Чёрные яблоки

Душа у ведьмы была чистая. Сильная. Никем не замеченный он поднялся на заснеженный холм, на котором возвышалась крепкая молодая яблоня. Удивительная яблоня: выросла за считанные месяцы. На тёмных в сумеречном свете ветвях горели, как пожар, распустившиеся цветы. Он подошёл ближе, хрустя снегом. Сняв с ветки цветок, растёр красно-оранжевые лепестки между пальцев. К весне уже будут плоды... Странная яблоня, совсем как и та, чьи кости под ней покоятся. Он улыбнулся и сдул с ладони лепестки. Поднялся ветер, пахнущий так, словно кто-то просыпал банку со специями. Зазвенела, забулькала чья-то сила. Такая же необычная, сладкая, что была у Василисы. Он прислушался. Далеко звон раздавался, очень далеко. И как досадно, что с ним сейчас не было его Фионы. Она бы увидела. Что ж, значит позже. Всё равно найдёт. Ему осталось две души собрать, и тогда... Время людей подойдёт к концу. Он смахнул с рукавов лепестки, последний раз посмотрел на дерево, окинул безразличным взглядом белое надгробие и растаял в воздухе.

•

Весна — первая за много лет не приносит розовую смерть. Кривизина больше не кишит шипсидами. Хотя некоторые из них и остались, большинство уехало на родину. Мария была в числе последних. Она сказала: «Там от меня больше пользы. Нужно возвращать царству его былой вид». Елена, заручившись помощью обновлённого Совета смогла добиться освобождения невинно осужденных перевёртышей, перед этим отменив указ, который запрещал им жить в Лихонавии как свободным гражданам. Поэтому уже через пару месяцев Елена любовалась отчётом, который составил Варлей: «уровень преступности снизился...», «количество осиротевших детей стало ниже...», «в Саато переменились настроения». И Елена могла бы искренне улыбнуться. Жаль, что не помнила как это делается. Яблоня продолжала собирать вокруг себя народ. Они удивлялись. Сначала их изумляло то, как быстро дерево выросло. Затем дивились необычному цвету лепестков, теперь обсуждали выросшие плоды. — Мама, а разве яблоки бывают чёрными? Девочка дёрнула за рукав женщину с измождённым лицом. — Не бывают, Мила. Это ведьмина кровь их такими сделала. — Не просто ведьмина, — заговорил стоявший до этого в стороне мужчина. Он подошёл ближе, опираясь на трость. — Она ж дочкой Агнессы Ужасной была. Вот они и чёрные. Отравленные. — Да что вы? Быть не может... — А чего тогда птицы окаменевшие вокруг лежат? — мужчина указал концом трости на то, что когда-то и вполне возможно что совсем недавно летало. — Ох, и впрямь... — женщина засуетилась, хватая дочь за руку. — Пойдём, Мила. Мало ли чего... Елена не стала ничего говорить. Она продолжила стоять перед деревом, склонив голову, укрытую капюшоном. Её никто не узнавал. Никто не обращался. Никто не трогал. Хорошее чувство — покой. Окаменевшие птицы тоже выглядели спокойными. Елена дождалась, когда холм опустеет. Она сорвала с ветки чёрный плод. Пах он изумительно. Знакомо. Так пахли смуглые плечи Василисы. Её кожа, бархатная и отзывчивая. Елена помнила эти мелочи. Помнила и другие. Василиса грызла ноготь на большом пальце, стоило ей сильно задуматься. Она обожала сказки. Как-то призналась, что частенько перечитывает их. Она хотела стать следователем. О, Варлей бы точно это одобрил. Сказал бы что-нибудь витиеватое, но вдохновляющее. Он это умел. Елена увидела пролетевшую перед глазами жизнь, которая могла быть. И боль вернулась. Хотелось её заглушить, убавить, убить. Елена поднесла яблоко к губам. Она почти коснулась кожуры, как вдруг яблоко стало настолько холодным, что обожгло. Лоскавиц разжала пальцы. Плод упал, глухо ударившись о землю. Первая мысль была нелепой и полной надежд. С нею же Елена и обернулась. Вторая мысль принесла кислое разочарование. — С ума сошли? — спросил тощий длинноволосый юноша. Он смотрел на царицу с таким удивлением, что Елене стало неловко. — Неплохо. Хорошие чары. Парень подошёл ближе и шмыгнул носом. Потом вытащил из кармана венок жёлтых, почти рыжих одуванчиков и водрузил на ветвь дерева. — Они ненастоящие, — нехотя пояснил он. — Чары... Всё такое.. Но я знаю, что она любила их. Его взгляд замер в одной точке. — Ты знал её? — тихо спросила Елена, откидывая капюшон. — Василису? Она так долго не произносила её имя вслух, что языку стало больно с непривычки. — Да. Мы учились вместе, — юноша неловко кивнул. В его ухе закачались серьги. — Костя Щеин. — Не видела тебя на похоронах. — Я не пришёл. Не видел смысла. Елена присмотрелась к нему. — Тогда почему ты здесь? Костя спрятал ладони в карманы. — Пришёл попрощаться. Я уезжаю. Мама хочет, чтобы я продолжил обучаться шипсидскому колдовству. Он нахмурился, словно ему было неприятно говорить об этом. — Если ты не хочешь, ты можешь остаться, — предложила Елена. — Я смогу поговорить с твоей мамой. — Не стоит, — он нахмурился, потом его лицо разгладилось. — Но спасибо. — Не за что, — Елена немного помолчала, а потом добавила: — Тебе спасибо. Щеин мотнул головой, а потом опустил её, словно решив проверить состояние туфель. — Я не ради вас старался, — он резко поднял голову и вскинул взгляд. — Люди будут говорить много дурного. Вы единственная, кто может не позволить злым языкам осквернить её память. Он выдохнул и поморщился, глядя на дерево. — Ещё эти яблоки... Словно нарочно. Продолжая что-то бурчать, Костя развернулся и побрёл вниз. Потом он развернулся, будто желая удостовериться, что Елена не бросилась срывать новый ядовитый плод. Убедившись, что она этого не делает, он окончательно ушёл. Василиса была её сверчком. Теперь у Елены есть тишина. Тишина эта давит на затылок даже в самый многолюдный день. Тони в ней, тони. Расплачивайся за слабость и за всё, что сейчас лежит у ног твоих. Сверчки не уходят в спячку. Они умирают. Но, может, у них есть вторая жизнь? Может же? Пожалуйста, пусть... Елена положила ладонь на дерево. Там, под толстой шершавой корой, раздавалось плавное и мерное: тук-тук... Тук-тук. Стук.