Я задумываюсь: возможно, стоило бы повременить, выждать ещё пару таких ночей. Дать ей прийти сюда ещё несколько раз, дабы повариться в своих мыслях подольше, но тот взгляд заставляет меня копать дальше. Это было слишком ярко для чего-то не готового к выходу на свет. Боюсь, до следующего раза собственные мысли поглотят её с головой. Поэтому продолжаю: — Видимо о чём-то интересном, поделитесь? — Скорее о тяжёлом, — вдыхает так, будто держит на своих плечах пару бетонных плит. — И вечном? — продолжаю играть в слишком весёлого надоедливого бармена. Либо вскрою её думы, либо в меня полетит кружка с уже чуть остывшим пряным напитком. Надеюсь, сегодня обойдётся без ожогов. А в глазах девушки тем временем загорается раздражение, видимо, у меня есть все шансы на вариант с кружкой. — А есть что-то вечное? О, сейчас бы подобрать верную тему, если попаду с первого раза — рассказ обеспечен, а вот ошибка гарантирует мне вариант с кружкой… Что же, у людей из вечного: отношения и страдания из-за них же. Упивающиеся своими страданиями, забредая ко мне, не подходят к барной стойке, они садятся за столики у окна и добровольно тонут в воспоминаниях и собственных суждениях, причиняющих боль. Когда-нибудь каждому из них надоест и они либо выплывут сами, не приходя сюда больше, либо сядут за стойку, дабы их слегка подтолкнули. Эта же девушка здесь впервые и уже за стойкой, она не упивалась отчаянием, ей нужно понять что-то, что вызывает вопросы, а это всегда отношения. Мне только осталось понять какие именно. Любовь, в какой бы из своих ипостасей она ни была, так не выглядит — маловато яркости. Вражда или ненависть, как правило, также очевидны, в конце концов, две крайности одной и той же сущности. Здесь что-то среднее, то, в чём есть доли и того, и другого. На ум идёт только одно — дружба. С ней не так часто приходят ко мне, раны от неё не брызжут фонтанами крови, а расставшиеся люди куда более уверено делают вид, что всё в полном порядке, но не стоит её недооценивать. Расколовшаяся дружба может принести немало бед, просто она не устроит из этого шоу с фейерверками, как её родственницы: любовь и ненависть. Её осколки будут завёрнуты в тёплые пледы воспоминаний светлых дней любви и поддержки, совместных приключений и веры друг в друга. Но эти свёртки пропитаны ядом горечи расставания, невозможности повторения, покинутости, что заставит душу вокруг нарывать. Это никогда не станет смертельным, да и душа в местах нарывов в какой-то момент зарубцуется и яд утратит свою силу. Только вот это не отменяет того, что до этого ещё нужно дожить со всем этим месивом где-то в груди. Думаю, с этим и пытается справится девушка с глинтвейном. — Не знаю, может быть дружба? Моя собеседница сжимает челюсть и крепче вцепляется в кружку. Стопроцентное попадание в цель и я вижу, как в её глазах что-то рушится. — Нет, это точно не вечно, — выдыхает слегка расслабляя окаменевшие секунду назад мышцы. — Да и вообще у всего есть срок годности. Жаль, правда, на людях не проставляют маркировку. Её голос низкий и буквально сочится тоскливой горечью. — И как бы это определялось? — она переводит взгляд с жидкости в своём бокале на меня, я же уточняю, — Срок, за который отношения с человеком придут в негодность? — Понятия не имею, меня бы устроила даже магия, только бы работало, — она делает глоток. — Знакомишься с человеком, а он тебе сразу: «Здравствуй, мы с тобой прообщаемся около семи лет. Ты будешь называть меня семьёй в последние годы и признаваться в том, что впервые можешь себе позволить написать кому-то, когда чувствуешь себя паршиво. Будешь просить говорить с тобой и верить, что я тебя слышу. Также я буду приходить к тебе в полном раздрае за поддержкой, помощью и советом, и ты никогда не откажешь. Ты будешь радоваться и любить всё, что между нами. Будешь поддерживать мои идеи и очень часто повторять, что я прекрасна и у меня всё получится. А потом мы начнём падать в яму, где я буду ждать от тебя спасения, а ты поймёшь, что так нельзя. Ведь я использую то, что знаю о тебе, против тебя, припомнив одно из откровений, сделанных поздней ночью в редком приступе абсолютного доверия. И я сделаю это тогда, когда ты будешь уязвима. Ещё я буду ждать, когда ты сама поймёшь, как я хочу, чтобы ты себя со мной вела. И, да, мы договоримся разговаривать обо всём, проговорим вслух это тысячу раз и я столько же раз на это соглашусь. Но, знаешь что? Я не захочу, ведь мне будет сложно и вообще я так не привыкла, что ты сама не понимаешь? Тебе, кстати, тоже лучше не просить меня не делать чего-то по отношению к тебе. Мне такое