белый белый день

От запаха кофе свербит желудок. Хосок закрывает френч-пресс крышкой, оставляя напиток завариваться, и достает молоко. В спину бьет свет фонаря с улицы. Трещит радио в телефоне. Пить кофе в час ночи не самая благоразумная идея, но Хосок планирует закончить верстку сайта сегодня. Он наливает кофе в кружку, берет из холодильника йогурт и через темный коридор идет в комнату. В телефоне слышится возня и скрип двери. Хозяин голоса извиняется перед кем-то и возвращает на стойку ключи. Хосок думает — сегодня позднее обычного. Он ставит кружку на стол, потягивается и щелкает мышкой, пробуждая компьютер. Динамики у видавшего жизнь самсунга режут звук на части, и Хосок слышит чужой вздох, хотя кажется, будто свой собственный. Под ногами собираются лужи, тихо стучит по невидимым крышам дождь. Больше всего Хосоку нравится слушать его шаги. Август в этом году был холодным, озябшим, брошенным у дороги. Хосок больше не мог бегать по утрам. Это осознание настигло его задним числом на последней пробежке, ошпарило затылок и утопило во влажном асфальте. Хосок повернул домой на середине маршрута, новые кроссовки скрипели и натирали пятки. Его режим держался почти всю весну и лето, и где-то на подсознательном уровне, когда он видел выгульщиков собак или работника почты, Хосок понимал, что все станет хуже. Он упрямо пытался склеить скотчем трещины, но время было не умолить. В радиоэфире пиликает светофор. Хосок слышит, как мимо проносится машина, задевая колесами лужи. Он точно помнит, как наткнулся на этот эфир. Это случилось еще в сентябре, кажется, через недели три после того, как Хосок перестал бегать. Бессонница сдавливала виски и заставила его утонуть в объявлениях по продаже лодок, психологических тестах, ютуб каналах. И в какой-то момент все это сменилось каким-то сайтом типа клабхаус. Хосок лежал на кровати и бездумно кликал на ссылки в «комнаты», подслушивая разговоры других людей. Это был странно — слушать, как что-то происходило с людьми в настоящем времени, но не видеть их. Он полчаса проторчал в комнате Утренней медитации из «N. Y.», потом слушал, как подростки играют в данетки. В какой-то момент, устав не понимать чужой язык, Хосок выбрал в фильтрах свою страну и список эфиров сократился в десятки раз. Хосок пролистал пару Study-with-me трансляций. И нашел. На том эфире было тихо. Динамики едва распознавали чужое дыхание. И, признаться, это было стремно. А потом голос заговорил: — Это радио Gloss-FM. Закончился второй день. Я иду спать, и если вы будете слушать, как я дышу во сне, то вы конченные, ребята, — Хосок слышит, как говорящий вздыхает. Он смотрит на время — три утра. Из динамиков доносится шелест простыней. Хосок какое-то время пялится в телефон, не заметив, как двое других слушателей по-очереди покинули комнату и он остался один. Парня зовут Юнги и он за каким-то хером транслирует в эфир всю свою жизнь. Хосок относится к нему скептически и проверяет радио скорее из спортивного интереса. Увидеть конец эфира он хочет больше, чем подслушивать чужие разговоры. Юнги ненавидит утренние пары, как и любой другой студент. Он подрабатывает на студии звукозаписи, иногда занимаясь откровенной дрянью. Юнги рассказывает, какие к ним приходят отморозки, хотя, по мнению Хосока, они на самом деле не виноваты. Как они могут понять, что они делают плохую музыку, если они ее делают? — думает он. Но голос Юнги звучит строго каждый раз, когда он ведет с кем-нибудь разговоры о музыке. По всем комнатам дома оседает эхо голоса, пытающегося вдолбить кому-то про разницу между техно 88 и 89 года. Звуки чужой жизни подхватывают Хосока, и за ними он не замечает, как тянутся мимо туманные дни. Голос Юнги отвлекает Хосока от своей болезни. Он не мог назвать это по-другому. Когда люди представляют таких, как Хосок, они думают, что все от свободной воли. Но, если честно, будь у Хосока выбор, он бы хотел быть нормальным. Ему приходится смириться с тем, что внешний мир не создан для него. Но создан для Юнги. Хосок завидует. Хосок морозится, наперебой вставляя язвительные комментарии, пока этот парень острит выше трех сосен. Хосок слушает чужие лекции в университете, слушает чей-то