Ты моя вечность

Чимин знает, что по тонкому льду идёт прямо в пропасть под названием любовь. Идёт за широкой спиной воина, чувствуя себя самым настоящим мальчишкой, не думающим ни о чём другом, помимо чужой улыбки и его прикосновений. Таких неуверенных, но оттого прелестных, тёплых и нежных. Для Чонгука этот мужчина — сама нежность, красота и вся душа. В нём всё его сердце, все мысли и желания. Он готов весь мир ему отдать, не зная даже, что для Чимина именно он и есть весь мир. Длинные пальцы мягко прокручивают серебристые волосы на чёлке пытающегося почитать книгу Чимина, отвлекая и вызывая трепет в груди. — Мне нравится эта твоя причёска, — улыбается Чонгук, не выдерживая и скользя пальцами ниже по мраморной коже, ведя ниже одними подушечками, застывая у уголков губ. Они сидят под цветущим, раскинувшим свои могучие ветви персиковым деревом, облокотившись о его ствол. Нежно-розовые цветочки так красиво окружают их, точно кокон для них создавая, окутывая необычайно сладким цветочным ароматом, от которого голова идёт кругом. Но, видимо, совсем не аромат в этом виноват. Чонгук близко. Настолько, что Чимин чувствует его дыхание на своих непроизвольно приоткрывающийся губах. Сердце нездорово колотится в груди, сдавливающейся под давлением тяжёлых чувств, которые сдержать пытались. Но ведь бессмысленно сдержать то, что так очевидно видно. — Можно поцеловать тебя? — Зная тебя, ты даже при моём отказе это сделаешь, — хрипит мужчина, а сам к нему поддаётся. — Конечно, — усмехается тот, взяв его лицо в свои ладони. Последний барьер разрушен — сперва лёгкое, почти невесомое прикосновение губ к губам, одно дыхание на двоих. После стремительно нарастающая чувственность заставляет их вплотную прижаться друг к другу. По телу дрожь и оцепенение в ногах — если бы они стояли, то точно земля ушла бы из-под ног. Два сердцебиения сливаются воедино вместе с этим блаженным поцелуем. Это сладостный плен, из которого не выбраться, а никто из них и не собирается этого делать — вместе растворяются в беспредельности покоя и чувств этого момента. Чонгуку кажется, что он целует тончайшие лепестки лилий. И язык углубляет мягко, не напористо, боясь навредить их хрупкости. Чимина точно целуют тёплые лучи солнца, лаская и лелея, переполняя своей теплотой. Души их, переплетаясь в танце весеннего вальса, куда-то улетают, оставляя тела сливаться в невольном плену. Они до самого вечера лежат на скомканной траве под тем персиковым деревом, обнимаясь и перешептываясь, оставляя поцелуи-бабочки друг на друге: на тыльной стороне ладони, на шее, висках и губах. Чимин так и засыпает на груди юноши, окутанный ласковой тёплой любовью. Вместе с ним и улыбающийся, сияющий изнутри счастьем Чонгук проваливается в царство сна, оставив поцелуй на его макушке перед тем, как опустить туда свою голову. — Ну скажи, скажи, скажи, — дует губы молодой воин, наглым хвостиком весь день преследуя мужчину, которого попросили помочь проконсультировать насчёт трав в столице. Что выглядит весьма комично: неугомонный ураган рядом со спокойным божеством. Один в брюках и свободной рубахе с одноручным мечом на поясе, а другой в традиционном кимоно с корзинкой растений. И это-то в самом центре города, на рыночной площади. — Зеха! — шикает на него тот, когда юноша выхватывает из его рук ту самую корзину, поднимая высоко над своей головой. — Не отдам, пока ты не скажешь, сколько тебе лет на самом деле, — хмыкает Чонгук, выпячивая могучую грудь вперёд, вздёргивая подбородок. И действительно наслаждается прищуренным взглядом мужчины, тем, как он пытается в прыжках достать своё. А после в лисьих глазах проскальзывает хитрый блеск. Чонгук опомниться не успевает, как у него из рук пропадает корзинка, а Чимин уже благодушно продолжает путь. — Это нечестно, — бурчит младший, но тоже не уступает в хитрости и подбегает к нему, обнимая сзади, утыкаясь лицом в его шею и беззаботно смеясь при этом, даже без взгляда зная, какое сейчас лицо у Чимина. — Т-ты с ума сошёл?! Люди же смотрят… Но его уже тащат в таком положении в маленький дворик между домами, пряча от посторонних удивлённых взглядов. А уже там, прижав к стене, глубоко целуют. Чонгук придерживает его за шею, поглаживая гладкую кожу пальцами, языком переплетаясь с чужим, поддавшимся чувственному напору. — Ну и плевать, — горячо шепчет в приоткрытый рот он, оставляя очередной поцелуй в