не понравится. Ну, так уж получилось, так меня воспитали. И виновата всегда будешь ты. Ты что-то сделала не так, ты что-то не вспомнила вовремя или не сопоставила, ты о чём-то не догадалась, ты сказала так, что я поняла неправильно, — всё ты. Твои прошлые слова и объяснения о многом я помнить не буду, абсолютно. Их нет и не было, они незначительны. У меня плохая память, кстати. Хотя, да, если информация не касается отношений с людьми, то показатели запоминания и воспроизведения хороши. Но мне так проще — просто не помню и всё. А в конце, после всех совместных воспоминаний, поисков своего дома у тебя и прочего я скажу, что между нами уже давно, если не всегда, лишь общие интересы и ничего больше. Этого-то ты и не выдержишь. Весь наш светлый тёплый мир, что ты робко со страхом отважилась называть домом, окажется ложью. Ложью, в которую верила лишь ты, я не видела во всём этом ценности, лишь игру. Моё обесценивание такого значимого для тебя станет последним гвоздём в крышке гроба. Ну, как, подружимся?».       Девушка замолчала. Тирада подошла к концу. Меня захлестнуло удивление и сочувствие, это не то, что рисовалось в моей голове. Тут не маркировка, а огромный дисклеймер, так вот, с чем она пришла. Закончить всё с тем, кого ни один год считала семьёй. Закончить, потому что вы разрушаете друг друга. Закончить из-за того, что больше не можешь так. Закончить, потому что не веришь, что всё светлое в этом нужно ещё хоть кому-то, кроме тебя самой. Честно, хочется просто подлить ей ещё глинтвейна, хотя это и не лекарство от душевных ран. Мне нужно продолжать. — И кто бы на подобное согласился? Кто бы решился согласиться на такие описания? — задаю вопрос. Собеседница издаёт короткий смешок, а после отвечает: — Я, — и смотрит прямо в глаза так серьёзно, что никаких сомнений в правдивости её ответа не возникает. Надо же, а мне казалось, что маркировка или дисклеймер при знакомстве нужны ей для избегания ям, а она готова вновь с разбегу прыгнуть в пропасть, даже сидя здесь разбитой. — Предпочитаете разбиваться? — Если это цена за всё то, что я приобрела, то пусть так, — и снова эта железная уверенность, она делает глоток. — Я смогла убедиться, что не являюсь монстром, что на самом деле очень добрая и вся эта хуйня про холодную, грубую и жестокую суку лишь броня. Броня массивная и яркая, чтобы издали в глаза встречному бросалась. А подойти ближе и станет видно испуганные большие глаза ребёнка в щели между стальными щитками. Ребёнка, про которого все забыли, даже я сама. Увидела, что в приоритет ставлю близких людей всегда, и узнала на что я могу пойти, чтобы помочь им. Я так на многое способна, оказывается, даже не замечала. Жаль только не заметила, что и у родных оказался истёкший срок годности. Девичий голос стих. Выводить потери и испытания в опыт — полезное умение. Только вот меньше от него не болит. Лишь становится проще принять новую реальность, не более. Дыра в груди, зато уверен, что сердце бьётся. — И никто никуда не вернётся? — я знаю, что ответ будет отрицательным, слишком безнадёжной тоской веет от пряного глинтвейна, но не могу не спросить. — Чтобы возвращаться нужно не втаптывать всё в грязь напоследок, а человек это сделал феерично. Можно сказать, на танке проехался, освещая небо фейерверками, — усмешка сухая, пугающая, в которой веселья ни грамма. — Грустно? — Иногда по ночам тошно, но не грустно. Уже не грустно, — и долгий выдох. — Я отпускаю, правда, отпускаю. Просто… Она не находит слов. — Хотелось не так? — подкидываю вариант. — Да.       Это глухое согласие тонет в предрассветной тишине. Я вижу в её глазах немой вопрос в пустоту о том, сколько ещё времени займёт её это «я отпускаю». Девушка верно думала, отпустишь человека и на этом всё, а оно нет, за человеком многое тянется. — Сначала уходит человек, потом чувства к нему, после начинают тускнеть общие планы на будущее. Окончательно отпускает, когда на их месте появляются новые планы. Знаете, я не люблю раздавать советы, но сдаётся мне, вам полезно это услышать. Не стройте больше планы на своё будущее, переплетая его с чьим-то ещё. Только вы. Пускай будете только вы. В конце концов, это ваши планы и ваше будущее. — Да, только я, вы чертовски правы. Она просидела до самого закрытия ранним утром. Глубокое дыхание и молчание — это то, чем завершилась та ночь. Девушка знала, что мои слова были правдой. Её правдой в том числе. Но принимать это давалось сложно. Дыра в груди долго зарастает, хотя в моём баре она больше не появлялась. Надеюсь, справилась с последствиями от людей с истекшим сроком годности.