треп, слушает гул кофемашины. Она орет на весь дом и заглушает хрипы Юнги, когда он ругается из-за того, что мертвецки хочет спать. У Хосока кофемашины нет, и он думает о том, что, если бы был знаком с Юнги лично, давно бы разорвал это радио на компромат. Он удивлен чужой смелости или тупости, но чужая жизнь совсем не выглядит притягательной. Юнги не козыряет успехом, грубо ругается и на фоне остальных «комнат» про личный бренд и духовный рост его радио теряет весь смысл. Хосок слышит гул улицы, слышит, как Юнги попадает под дождь. Ему кажется, будто это происходит у него за спиной. Хосок давно не попадал под дождь. Последнее его воспоминание — влажная морская пыль на лице, когда он в своем утреннем маршруте пробегал набережную. Последний раз в середине августа. Два месяца назад. Он узнает, что время перевалило за конец октября, когда в студию к Юнги заваливаются какие-то гении с треком про Хэллоуин. Он хмыкает и под чужую трехсотую попытку записать интро меняет обои компьютера на жухлые тыквочки. Радио-разговоры он воспринимает с привычным ему скептицизмом. Ему неинтересно, почему люди тупые, хотя, когда Хосок слушает вердикт Юнги по поводу тех троих недорэперов, он думает о том, что сам бы отнесся к парням с большим терпением. Телефон лежит рядом на столе, пока Хосок клеит сайт. Он лениво щелкает мышкой, когда Юнги внезапно взрывается: — Я курить, — от хлопка двери вздрагивают все трое и даже Хосок. Мамины реперы перешептываются между собой, и один из них, с самым звучным голосом вдруг выносит: — Мне кажется, он наш фанат. У Хосока вытягивается лицо от такого заявления и он усмехается — впервые за долгие недели. Этот парень продолжает говорить, и под конец его монолога Хосок в откровенном угаре, но все это сходит быстро, стоит Юнги вернуться и заговорить с ними снова: — Это не годится. Мне плевать, кто вы, но вы должны были подумать, прежде чем прийти сюда с этим. Вы делаете музыку… У него усталый холодный голос, который обжигает хосоковы ступни. Хосок ежится и подбирает под себя голые ноги, слушая, как Юнги разбирает по частям песню безжалостно и в конце добавляет, что это не тянет даже на хуевую шутку. Парень, который нес всякую херь до его прихода, бодро кивает, но Хосок не слышит от остальных двоих ничего, кроме вялого шелеста. Прощаются все четверо скользко — Юнги должен был делать свою работу, но вместо этого разнес своих же клиентов. Часы в углу монитора показывают семь тридцать утра. Верстка сайта закончена, и Хосок пролистывает программу, убеждаясь в ее безупречности. Он не заметил, как просидел за работой всю ночь. Юнги уже встал на учебу, проспав всего пару часов. — Джебом побесится неделю, — говорит незнакомый Хосоку голос, пока Юнги чиркает зажигалкой. Он звучит поучительно, и Хосок хмыкает. — Скорее всего, ебнет пару раз. Но он не уволит тебя. После того случая на студии минуло два дня. — Знаешь, что завтра будет? Концерт у Чимина. Carcrush или как там он себя зовет. — Ты хочешь пойти? — их голоса утопают в осеннем ветре, Хосок слышит, как мимо несутся машины. Юнги курит перед началом занятий. Хосок залезает в постель с пачкой йогурта, взбалтывает его и слизывает остатки с крышки. Он прячет ноги в одеяло, чтобы согреть. Хосок не может уловить суть разговора. Юнги говорит, но, как часто бывало и раньше, его голос проносится мимо, словно холодный туман. ; — Ебаный Намджун. — Другой Ким. — Какой к херам другой Ким? Ким Сонхва? — Не ищи виноватых, хен! — Хосок слышит, как кто-то шлепается задницей прямо рядом с телефоном Юнги. — Я не ебу, как его зовут. Юнги практически дополз на студию после пар и сел на скамью покурить, когда знакомый бас заставил его вскрикнуть от неожиданности. Хосоку потребовалась пара секунд, чтобы признать в говорящем того недорэпера, чью песню Юнги разнес несколько недели назад. Хосок прислушался к разговору, мысленно делая ставки, насколько хватит этого парня до того, как он позорно сбежит. — Во-первых: я тебе не хен, — Хосок довольно усмехается, различая раздражение в знакомом голосе. Настороженный тон Юнги, как пробный выстрел — в небо, но без осечки. — Во-вторых: ты сел на мой телефон. — О, прости, хен, — извиняется