белый белый день

— Всем привет. Это… сто восьмидесятый день Gloss-FM, о, боже. Я уже его ненавижу, — знакомый хриплый голос пробивает сквозь сон. Хосок не глядя тянет руку к телефону и делает звук потише. Юнги уже проснулся. Он сильнее зарывается в одеяло и позволяет себе дальше спать. Пару дней назад Хосок сдал проект, и теперь у него есть деньги на ничегонеделание. Он сквозь сон слышит, как Юнги чистит зубы. У него сегодня экзамен по физике звука в десять, у Хосока стоит будильник. Когда он просыпается в следующий раз, из динамиков звучит шум студентов. — Ебаная акустика. Я нихрена не готов, — Хосок трет глаза и смотрит в телефон, думая о том, что Юнги явно не помешает хороший дружеский шлепок по заднице. Кто-кто, а Хосок прекрасно знает, как Юнги готовился. — Реально? — Хуяльно, — чеканит Юнги. Хосок зевает и встает с кровати. Он ныряет в толстовку и надевает тапочки. Под ним скрипит паркет, пока он плетется в ванну. — Ну, у тебя есть еще сорок три минуты до начала, и за это время ты успеешь покурить и придумать что-то, что спасет твою шкуру от профессора До, — говорит второй, немного звенящий голос. Хосок думает о том, что, если бы он был там, он бы постарался успокоить Юнги, а не шутил бы плоскую хуйню. Юнги хмыкает что-то в ответ, но Хосок не успевает расслышать. Февральская сессия начинается неожиданно. Хосок выдавливает пасту и чистит зубы, пока Юнги повторяет билеты в курилке. Он много ругается, и Хосок подозревает, что из-за этого в повторении материала нет смысла. Юнги обреченно вздыхает, когда Хосок завязывает мусорный пакет и надевает кеды. — Блять… — он высовывается на улицу в толстовке и шортах, чтобы быстро вытащить мусорный бак на дорогу. Его недавняя вылазка в супермаркет не прошла бесследно — отголоски того приступа все еще лежали у Хосока на плечах. Его рвало полночи после возвращения и сейчас чуть не стошнило снова в сугроб. Сегодня вывоз мусора, и Хосока шатает, пока он как ошпаренный носится по свежему воздуху. Звенит будильник — на часах десять утра. Очередь Юнги наступает в двенадцать пятьдесят семь. Ему попадаются основы психоакустики и Морис Мартено. — Давай в столовку, — говорит Намджун, у которого звенящий голос. Капли дробью врезаются в крышу курилки. Экзамен закончился, и Юнги снова пошел туда. — Ага. — Сегодня на обед бобы? — Хосок открывает дверцу стиральной машинки и пихает туда одежду. Он выливает два колпачка нового кондиционера. — И суп из водорослей. Стиральная машина гремит на весь дом. Хосок ставит чайник и смотрит в окно. Сегодня погода милее, чем обычно, и местами даже проглядывает солнце. Но Хосоку больше нравится, когда пасмурно. В такие дни дома уютнее. К тому времени, как чайник вскипает, в телефоне уже слышатся звуки столовой. Юнги и Намджун на автопилоте желают друг другу приятного аппетита. — Как прошло? — Хосок поджимает губы. Думает об окне, о солнце. Наконец, Юнги отвечает: — Мне влепили трояк. Юнги знал все билеты. Но что-то произошло с ним во время экзамена, и впервые для того, чтобы полностью понять его Хосоку не хватало лишь слушать. Ему нужно было видеть. Он не мог. — Дерьмово, — отвечает Намджун, и Хосок раздражается — лучше ничего не смог придумать? — Забей. Все будет норм. Хосок шипит под нос ругательства. В последнее время он все чаще хочет раздавать друзьям Юнги подзатыльники. Удивительно, как Хосок, находясь за тысячи километров, может понять то, чего не может понять этот увалень, сидящий напротив? Юнги молчит. Хосок заваривает рамен, перемешивает. Съедает немного лапши и потом понимает, что Юнги молчит до сих пор. — Ты серьезно? — Юнги… — Я отчисляюсь. Я не могу больше, — Хосок застывает с палочками в руке. — Это ясно? Лучи солнца пробиваются сквозь окно. — Я просто не могу. Хосок смотрит на трещины в столе и чувствует