live out loud.

Каждый вечер Минхо звонит Чонину, их общему другу, который «серьезный чувак и сразу скажет тебе, если я откинусь». У Ян Чонина второй курс медицинского, небольшая съемная квартира с запахом кондиционера для белья, подработка в кофейне неподалеку и друзья, ради которых он всегда будет сильным. Чонин приезжает ровно через сорок две минуты, покупает в магазине у подъезда две бутылки пива и трижды стучится. Минхо, открывший дверь, благодарно принимает бутылочный подарок и впускает ночного гостя. Ян, сбросив свои потертые красные конверсы, задает тот же вопрос, что и последние шесть месяцев. — Ушел? — Еще час назад. Джисон всегда уходит в одно и то же время. Чонин заглядывает в комнату и совсем не удивляется, когда видит появляющиеся под лезвием порезы. — Сколько их уже? — Привет. Я не считаю. — А Минхо считает. — Он и звезды считает. — Звезды считаешь ты, а он их рисует. Чонин закрывает дверь. Их диалог никогда не длится больше минуты. Он возвращается к Минхо, сидящему на кухне, и ставит на стол открытое пиво. Ли задумчиво смотрит на свои руки, а затем поднимает голову. — Он снова себя уродует? — Он не уродует, Минхо, — Чонин двигает к нему бутылку и садится напротив, подперев подбородок кулаком. — Он просто не хочет прекращать чувствовать. — Разве такая боль — нужное чувство? — Любое чувство будет нужным, если знаешь, что оно может стать последним. Воцаряется тишина, во время которой Ли отводит взгляд к окну и делает глоток из бутылки, сильно кусая нижнюю губу и подавляя слезы. Чонин говорит, что пойдет к Джисону и вернется, как обычно, через два часа. Минхо все это время смотрит на ночной город и сжимает пальцами прохладное стекло. Ему казалось, что боль, которая так сильно душила изначально, давно отступила. Мысли о смирении и принятии неизбежного крутились в голове каждый день, и на долю секунды возникало чувство, что все получилось, но с наступлением ночи эти мысли улетучивались у открытого окна, а в нос забивался резкий запах алкоголя. Глупо мириться с тем, что твой человек скоро уйдет. Так поступают лишь слабые. Вернувшийся через два часа Чонин сразу отвечает на привычные вопросы, что «да, дышит», «да, не разговаривает», и «да, он снова попросил почитать Шекспира», допивает за Минхо пиво, которое тот всегда оставляет, и разрешает плакать. У Джисона запрет на зависимость от таблеток, а у Минхо — на громкие слезы. Он плачет совсем бесшумно, сжимая зубами рукав растянутой кофты и пряча лицо в объятиях друга. Чонин в такие моменты не говорит ничего.