парень. — Ну, что скажешь? — Хосок слышит, как Юнги затягивается. — Скажу — пошел вон. — А ты непробивной, да? Крутяк, — Хосок хмыкает. — Давай работать вместе. — Как ты ловко это назвал. — Я учел все твои комментарии в прошлый раз. Смотри. — Что скажешь? — Песня про зомби превратилась в песню про гормональный сбой? — Это высокое чувство. Любовь — она на всю жизнь. Юнги цокает языком и повторяет: — Любовная песня. — Да, — в воздухе снова повисает пауза, и Хосок рад, что он сейчас находится на своей кухне. — Меня зовут Ким Тэхен, — говорит парень. — Пожалуйста, научи меня читать рэп. Вскипает чайник и Хосок заливает рамен кипятком. Вздох Юнги рвется через динамики: — А ты знаешь, что Сокджин мой лучший друг? И что я первым делом расскажу, что его сталкерит малолетний пацан. — Ну давай, — пожимает плечами Тэхен, — расскажи. Испорти мне всю малину, — он шмыгает носом и, немного подумав, добавляет: — Я заплачу. Хосок уверен, что Юнги откажет. Такой ебанины даже Хосоку никто никогда не предлагал. К тому же, когда речь идет о музыке, Юнги надо сажать на цепь, иначе он свернет кому-нибудь шею. Но Юнги почему-то долго тушит окурок и произносит: — Не люблю малину. Так в жизни Хосока появляется Ким Тэхен. Его басистый напористый голос Хосок распознает даже в столикой толпе. Хосок представляет его как высокого полного парня. Лицо не рисуется. Лицо Юнги тоже не рисуется, воображение Хосока напросто слишком скудное, и в какой-то момент он оставляет свое желание видеть. Он молча следит за тем, как Тэхен притирается к Юнги и тем самым Хосок тоже оказывается в списке людей, «в жизни которых слишком много Ким Тэхена». Парень громкий, активный. Хосоку никогда такие не нравились. И Юнги явно, не зная этого, разделял его мнение. Но к концу ноября они стали друзьями. Оконная рама скрипит под руками. Хосок открывает проветрить комнату и смотрит, как темнеют соседские дома в сумерках. Они часто зависают вместе, чтобы работать над треком. Хосок удивлен тому, как долго, оказывается, можно писать одну песню. Тэхен платит Юнги, как обещал, но на третьей неделе деньги сменяются обедами, потому что Юнги больше не может их принимать. Они торчат в тесной забегаловке, и Тэхен рисует инопланетпсов на салфетках, пока Юнги лениво комментирует это. — Смешной, — фыркает Юнги и Хосок хмурит брови. Для него до сих пор так странно угадывать, как выглядит все то, что он слышит. Часто Хосок оборачивается, надеясь увидеть ответ за своей спиной. Чем ближе зима, тем сложнее ему выключать радио. Это необходимо делать, поэтому Хосок составляет расписание, будто космонавт распоряжается баллонами кислорода. Например, сегодня придется закончить раньше. Завтра больше — с двух до пяти. Юнги с Тэхеном вываливаются из раменной, прощаются, Хосок считает минуты. Ему осталось меньше получаса до того, как Юнги доберется до студии и Хосоку придется выключить эфир. Время переваливает за семь вечера, когда из динамиков доносится хлопок железной двери. Юнги вздыхает, пока Хосок бездумно листает твиттер. — Добрый вечер. Шестая свободна? — Юнги откашливается от холода улицы. Хосок слышит звон ключей и глухие шаги по коридору. Он представляет, как кеды Юнги ступают по дешевому ковролину. Больше всего Хосоку нравится слушать его шаги. Он слышит, как Юнги щелкает выключателем и бросает (рюкзак?) на (пол?). Он снова вздыхает, и Хосок слышит в этом тяжесть подступающей зимы. В динамике скрипит стул на колесиках, вжикает молния, гудит включенное оборудование. Юнги задумчиво стучит ногтем по столу. Хосок смахивает вкладку с радио хладнокровно и быстро. Он запрещает себе думать о том, как ему не хочется этого делать. Привыкнуть слышать рядом другую жизнь оказывается до безобразия просто. Ему хотелось продолжать. Смотреть и дальше в эту замочную скважину, но его заметили и прогнали. Хосок однажды случайно услышал, что Юнги занимается музыкой, но шумоподавляющие наушники и отложенный в сторону телефон явно дали понять ему, что эта часть Юнги для него закрыта. Больше Хосок не лез. Когда Юнги работал над своими песнями — железно по понедельникам, четвергам и пятницам — он тоже выходил из эфира. И, несмотря на свое кислородное расписание и упрямое