live out loud.

На белом, слегка шершавом небе, рассыпались хаотичные мириады звезд. Они, частично собранные в плеяды, мерцают, словно озорные сестры. Каждая - по-своему красива и уникальна. Длинная полоса млечного пути пересекает бумажную вселенную, уходя в бесконечность. Минхо сам себе удовлетворенно улыбается, отмечая изящной кистью очередную яркую точку. Минуло уже двести семьдесят пять дней. Ровно столько звезд на его небе. — Зачем ты продолжаешь? Тихий, до боли измотанный голос вырывает из потока мыслей. Минхо оборачивается. Джисон медленно проходит в гостиную, со вздохом опускается на небольшой угловой диван, который, кстати, «страшный до ужаса, выкинуть бы его», и тут же тянется к гитаре, усиленно стараясь контролировать дрожащие руки. Минхо быстро, уже рефлекторно подлетает к нему с намерением помочь, но получает слабый толчок в грудь. — Я сам, черт возьми, могу до нее дотянуться. Ли на эту реплику лишь показательно закатывает глаза. Гитара ложится на худые коленки, а Минхо возвращается к холсту. — Я спросил, зачем ты продолжаешь их рисовать? Взгляд встречается с джисоновым, который смотрит, как обычно, неотрывно и пристально. Минхо хмыкает, заканчивает рисовать звезду и отодвигает от себя картину. — Ты сам попросил, а теперь ворчишь каждый раз. — Тогда я думал, что это шутка. — Я тоже. Джисон на это лишь еле заметно улыбается, размещая пальцы на струнах. Ли молча удаляется, спустя пару минут возвращаясь с клетчатым пледом в руках, который, на самом деле, тоже «колючий и некрасивый совсем». Также молча накидывает вещь на хрупкие плечи, присаживаясь рядом. Не спрашивает, холодно ли, потому что уже давно знает, что холодно всегда. — Ты снова будешь ее играть? — уточнять этот аспект уже вошло в привычку. — Хочу еще немного пожить вслух. Хан берет первые аккорды, а Минхо откидывается на спинку, оставляя руку лежать на его спине. Выученные наизусть строчки больно врезаются в голову. Он одной ногой в могиле, А я даже не знаю его имени. У него есть причина искать смысл, Но ему просто придется уйти. Джисон одобрительно кивает, когда Минхо начинает петь, и ненадолго прерывает игру, чтобы взять со стола блистер с таблетками. Горькое колесико неприятно щиплет язык, отчего парень морщится, принимая из рук Ли стакан воды. Хан с самого начала запретил себе привыкать к таблеткам. Пусть каждый раз будет, как первый. Он, вроде как, слышал, что у нормальных людей это называется «мыслить позитивно». На немой вопрос в глазах напротив он только кивает, возвращаясь к гитаре и без слов прося продолжать. Минхо поджимает губы и старается улыбнуться. Ты должен бороться за свою жизнь, Должен жить вслух, идти с гордо поднятой головой. Сделай шаг назад и переведи дух, ты должен верить, Что ты прекрасен и можешь отпустить это. Гитара замолкает, как и всегда, сразу после припева. Рука тянется к чужой впалой щеке и бережно, почти невесомо ее касается. Хан на этот жест прикрывает покрасневшие глаза, и, как учил врач, дышит на счет. Он откладывает инструмент в сторону и опускает голову на плечо рядом. Время, то неумолимо быстро летящее, то слишком медленно тянущееся, уже должно было определиться. У Джисона — Минхо, вот уже двести семьдесят пять дней фатальная бессонница, постепенно его убивающая, гитара и звезды, которые он по ночам считает на потолке. У Минхо — Джисон, мольберт с красками трех цветов, постоянные мигрени и дворовый кот, которого он зачем-то всегда подкармливает. — Ну что, спать? — Пошел ты, Хан-и.