дёрнувшийся нос. — Пусть смотрят — уже через мгновение они забудут об этом, а мы всё так же будем любить друг друга. Я хочу каждую секунду быть рядом, каждый твой вздох ловить, слышать каждый стук твоего сердца. — Оно и так бьётся для тебя одного, — расплывается влюблённой улыбкой Чимин, взяв его ладонь и опустив на свою грудь, где под рёбрами в подтверждении слов сердце сходит с ума. — Ты такой беспечный, тебе всё сходит с рук и жизнь ты воспринимаешь совсем легко… — Если всё усложнять, каждый раз загибаться под хаотичными мыслями, не видя красок жизни, не наслаждаться моментом, то так и жизнь подойдёт к концу, — Чонгук сжимает кимоно на грудной клетке мужчины, прислоняясь своим лбом к его. — Я хочу любить тебя, хочу дарить тебе улыбку и счастье, а не тревожиться о надуманных сложностях. Невозможно сдержать эмоции внутри, все те чувства к этому мальчишке никак не умещаются в разрывающемся от их силы сердце божества, которому точно за всю вечность впервые открыли глаза. — Мне кажется, я родился заново, когда только встретил тебя, Чонгуки, — с особой нежностью произносит он, привставая на носочки, чтобы накрыть его губы своими, оставляя сладость прикосновения. — Значит, тебе десять годиков? — хихикает юноша, внезапно подхватывая ойкнувшего Чимина на руки и начиная кружить его. — В таком случае мне надо заботиться о тебе, такой малютке, буду всегда носить тебя на руках. — Дурачок, — тот поддерживает его смех и перемещает ладонь выше на его щёку, склоняясь и целуя в висок. — Мой. Мой дурачок. Люблю тебя. — Я люблю тебя сильнее, — прикрыв глаза и мягко улыбаясь, шепчет Чонгук, крепче прижимая к себе своего возлюбленного. Юный воин почти каждый день приносит цветы Чимину. Так внезапно появляется под его окном, когда тот читает книгу, сперва выставляя цветочек Плачущей лилии, а после и сам появляется с широкой улыбкой на лице. За неделю собирается целый букет в керамической вазе, который божество аккуратно поправляет, пока его не обнимают сзади, уложив подбородок на его плечи. Они любят подолгу танцевать без всякой музыки или повода, просто кружиться в объятиях друг друга и целоваться под полной луной. Мужчина убирает розовые лепесточки со светлых волос лежащего на его бёдрах Чонгука под персиковым деревом. Переплетаются пальцами и беседуют часами напролёт. Обо всём и ни о чём. Попросту наслаждаются друг другом, утопая в этой преданности друг к другу и чувствах. Божество Хару впервые за свою бесконечность считает каждый день. Он замечает, как пролетают недели, а за ними месяца. Как сменяются поры года, когда хоть и бесснежной, но холодной зимой Чонгук в соплях и ознобе лежит в его постели, с ложки кушая горячий суп. — Как ты умудрился заболеть, балда? — по-доброму бурчит Чимин, трогая его горячий лоб и больше натягивая на него одеяло. — Ты ведь из Алькии! — Это всё климат, — только и дует губы тот, позволяя себе расслабиться от работы-патрулирования территории и защиты от атак монстров местных жителей и наслаждаться заботой своего любимого. А уже через год Чонгук полностью переезжает в одиноко стоящий в горах домик, в котором, напротив, исчезает ощущение тоскливого одиночества. Каждую вольную минуту хочется посвятить другому. Сливаться не только сердцами днём, но и телами ночами. Громкие поцелуи и горячие касания — они не могут насытиться друг другом, надышаться. Чимин, наконец, понял, почему обычные люди спешат всё успеть, бояться потерять момент и посвящают всех себя своим близким — рядом с ними время летит несправедливо быстро. Он поражается, совершенно случайно осознав, что прошло целых пять лет, когда они праздную двадцати пятилетие Чонгука. Пять лет, наполненных безумной любовью, трепетом и теплом. Пять лет, что обычно для божества длятся в пять секунд, а теперь же полны воспоминаний, эмоций и особенных моментов. Пять лет, что были насыщенны на чувства больше, чем за тысячи. — Мой взрослый мальчик, с днём рождения, — широко улыбается Чимин, тыкая притворяющегося спящим возлюбленного в нос, подлезая к нему ближе под одеялом. — М-м-м, мне полагается ещё пять минуточек сна? — сонно мямлит он, зажёвывая улыбку, медленно обволакивая его руками. — Сколько пожелаешь — пойду приготовлю завтрак. — Нет, лежи со мной! — по-детски ноет тот, никуда от себя не пуская его, обхватывая его ещё и ногами. Обречённые на истинную любовь сердца будут продолжать любить, не смотря на