желание предотвратить свою собственную погибель, в какой-то момент эта причина стала единственной. Конец декабря мирным снегом ложится на хосокову крышу и застилает землю их острова. Все вокруг замирает, кутается в тишину нежных морозных дней и долгой темноты. Хосок идет готовить ужин, включая на фон ютуб. Он забивает себе голову чем попало, толком не фильтруя информацию. Новый год выпал на очередной четверг, а Юнги оказался человеком, который очень предан своим привычкам. Поэтому Хосок слушает лекцию про правилам D&D, и слова падают мимо, исчезая меж половиц. Хосок вскрывает банку тунца, сладко-рыбный запах щекочет нос. Вдруг снаружи что-то гремит, заставляя Хосока вздрогнуть и просыпать кунжут. Он слышит, как лает собака. Кто-то из соседей запускает салют. Он смотрит на него из окна кухни. Какая-то невидимая сила тянет его в комнату. Хосок противится, идет медленно, долго не отрывая взгляда от кухонного окна. Открывает ящик, довольно быстро находит полароид. Ему не с кем разделить такие вещи, поэтому он больше не фотографирует. Хосок возвращается к окну, закрывая большим пальцем вспышку. По кромешной темноте рябью разносятся искры. Он делает снимок. Хосок слышит гул и вскрики соседей, которые вышли посмотреть на фейерверки. В унисон с грохотом бьется хосоково сердце. Лают собаки. Хосок хочет выйти на улицу, но понимает, что не может. От окна тянет холодом, пот приклеивает его майку к телу. Хосок прячет фото в карман и достает телефон. Заходит на Gloss-FM как всегда — только из-за спортивного интереса. Неожиданно вместо тихой студии радиоэфир передает звуки праздника. Хосок смотрит на время — до Нового года еще пара часов — и думает, что, может быть, привычки Юнги иногда над ним не властны. Салют все продолжает взрываться, и искры света тают в небе, как теплые слезы на подоконнике. Хосок думает — Юнги бы оценил салют. ;

Montell Fish — fall in love with you

— А где жидкость для розжига? — Хосок вскрывает конверт с квитанциями от банка за электричество. У него ноет задница от сидения на полу, но пересесть оказывается чем-то выше его сил. Телефон валяется рядом на ковре. — Ее нет, чувак. Дуй, — басит Тэхен прямо Хосоку в ухо. Второй парень фыркает: — Я тебе не ебучий трубач. — Любишь флейты? — Люблю члены, — Хосок морщится под синхронное: «Фу блять». — Чимин! — Сам напросился. Я вообще голосовал за культурный отдых, — он переводит взгляд на телефон. Хосоку казалось, что он уже слышал это имя. Он откладывает квитанцию в сторону и наклоняется к ноутбуку. Он вводит пароль от личного кабинета, чтобы совершить онлайн платеж. — В прошлый раз, когда мы с тобой «культурно отдыхали», я проснулся не просто в квартире Сокджина. Я проснулся в квартире его ебучих родителей, — басит Тэхен. — Больше никакого Рождества. — Православное тоже отметим. — Заткнули свои поддувала, — гундит Юнги откуда-то из-под порывов ветра. — Сейчас наотмечаемся, блять. Нечем разжигать. — Я из тебя сейчас сделаю гоголь-моголь. Весело тебе? — Я не могу, у тебя такое ебало веселое, — ржет Чимин. — Отойдите от огня оба. Я займусь. Тэхен, иди собери мангал. Хосок даже отсюда слышит, как он обиженно сопит. Очередной приступ любопытства дергает его за макушку, и Хосок гасит его — все равно он не может увидеть. От зимних каникул осталась ровно убогая половина, и им нужно было время, чтобы как-то перевести дух. Несмотря на то, что Юнги имел полное право спать целыми днями и смотреть мультики, он довольно быстро вернулся к учебе. Несколько последних дней ничего, кроме треска клавиатуры, шелеста страниц, вздохов и редких слов Gloss-FM не транслировало. Хосок чувствовал себя странно, как будто Юнги поселился у него в доме, потому что их рутина внезапно стала одинаковой. У Юнги не было ни звуков улицы, ни гостей. И меньше всего на свете Хосок хотел оказаться к нему так близко. — Дай мне, — Юнги тихо перехватывает инициативу и шмыгает носом. Хосок слышит, как ломаются ветки, и думает о том, что Юнги не нужна жидкость для розжига. Судя по звукам Тэхен и Чимин суетятся в стороне. — Мы купили дрова, но Чимин забыл специальные спички. Поэтому мне приходится пользоваться зажигалкой. Хосок вдруг перестает печатать и