холод улицы, который когда-то давно влили в него и оставили умирать. Ветер качает деревья, и кажется обещают потепление. Вновь воцарившееся молчание на том конце становится для него невыносимым. Хосок протягивает руку и блокирует телефон. В глубине коридора шумит стиральная машина. — Это сто восьмидесятый день Gloss-FM, — слышит Хосок первое, когда снова заходит в эфир. В графе слушателей тает уже привычная единица. Его не было здесь несколько часов. В груди щемит, когда Хосок думает о том, что иногда, очень редко благодаря ему, но все же Юнги говорит с пустотой. — Это сто восьмидесятый день Gloss-FM, — снова зачем-то повторяет Юнги. Его голос хрипит под снежными порывами ветра. — Дерьмовый день. Хосок трет лицо и тащит себя к постели. Он падает на кровать и заворачивает себя как можно плотнее в одеяло. Кажется, у него температура. — Как у вас там дела? — Юнги шмыгает носом, а Хосок хмурится. Он снова разговаривает с ним. Хосок не понимает, зачем. Он тянет руку к телефону, собираясь выключить эфир, но что-то мешает ему это сделать. — Надеюсь, лучше, чем у меня. Вылазка на улицу окончательно срубила его. Во рту зарождается вкус простуды, и Хосок едва держит глаза открытыми. Юнги снова с ним разговаривает. Ему так стыдно. Хосок рад, что Юнги не может его сейчас видеть. — Забавно было… — Хосок слышит, как скрипит снег под чужими шагами. Сейчас семь часов вечера, Юнги идет на студию. Его голос касается лба Хосока, как холодное мокрое полотенце. За окном стоит последний день февраля. Завтра настанет весна. Юнги шуршит микрофоном наушника. — Я устал, — говорит он. — У нас выпал снег и очень сложно идти. Хосок видит эти холодные снежные сугробы, которые тянут Юнги к себе. Он хочет, чтобы Юнги был рядом. — Через неделю у меня день рождения, — Хосок кутается в одеяло. Он знает. Он не помнит, когда, но Юнги как-то говорил об этом. Девятого марта. — Я понятия не имею, что буду делать. Юнги шмыгает носом и громко стучит ногами, отряхиваясь. Хосок слышит, как скрипит тяжелая дверь студии. — Здравствуйте. Шестая свободна? — тихо звенят ключи от шестой. В воздухе пахнет гарью минувшего экзамена. Хосок вспоминает о том, что Юнги собирается отчисляться. — Проходите. — Спасибо, — ковер заглушает чужие шаги. Юнги вздыхает, открывая шестую студию. Слышится щелчок выключателя. Хосок сонно моргает, под одеялом очень тепло. За окном шумит ветер. Последний день зимы ложится на Хосока тяжелым одеялом. Весна будет совсем скоро, но сегодня пока что еще очень холодно, у Хосока нет сил разлепить глаза. Ему кажется, что ему налили в голову горячий мед, и из-за этого ему так сложно дышать. В мышцах горит простуда. Хосок пытается вспомнить, есть ли у него лекарства. Юнги включает компьютер и настраивает аппаратуру. Он щелкает мышкой, что-то шепелявит себе под нос. Его голос обволакивает Хосока, и он зарывается в одеяло с головой. Динамики трещат от шорохов, после чего Хосок слышит: — Я написал кое-что. М. Вы можете послушать это сегодня. Но только сегодня, — Юнги усмехается. — И не смейте свалить отсюда. Хосок сначала не понимает, о чем говорит Юнги. Он едва не проваливается в сон, когда на том конце около минуты стоит тишина. А потом Юнги снова щелкает мышкой, и впервые включает свою песню. Он пишет музыку, думает Хосок, он действительно это делает. Болезнь забирает его окончательно, и его мысли путаются, связываясь в какой-то бред. Музыкальный орнамент сменяется другим, и Хосок тонет в чужих чувствах. Он слышит море, слышит Тэхена на кухне. Слышит, как Юнги рассказывал Хосоку, как он пытается развести огонь. Песня уносит его в далекий август, когда Хосок последний раз вышел на пробежку. Может быть, Юнги пытался запечатлеть в ней их молчание. Он точно болен, думает Хосок, горько хмыкая. Иначе бы в его голове не