ссоры, недопонимания и преграды. Многое было за прошедшие годы, но вместе, рука об руку, разделяя печаль и радость, безмолвные и страстные ночи, солнечные и дождливые дни, они всё так же верно любят друг друга всей душой. И втайне, покрытой звёздной тихой ночью, у того самого древнего дерева, они обручились. Обменялись золотыми кольцами, обрамлёнными узорами лилий, их любимых цветов, и словами вечной любви, о которой нет смысла говорить — они это чувствуют. А это дороже слов, когда два сердца бьются в унисон. — Любовь моя, это тебе, — Чонгук приносит удивительной красоты цветок Плачущей лилии, распустившейся самым первым в этом году, оставляя поцелуй в серебристую макушку. — Чонгук, солнце, где ты только нашёл его? — вскидывает брови тот, растягивая губы в широкой улыбке, прокручивая в руках тонкий стебелёк. — И ты сегодня рано, всё в порядке? — Эта одна красавица распустилась специально для тебя одного, — усмехается воин, откладывая свой меч. — Конечно, просто немного устал, всё хорошо. Пройдёмся вечером? — С удовольствием. Их прогулки становятся всё короче или ближе к дому. Чонгук покидает свой оборонительный пост воина, больше времени проводя дома со своим любимым. Но не теряет форму, на заднем дворе ежедневно усердно тренируясь — держать меч становится сложнее. — Не переусердствуй, — обеспокоенно хмурится Чимин, опуская ладонь поверх его шершавой, забирая рукоять из ослабленных рук, помогая ему, тяжело дышащему и качнувшемуся от усталости, сесть на лавку, бережно придерживая. — Давай будем делать перерывы в несколько дней, хорошо? Тебе нельзя совершать такие нагрузки, — Прости, — виновато улыбается мужчина, с нежным трепетом оглаживая его щёку. — Не переживай, прошу. — Тебе не за чем извиняться, солнце моё, — жалобно ломает брови Чимин, целуя его в уголок губ. — Я просто буду ещё больше приглядывать за тобой. Глаз с тебя сводить не буду, ясно? — Не своди, — лицо напротив расплывается в сияющей улыбке, абсолютно той же, как и в первый день их встречи. — Мне только в радость, когда такое прекрасное божество приглядывает за мной, да, Хару? — Зеха, Зеха, Зеха, ты ничуть не изменился: всё такой же вредный ребёнок. Вздыхает он, как его трепетно целуют, продолжая вместе с ним улыбаться уже в этом ласковом поцелуе. Какая же страшная правда — человек не видит того, чего так старательно избегает. На протяжении всех пятидесяти лет, в которых каждый день стал особенным, сохранился в воспоминаниях и в сердце самой родной ценностью, Чимин избегал нечто необратимое. Старость. Будучи всегда рядом с Чонгуком, разделяя с ним рассветы и закаты, смены пор года, он не замечал формирующиеся морщины, седеющие волосы и хрипящий голос. Для него он был всё тем же самым красивым юношей с прекрасной улыбкой, горящими глазами, очаровательным смехом: самым любимым. И в последнее время совсем не оставляет слёгшего в постель Чонгука одного, смахивая предательски наворачивающиеся на глазах слёзы каждый раз, когда отходит за чаем или едой для него. Со всей осторожностью кормит его, хотя тот и фыркает в возмущении, говоря, что не немощный старик и сам может поесть. Даже так, своими шутками и этим тоном умудряется рассмешить бедного Чимина, кусающего щёки изнутри, чтобы не ощущать той жгучей боли в груди. Так невыносимо страшно. Чимин безумно боится, потому и каждую минуту проводит рядом с любимым, гладит морщинистые руки, оставляя поцелуи на тыльных сторонах ладоней, пока тот прислоняется головой к его плечу. Он не помнит всей своей вечности до появления Чонгука, до того момента, как встретил маленького, шустрого мальчика в заснеженном лесу, смеющегося заразительно и звонко. Зато каждое мгновение вместе с любимым юношей, своим статным супругом, из прошедших пятидесяти лет греет душу, лелеет обливающееся кровью сердце. Для божества все эти годы были всем его смыслом, всей его настоящей жизнью, в которой он любил и был любим. Чимин с первыми лучами солнца спешит отправиться за букетом распустившихся лилий для Чонгука, пока тот ещё спит. И только-только возвращается, как понимает, отчего так тревожно было всю бессонную ночь и всё утро. Некогда прославленный сильный воин в полусидящем положении обращает свой тусклый взгляд почти что стеклянных, незрячих глаз в окно, на излюбленные высоты гор, где в свободном полёте кружатся птицы. — Послушай, Чимин, — тихо и болезненно хрипит он, но на лице его умиротворённая