замирает. Что-то не так. — Тут очень сильный ветер, — Юнги снова громко шмыгает носом. — Если честно я без понятия, зачем я поперся сюда. Ведь я был нужен тонсенам, только чтобы купить им мяса, — говорит он уже громче. Хосок смотрит на телефон, который все также продолжает лежать на полу. — Не правда. — Я хотел выпить с тобой еще с концерта. — Игнорируйте их, — усмехается Юнги. — Они врут. Осознание врезается в затылок холодной иглой. Юнги обращается к своим слушателям в конце дня: к Хосоку уже давно притерлась фраза «Закончился Н-ный день на Gloss-FM». Своеобразный календарный счетчик, который существовал, чтобы фиксировать для слушателей продолжительность эфира. Но в остальное время Юнги не общался с ними. Никогда. Хосоку не нравится. Он тянет руку к телефону, но боится дотронуться до экрана. Хосок знает, какое число он увидит в графе слушателей. Единицу. В эфир Юнги больше никто не заходил. — Эй, ты что, говоришь с ними? — из динамиков доносится шелест, и Хосок смахивает закладку с эфиром. Юнги не должен был знать. Он ни за что не должен узнать о существовании Хосока. Этот железный постулат их отношений нельзя было рушить. Не так легко разрушить то, что Хосок возводил несколько месяцев. Он не понимает, почему Юнги в голову взбрело пообщаться с ними. Он возвращается к платежной квитанции, понимая предельно ясно — Юнги сделал это специально для своего слушателя. Для Хосока. ; Он не заходит на Gloss-FM несколько дней. Это переходит все границы, думает Хосок, какого черта этот парень решил пообщаться со мной? То, что монолог Юнги был адресован ему, не вызывает сомнений. Никнейм Хосока состоял из рандомного набора символов, в нем не было указано ни имени, ни контактов, поэтому, даже при желании его было не отследить. Но Хосок все равно боялся, что Юнги найдет его. А когда на четвертый день ядовитая тишина дома вынудила его вернуться, Хосок узнал, что Юнги понял, где совершил ошибку. — Ты сегодня идешь в бар к Сокджину? С того дня он больше не предпринимал попыток поговорить со своими слушателями. — Он записал мне голосовое, — динамики трещат, передавая Хосоку возню в карманах и упавшую на землю мелочь. Юнги вздыхает в унисон хосоковой микроволновке. — На, — на секунду становится тихо, а потом Хосок слышит аудиосообщение: — «Йо, Юнги. Я жду твой секси фейс себя. Мой выиграл на турнире, так что мы празднуем, и если тебя не будет — это значит, что ты ешь минтай. А ты знаешь, что я делаю с теми, кто ест без меня минтай». Как видишь, у меня нет выбора. Хосок мог бы сказать, что тревога в нем улеглась. Казалось, что все вернулось на свои места и больше оттуда не сдвинется. Юнги ограничился лишь сухими приветствиями и прощаниями со слушателями и не стремился рассказать им истории. Хосока волновало лишь то, что он все еще довольно часто слушал эфир в одиночестве, и после того случая он знал — ни он, ни Юнги не игнорируют эту проклятую единицу. Хосок открывает микроволновку и тянет на себя упаковку лазаньи. Он отдергивает пальцы с шипением, пластик горячий. — Куки выиграл? Почему никто не написал в беседу? — Тэхен заражает своей озадаченностью, и Хосок пару секунд хмуро пялится на микроволновку, после чего принимается заниматься чаем. — Хен звонил каждому лично. Даже похвастался маме Намджуна, — он выкидывает пакетик и добавляет в зеленый чай молоко. Голос Юнги заглушает то ли шарф, то ли маска. — Он тебе не звонил? — Неа. Разрезая ножом пресную жидкую лазанью Хосок думает о том, что зарабатывает достаточно, чтобы завтракать нормальной едой, но этот инопланетный пес был последним, что нашлось в его холодильнике. Вязкое тесто шлепается с вилки, и Хосок понимает — ему нужно идти в магазин. В его образе жизни была одна большая проблема. Хосок открывает галерею и листает до фотографии расписания транспорта. С его острова на берег Кюсю курсируют лодки. Поскольку у них тут нет ничего, кроме местного рынка, за продуктами приходится выбираться в соседний город. И, конечно же, сюда нельзя заказать доставку. Когда Хосок только переехал в этот дом, он колесил в супермаркет каждую неделю. Его успокаивала морская тишина и гул сосен, редкие соседи и отдаленность от большой жизни. Подростком