млели все эти глупые мысли. Юнги не знает о его существовании, не знает о нем ничего. И это хорошо. Иначе бы Юнги; но почему-то так хочется. Мелодия несет его дальше плутать по сознанию, и Хосок представляет, какой Юнги теплый. Как он носит большие толстовки, пьет кофе, а Хосок сидит рядом и ему уже тепло просто глядя на Юнги. Он представляет, как Юнги смотрит на него, и в его взгляде нет того, что есть у всех остальных. Звук становится громче, и Хосок понимает, что он заснул в чужой студии. — Эй… — Хосок открывает глаза, когда чувствует руку на своей макушке. Он видит взгляд Юнги — рассеянный из-за сбитого сна и нескольких суток работы. Они никак не могут закончить трек. — Ты уснул. Хосок трет глаза и садится на диване. — Давно? — у него хрипит голос после сна. — Где-то час назад. — Ого, — Хосок удивленно выдыхает, взглядом скользя по студии. Цепкий страх еще плещется в нем, обхватывает выше поясницы. Ему приснился страшный сон. Хосок смотрит на пачки из-под рамена и слышит, как Юнги щелкает мышкой. — Почему не разбудил раньше? — Я хотел, чтобы ты поспал, — ответ Юнги вынуждает Хосока смутиться. — Ты много работаешь. — Ты тоже, — говорит он. Юнги усмехается, разворачиваясь к нему. — Такова жизнь. Хосок поднимает на него затуманенный взгляд. Ему холодно после сна и он очень хочет тепла. Юнги взволнованно спрашивает: — Ты в порядке? — Можно я тебя поцелую? — Хосок не верит, что говорит это вслух. Но мягкий смех греет его плечи и заставляет неловко улыбнуться, потому что он вспоминает, что рядом с ним Юнги и Юнги любит его. Старший смеется и хлопает по своим коленям. Хосок вскакивает со своего кресла и юркает в чужие объятия, утыкаясь носом в теплую подмышку. Он закрывает глаза и дышит. Это был такой страшный сон. Он часто думал о том, что они с Юнги могли и не встретиться. Кажется, в таком случае жизнь Хосока была бы холодной, как песок на побережье зимой. Он жмется сильнее и вдыхает запах Юнги. — Кажется, ты хотел поцеловать, а не обниматься, — теплая усмешка ложится ему на голову. — Пошел ты. Юнги обнимает в ответ, устало прижимая к себе за спину. Он упирается подбородком в чужую голову и смотрит куда-то наверх. Хосоку всегда было интересно, о чем он думает. — Хен, — говорит он. — Да? Тот кошмар все еще лижет ему затылок, и ему страшно. Кажется, что и не сон вовсе. Но Хосок открывает глаза и видит чужое узкое плечо. Юнги гладит его по спине. У Хосока бегут мурашки и он подбирается, теснясь ближе. Он тает в чужих руках, прячет лицо в ямке ключицы, у Юнги светлая кожа, красивая крепкая шея, и он пахнет домом. Откуда-то изнутри поднимается волна жара, которая обнимает Хосока вместе с чужими руками. Ему так тепло и хорошо. Юнги сопит ему в шею. — Ты заболел? — спрашивает он, выдергивая Хосока из раздумий. Хосок тонет в объятиях и нежится, помогая Юнги залезть дальше под толстовку. Его ладони лежат на острых лопатках, ласково греют кожу. — Не знаю, — говорит он. Юнги фыркает: — Ты заболел, … Он не может сказать: «Хосок». Потому что Юнги никогда не произносил его имя. Хосок не знает, как оно будет звучать его голосом, и поэтому не может представить. Он не глядя нащупывает подушку и обнимает ее, чтобы было теплее. Музыка Юнги, такая живая и тихая — морские волны, которые накатывают на скалы и тяжелеет от них песок. Они касаются ног Хосока, обнимают лицо. Хосоку становится так спокойно и хорошо. Он засыпает, слушая рассказ Юнги об этой песне: — Она не совсем подходит под альбом, поэтому я думаю выпустить ее, как и-пи. А еще, — у Юнги ломается голос, но Хосок не слышит, потому что уже давным-давно спит. — Сегодня был последний день на Gloss-FM. Это было здорово, но мне пора идти дальше. Вы тоже идите дальше. С вами был Мин Юнги из Тэгу. На экране всплывает уведомление: «Прямой эфир завершен».