улыбка, — я не очень хорошо себя чувствую… — Ч-Чонгук? — голос мужчины дрогнет, в горле встревает колючий ком. — Хотел бы я ещё хоть раз увидеть наше персиковое дерево. — Солнце моё, конечно, давай отправимся туда прямо сейчас, — он заметно дрожит, букет цветов отчаянно сжимает, пытаясь так же улыбнуться ему в ответ. — Всё в порядке, любовь моя, — Чонгук поворачивает к нему голову, по осунувшимся щекам катятся маленькие слёзы, но улыбка, пускай и горькая, украшает пересохшие губы. — Просто обещай, что я всю твою вечность буду лежать под его розовыми цветками. Букет точно мгновенно завядших и потерявших всю свою красоту Плачущих лилий падает на пол из трясущихся рук. — Ты… ты моя вечность, Чонгук! — срывается чуть ли не на крик он, подбегая к нему, чтобы взять старческое лицо в свои ладони, вытирая его дорожки слёз. — Ты знаешь, как сильно я тебя люблю? Невозможно никакими словами описать это — ты весь мир, ты всё моё на этом свете, моё солнце, моя весна, мой супруг, мой Чонгук, мой Зеха… Я люблю тебя, люблю, люблю… — Не плачь, прошу, не плачь обо мне, — еле выдавливает из себя Чонгук, даже не в состоянии обнять его в последний раз. — Я ведь прожил такую счастливую жизнь, благодаря тебе — спасибо... спасибо... И я буду каждый раз перерождаться в наши любимые цветы, чтобы всегда быть в твоих руках и стоять на твоём подоконнике… Х-хочу немного поспать… Мужчина только судорожно головой кивает, задавливая в себе рвущийся болезненный рёв, сдирающий глотку в кровь. Понимает — тот больше не проснётся. — ...люблю.. — едва уловимое, почти неразборчивое, зато столь искреннее, и Чонгук засыпает с безмятежной тенью улыбки на губах. Чимин пугается не собственного громкого всхлипа, а последовавшей за ним тишины. Ни он, ни Чонгук не дышат. Разница лишь в том, что сердце мужчины продолжает биться. Пускай и разорвавшись на части в безумной агонии, разбив собой клетку из рёбер, норовя вырваться к тому, кого продолжает обнимать. Рот его раскрыт в немом крике, глаза донельзя расширены, из них неустанно текут слёзы — он ничего не видит, не чувствует, не слышит. Чимин не здесь, не ужасно рыдает навзрыд, раздирая горло и срывая голос, безысходно вжимая в себя безжизненное тело своего погасшего солнца — он сейчас вместе с ним бежит по цветущим полям, будучи так быстро пойманным, в излюбленной манере поднятый на руки под бёдрами, кружа в тёплых лучах и приятном ветре. — Спи с-спокойно, м-мой мальчик… — в слёзной икоте заходится мужчина, продолжая судорожный громкий плач, ощущая, как собственная душа будто бы покидает его: наверняка ведь она летит вслед за той, с которой переплела их некогда судьба. Божество Хару всю ночь лежит подле возлюбленного, содрогаясь в уже безмолвных слезах, так крепко, так отчаянно обнимая его, жалостливо скуля и продолжая беспомощно звать его по имени, шепча ему обещание в воздух, которое не успел произнести. И впервые примеряет на себе траурное чёрное одеяние, выделяющее бледноту впалых щёк и опухшие глаз, потерявшие весь свой мир. Только оранжевый шарфик на его шее никак не вяжется с горестью утраты, но он хранит в себе тепло и запах Чонгука. Чимину кажется, что тот вот-вот придёт, как всегда, неожиданно, обнимает его сзади, навалившись всем телом, и поцелует в висок. Однако холодная каменная плита у ствола персикового дерева пронзает изнеможенное сердце. — Почему вы, люди, так хрупки? Вам дано так мало времени и так много всего пережить, испробовать, почувствовать, и столько тратят его на страхи и сомнения — но ты ведь берёг каждое наше воспоминание и наслаждался этой жизнью, нашей жизнью, да, Чонгуки? Он обессиленно падает на колени, вжимая голову в плечи, больше кутаясь в шарф, как будто обнимающий его так же ласково, как и любимые руки, нежность которых он никогда не забудет. А солнце вдруг пробивается из-за хмурых туч, освещая своими нежными лучами блестящие от влаги щёки божества, поднявшего взгляд вверх. Розовые лепесточки так красиво переливаются и срываются с веток от дуновения ветра, кружа в вальсе вокруг пытающего вытереть слёзы мужчины. — Хочешь, чтобы я улыбнулся? — вот только плакать он начинает пуще прежнего, но растягивает губы в дрожащей улыбке, щурясь от засветившего ярче солнца на небе. Чонгук будет его вечностью так долго, пока солнце светит над головой. А на могиле расцветает от пролитых божественных слёз лазурный цветок Плачущей лилии.