Хосок никогда бы не подумал, что он интроверт или даже затворник, но в итоге жизнь привела его к решению, которое проросло в нем само собой. Он наслаждался этой обособленностью. Но постепенно, как мерное течение реки, все становилось хуже. Хосок перестал посещать местный рынок. Перестал показываться соседям. Перестал ходить помогать рыбакам разгружать улов — раньше физическая работа выметала из головы все мысли. Хосок молча делал свою работу, которой никто не просил и которой никто не был против; его руки были солеными от крови и китового мяса, а мысли пусты. Но потом он начал замечать на себе взгляды. Потом он начал чувствовать вину за то, что обременяет рыбаков своим присутствием. И вместо разгрузки улова Хосок начал бегать. Переезд он осилить не мог. Ему нужно идти в магазин. Недоеденная лазанья остается тлеть на столе, пока Хосок, суетясь, натягивает джинсы. Пассажирский катер отходит от причала через сорок минут. Хосок успевает за это время переодеться четыре раза. Он долго стоит перед зеркалом, проверяя каждую мелочь и приглаживая волосы. Надевает шапку. Берет пустой рюкзак и тканевые кульки, в который потом сложит продукты. Четверть часа ищет наушники. Хосок переступает через порог, и мир обрушивается на него, придавив к земле. От избытка кислорода у него темнеет в глазах. Хосок оседает на снег и зажмуривается. Он старается дышать спокойно, пока по телу проходит волна крупной дрожи. Потная майка липнет к спине. Боже, как ему страшно. Это происходит каждый раз, но к этому нельзя быть готовым. Хосок чувствует, как снег забивается под кеды, ошпаривает ладони, тянет в черные глубины. Ему не хватает воздуха. Хосок будто бы погребен глубоко под землей. Он пытается дышать, но не может. Он знал, что так будет, еще тогда, когда только приехал в этот дом. Хосок ненавидит внешний мир и то, что ему приходится жить. Снег обжигает его лодыжки. Хосок не глядя нащупывает в кармане наушники. Ему нельзя позволять ужасу поглотить его сердце, нужно просто переключить внимание. Он загнанно дышит, все также не открывая глаза и распутывает провода на ощупь. Не думать о том, что он вышел на улицу. Он справится с этим. Легкие дерет свежий воздух. Хосок вставляет провод в телефон, не с первого раза попадая в разъем. На глазах проступают слезы, а где-то внутри, глубоко и прочно сидит страх, что погружается в его сердце корнями, как во влажную землю, и растет в Хосоке плотно. Он судорожно вытирает ладонью глаза. Он хочет умереть. Он не может. Эта жизнь — желанная для него жизнь — создана для нормальных людей. Не для него. — И они все забывают про Кота! Каждый раз они говорят: «О, я смотрю Леди Баг». Но сериал называется «Леди Баг и Супер Кот», — лениво-возмущенная речь Юнги рождает в Хосоке облегченную дрожь. Он рвано выдыхает и прикрывает глаза, упираясь лбом в экран телефона. Ему нужно встать. — Им лень говорить полностью. И я понимаю их. Мне тоже лень, — голос Тэхена через наушники звучит не так размашисто. Хосок начинает представлять тупую картинку, как двое людей сидят на диване и спорят. Он слышит посторонний шум улицы, и это врезается в его воображение, трансформируя картинку. Снова гребанная улица. — Блять, — из горла вырывается хрип. Хосок пробует подняться на ноги, и его ведет в сторону. К черту улицу, пусть будет диван. Диван и открытое окно. Получается с третьей попытки. — У меня есть кое-что, что я бы хотел сказать всем этим людям, — Хосок добирается до забора, по щиколотку утопая в снегу. Калитка поддается с трудом, выбрасывая Хосока на дорогу. Он считает до трех, прежде чем поспешить к лодкам. — Вы ленитесь? Пошли нахуй. — Раскатал так раскатал. — Пошел нахуй, — Хосок оборачивается, замечая угол собственной крыши. Он сильнее затягивает лямки трясущимися руками. Его ведет по улице, не получается спускаться к порту ровно. В голове все еще стоит гул. Хосок представляет гостиную Юнги, думает о гребаных обоях и кофейном столике. — По моему, кстати, правильно говорить Кот Нуар. — Это кто так сказал? — Переводчики. — Я их не знаю, — остров маленький, поэтому идти до лодок недалеко. Хосок спускается по деревянной лестнице к причалу. Он замечает пассажирскую лодку в самом конце пирса. На кофейном столике стоит пепельница. — Значит, они не правы. — Звучит, как дешевая китайская мудрость. — Зато мудрость. — Очень дешевая, — Хосок ускоряется, подбегая к лодке. Доски причала гудят под его шагами. В наушниках слышится звон ключей. — Будешь чай? Боже, они пришли домой, думает Хосок, начиная представлять картинку заново. — Никогда у тебя не был, — говорит Юнги, бросая рюкзак на пол. У него трясутся руки, когда Хосок отдает за проезд рыбаку и залезает в лодку. Белый пол мокрый, и на нем остаются следы от снега и песка с ботинок. Хосок занимает свободное место, теснясь от других людей в самый угол. Его трясет. — Да, давай. — С малинкой? — С волосатой малиной? Нет, спасибо, — Хосок вытирает руки о джинсы и пытается отдышаться. Мотор рокочет, когда лодка отплывает от берега. Хосок проверяет, плотно ли сидит маска на его лице. С ней спокойнее. — Черный, зеленый? — Я передумал. Я буду кофе, — катер раскачивает на волнах, и Хосоку приходится сильнее держаться за поручни, чтобы не слететь. Он поправляет наушники и натягивает капюшон, спасаясь от ледяного ветра. Лодка набирает скорость, минув оградительную линию. — Тогда сделай сам. — Ты же сказал, что сделаешь. — Я тоже передумал. — Ты у Сокджина научился? — усмехается Юнги. В море слишком шумно, поэтому Хосок едва слышит его голос. Интересно, какой кофе он пьет. Если бы Хосок знал марку, он бы купил ее попробовать. Лишь бы не нескафе, думает он, нескафе это шляпа какая-то. — О да. Мы однажды остались наедине, и он рассказал о всех твоих тайных слабостях. Сказал, что ты боишься щекотки. Лодка подпрыгивает на волнах. Хосок крепко держится за поручень, и от холода не чувствует рук. Лучше бы это был автобус. Юнги фыркает: — Наглый срун. Не боюсь я щекотки. Берег Кюсю виднеется через десять минут. Суша встречает их мелким дождем. За это время Юнги и Тэхен успеют так сильно заговориться, что заваривают кофе только сейчас. Хосок прячет ладони в рукава куртки, когда они мерно въезжают в бухту, и представляет, как Тэхен и Юнги сидят сейчас в теплой квартире. Один наушник падает, и Хосок поправляет его. Он выпрыгивает из лодки, почувствовав под ногами твердый камень причала. До гипермаркета пешком минут десять. Хосок считает дыхание, стараясь не сбиться с ритма. Большая земля ощущается не так, как его маленький остров, хотя Кюсю ничтожный в сравнении с материком, на котором стоит Корея. — Он со мной не общается, — Хосок мысленно подбирается, слышит вздох в наушниках. — Твоя песня еще не готова… — осторожно напоминает Юнги, будто бы пытаясь что-то предотвратить. Но Тэхена, кажется, уже не остановить. — Дай сигарету. Хосок слышит, как бьют зажигалкой. Неприятное ощущение греет затылок. Он достает телефон и смахивает до графы слушателей. Сегодня их целый день двое, и Хосок невольно настораживается по этому поводу. Хосок чувствует — знает — так начинают разговор, который ему слышать нельзя. Но ни он, ни второй слушатель не собираются покидать эфир. — Не хочу говорить, пока у тебя это радио, — бросает Тэхен. Хосок различает напускное равнодушие в его голосе и понимает, что Тэхен тоже боится. Прости, думает он, отправляя телефон обратно в карман. Прости, но я не могу. Хосок хватается за перила и взлетает по каменной лестнице на дорогу. Ему нужно пройти вдоль шоссе через лес. Взгляд Тэхена ложится на его спину, жжет лопатки. Юнги заходит в телефон одновременно с Хосоком и видит количество слушателей. Все еще двойка. — Не волнуйся. В этом нет ничего такого, — ровный тон Юнги ползет по Хосоку дрожью. Он перебегает дорогу, чтобы не столкнуться с впереди идущим прохожим. — Сколько человек нас сейчас слушает? — Хосок напрягается, мысленно желая, чтобы Тэхен был тупее, чтобы ему не было до этого дела. Мимо проносится машина, но у Хосока такое ощущение, что он находится с ними на кухне. Он бы вряд ли понравился Тэхену, если бы они встретились. Он бы не понравился. О втором слушателе он не думает. — Не знаю. Забей. Впереди виднеется крыша гипермаркета, который был «слишком» для тихого побережья Кюсю. Хосок бредет вдоль дороги. — Ты рассказал ему, как обещал? — Тэхен говорит с вызовом, но в конце фразы что-то ломается. — Ты говорил ему о том, что его сталкерит малолетка? — Кажется, ты заплатил мне за мое молчание, — отвечает Юнги. Хосок слышит, как кто-то из них усмехается. — Ты боишься, что он сейчас может слушать? — ботинки утопают в старом снегу и грязи, когда Хосок подходит ко входу. Он останавливается перед стеклянными дверьми, пока работник в стороне гремит вереницей тележек. Это словно прыжок в бездну. Хосок помнит то время, когда ему нравились подобные места. Они приезжали в супермаркеты с матерью, ходили долго и под конец Хосок всегда брал себе шоколадное молоко. Кассы пикают и звенят, а в воздухе пахнет пластиковыми пакетами. Дрожь стоит внутри сердца. Хосок заходит. — Он не слушает. Голос Юнги в наушниках — как будто у затылка. Холодный и сухой. — Он однажды сказал мне, что никогда не зайдет сюда, — продолжает он, пока Хосок кидает рюкзак в тележку и катит ее ко входу. Он старается дышать на восемь счетов. Первые в списке: овощи. — Даже я заходил, — говорит Тэхен. — Я догадывался. — Я был удивлен тем, как ты живешь. Они кладут руки Хосоку на плечи, и у Тэхена рука горячая. Они продолжают идти так, пока говорят. — Правда?.. — Хосок слышит чужой смешок. — Да. Тебе действительно нечего скрывать, хен. Это поразительно, — Хосок взвешивает огурцы, приклеивая ценник. Это не поразительно. — Я бы не смог так. Тебе и не нужно, думает он, пока перебирает картошку. В восхищении Тэхена нет ничего здорового, потому что сам Хосок считает — Юнги есть что скрывать. Он просто делает это слишком хорошо. — Не думай об этом, — Юнги переводит тему. Его рука аккуратно сжимает тонкое хосоково плечо. — Ты такой, какой есть, Тэхен. — Я не понимаю, как ты это делаешь, — смысл слов смазывается в общем гуле супермаркета. Кажется даже сам Тэхен с трудом может разобрать, о чем он сам говорит. — Мне просто кажется, что все, что я могу сделать для себя и других — это быть честным, — после овощей идет молоко. — Понимаешь?

Montell Fish — talk 2 me.

Хосок пробует следовать чужому правилу. Быть честным. Честно говоря, он ненавидит, что в их местности нет доставки. — Быть честным, — Тэхен гулко хмыкает. — И где предел этой честности? Я не думаю, что он обрадуется, если узнает, что на его светлый лик дрочит малолетний пиздюк, — Хосок усмехается и берет с полки шесть пачек долгоиграющего молока. — Я не говорю тебе идти признаваться, — осаждает его Юнги, сжимая плечо Хосока чуть крепче. — Ты пишешь песню. Это хорошо. — Поганая песня. — Сейчас вылетишь отсюда. — Это моя квартира, хен, — Тэхен затягивается и Хосок представляет, как он выдыхает дым в форточку. Юнги бубнит что-то про то, что ему поебать. Кто-то из них вздыхает и хлопает второго по спине. — Я облажался. Хосок бы вряд ли понравился Тэхену, если бы они встретились. Он бы не понравился. Но это не мешает ему хотеть дать тонсену подзатыльник. Юнги прав, Тэхен еще не закончил песню. Юнги откашливается, чтобы наконец-то сказать: — Послушай… Юнги говорит очень долго. Он говорит про слабости и страхи. Говорит, почему он сам боится смотреть другим в глаза. Говорит о Тэхене, о том, что не остались незамеченными его старания и что однажды станет лучше. Так долго говорит о том, что ошибки — это нормально, что Хосоку начинает казаться, будто бы он видит Юнги перед собой. Они втроем сидят на кухне. Хосок доходит до последних позиций в списке, когда Юнги заканчивает. Они с Тэхеном проводят за разговорами час. Они курят в форточку и едят чипсы, пока Хосок берет себе с тем же вкусом и идет к кассам. Он смотрит в телефон и замечает, что второй слушатель покинул эфир. — Просто мы такие, — говорит Юнги. — Мы имеем право быть такими. Что-то рождается в Хосоке, нагреваясь за считанные секунды. По венам текут его слезы. Становится горячо и грустно. Невыносимо.  — …Не знаю, слушает ли он сейчас, — голос Тэхена возвращает Хосока в реальность. Он не готов был это слышать. Нет. Юнги говорил это не ему. Хосок молча пробивает продукты на кассе самообслуживания, и, нагруженный пакетами, вываливается на морозную улицу. Он проторчал в супермаркете несколько часов, и он жутко устал. Хосок бредет по улице вдоль дороги. До рейса обратно на остров остается полчаса. Юнги говорил это не ему.